Текст книги "Грибной дождь для героя"

Автор книги: Дарья Вильке

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 9 страниц)

«Витька!» – вдруг вспомнила Ринка и похолодела.

Про него-то она и забыла.

А потом – сорвалась с места и, не чувствуя под собой ног, забыв, что сверху остро хлещет градом, по плечам, по затылку, жестоко бьет по спине, понеслась к Женькиному участку.

«Он живой? Ему, небось, больно и холодно? Как же я забыла?» – горячо стучало в висках, хотя на улице стало прямо как в холодильнике.

Ринке казалось, что она бежит целую вечность и чем больше она старается, тем больше не успевает.

Лес навис над головой, казался больше и страшнее – то ли от грозового черного неба, то ли просто от страха, от которого подводило живот, страха, что не успеет.

Ринка споткнулась, вбегая в калитку, почти проехалась голыми коленками по острым камешкам гравия приземлилась на ладони – и не приземлилась даже, а просто коснулась земли легонько, оттолкнулась от нее в стремительном беге и затормозила за крыльцом.

Витька был, конечно, тут – куда бы он один делся?

Он поднимал руки беспомощно – как раненый зверь, лишившийся последних сил, – старался прикрыть ими голову, спрятаться, отмахнуться от огромных градин. Он мычал – жалко, утробно, будто ребенок, которого незаслуженно обидели. А равнодушный град хлестал, бил белые ладони, оставлял на толстых запястьях красные следы, барабанил по голове, по ушам в веснушках.

Раньше Ринка боялась подойти к нему близко, а теперь забыла про все и только думала – сможет ли перетащить его через дорожку, туда, под крышу крыльца, где сухо и не сыпется на голову острый лед.

«Подожди, сейчас, Витька, сейчас, потерпи». – Она положила его руку себе на плечо, та соскальзывала, потом другую, взвалила на спину, будто огромный синий трикотажный рюкзак.

Ринка никогда еще не таскала таких тяжестей. Витька был тяжелый – очень тяжелый, – он бессильным живым грузом давил к земле, грозя свалить Ринку с ног, мычал громко, тревожно, будто боялся тоже, что она его уронит.

«Главное – не упасть, не упасть», – думала Ринка и делала маленькие, микроскопические шажки к крыльцу, а в лицо било ледяным градом, наотмашь.

Еще, еще один шаг! Ноги свинцовые, кажется, что от усилий, от тяжести сейчас лопнут глаза, оторвутся руки, она упадет без сил. Но она не может упасть – потому что на спине у нее Витька, которого во что бы то ни стало надо донести до крыльца.

Еще шажок – и Витька огромным мешком скользит куда-то в сторону. «Все пропало, – мелькает в голове у Ринки. – Как же я его теперь подниму?»

Он все падает и падает, и кто-то подхватывает его и говорит Бабтониным голосом:

– Рин, держи за ту руку.

И она держит – и они тащат его уже вместе, теперь намного быстрее, Бабтоня уверенно несет Витьку, будто он и не тяжел вовсе. Ступенька, еще одна – и лавочка, куда Витька плюхается обессиленно, словно он сам дошел до дома, и жалобно мычит.

Бабтоня пригладила совершенно мокрые, ставшие мелкими-мелкими кудряшками волосы и выразительно посмотрела на Ринку.

Они стояли молча, пока не кончился град – так же внезапно, как и начался.

Двадцать шестое июня.

Дневник, когда ты читаешь про волшебство в книжке или просто мечтаешь о нем, засыпая под летний дождь, то представляется, как же хорошо будет, случись в твоей жизни чудо. А когда оно подходит близко-близко, то страшновато. Так, что и проверять уже не очень-то и хочется. Потом все оказывается таким же обычным, как завтрак, обед и ужин. Вызвала Бабтоня град – а будто так и надо.

Женька прибежала вся испуганная, и глаза у нее были как блюдца. Но потом она увидела, что мы увели Витьку на крыльцо, и перестала бояться.

Вечером я пять раз пересказывала Рудику, как все было. А Женька закатывала глаза и говорила: «Это что теперь, если мне приспичит полить сад, нужно просто попросить Бабтоню помыть окна?»

Вот ведь и вправду непонятно, что теперь делать с этими чудесами – просить Бабтоню варить варенье, чтобы вечером подольше погулять под звездами? Вкручивать лампочки, чтоб полюбоваться на радугу? Глупо как-то.

Я даже спросила у Бабтони: «Как так получилось, что ты погоду меняешь?»

«Не знаю, – сказала она, – получается как-то, а почему – кто ж его знает». А Женька сразу пристала: «Я, – говорит, – у вас буду просить солнышка, можно?»

Бабтоня сделалась серьезная-серьезная и сказала: «Нет, миленький. Я вот думаю, такими вещами играть нельзя». И я догадалась – для Бабтони это как для меня громкая тишина. Как дождь и снег – вот вроде и идет, а как к этому относиться – не знаешь. Оно не плохо и не хорошо – просто так.

На чердаке, потом уже, я нашла старинную шкатулку – она открывается запросто, ключа не нужно. Шкатулка пахнет табаком и вишневыми косточками, наверху у нее две створки, как большие двери, вроде тех, что в каждой комнате дворца Кусково, куда мы ходим гулять с Бабтоней и Ритой осенью. Внутри – много-много старых фотографий. Они стали совсем желтые, с заломанными уголками, со странными пятнами. А на них – офицеры в гимнастерках и галифе, совсем как в старом кино про войну, еще люди с какими-то аппаратами, в огромном поле, за горизонт. И дети – в пальтишках и шапочках, на каруселях, или просто стоят с медвежонком в руках. Я почему-то подумала, что некоторые девочки очень уж похожи на маленьких маму и тетю Маняшу – только откуда они бы тут взялись?

Еще я все думаю и думаю вот про что. Когда в прошлый раз приезжали мама и папа, я слышала, как они разговаривали – ну про санаторий там, про разное. Мама все говорила: «Нет, ну это все-таки такой груз – оставлять на маму детей на все лето, она же все-таки в возрасте». А папа повторял свое любимое: «Вот ведь в чем тут штука, пойми ты – нашим старикам это нужно больше, чем внукам. Мы их занимаем, чтобы у них появился смысл жизни».

Что же это получается – Бабтоне больше нужно быть со мной и Ритой, чем мне с ней? И как понять – кто кому больше нужен? Тетя Маняша всегда спрашивает – кого ты больше любишь, маму или папу? А я не знаю, что ответить. Я просто убегаю от ее противных вопросов и делаю вид, что мне очень срочно нужно к Рите или там к Бабтоне. Она вообще странная, тетя Маняша. «Дети – это маленькие паразиты, – любит говорить она. – Сидят у тебя на шее и сосут все соки». Хотя у самой тети Маняши детей-то и нет – но она знает все лучше всех про их воспитание. И почему все считают, дети – это кто-то маленький, несамостоятельный, за него нужно все делать? А потом как школу закончит – так сразу и взрослый, разбирайся, как знаешь. И я точно знаю, дети – тоже самостоятельные люди, а никакие не паразиты. Как-нибудь я тете Маняше это докажу.

А вот кого люблю больше – маму или папу – я и вправду не знаю. И как измерить, где любишь больше, a где меньше?

Вот, к примеру, маму я люблю так, что можно утром забраться к ней в постель и, пока она еще спит, смотреть, как на солнце оттаивают стекла на лоджии, или там, если в школе все плохо, прийти и уткнуться ей в плечо, а она погладит по голове – и снова все будет хорошо. А папу я, допустим, люблю по-другому, с ним можно поиграть в бадминтон и в цирк, и постоять около стенки на голове, и сказать ему небрежно: «Пап, а у меня по литературе пятерка», – и он будет одобрительно кивать, как будто это самое важное в жизни, пятерка по литературе.

Еще она спрашивает, за что я люблю Бабтоню. Это вообще. Некоторые взрослые все-таки иногда такие глупые. Почему вот, интересно? Я ее люблю – и все тут.

Глава пятая
Степное эхо

Папа у Рудика красивый и непутевый. «Да, непутевый» – так говорила про него Бабтоня.

Ринке нравилась его лысая, бугристая, похожая на грецкий орех голова, загорелое до красноты, как у индейца, лицо и вечно прищуренные, будто дядя Дима внутри себя все время улыбался, глаза.

Проходя по улице, Рудиков папа казался сошедшим с экрана телевизора облысевшим Трубадуром – джинсы-клеш, рука большой ладонью рассекает воздух, парусом помогая преодолевать метр за метром, и кажется тогда, что он плывет яхтой по улице, а не идет.

Иногда дядя Дима словно испарялся – вот вроде бы он и был на даче, а нигде не показывался. И тогда Ринка смутно догадывалась, что это как-то связано с его «непутевостью».

Вот и сегодня дяди Димы нигде не видно. Ни когда они с Рудиком засаливали поганки – «Ты не умеешь, – кипятился Рудик, – нужно укроп и вишневый лист, ну откуда у тебя, типтого, только руки растут?» – ни когда лазили за Рудиков маленький дом, посмотреть жаб, которые поселились в канаве.

Вечером Бабтоня велела:

– Ноги мыть!

И никакого спасения нет. Что за издевательство – заставлять детей мыть ноги вечером? Вот когда под пятками стелется мягкая трава, колется дерн, щекочет забравшаяся между пальцами мягкая пыль и перекатываются гладкие камушки – это жизнь. А тут будь добр набрать полтаза дождевой воды из бочки, нарвать пучками трав и оттирать в холодной воде жесткие пятки, которые кажутся закаменевшими навсегда.

Скамеечку, на которую нужно садиться мыть ноги, Ринка ставила около дома-кухоньки там, где было видно крылечко синенького дома Рудика с чуть уже покривившимися ступеньками – не специально ставила, а просто так.

Рудик сидел на ступеньках.

Ринка терла жесткой травой пятки, и ей казалось, что они тоже становились зелеными и ни капельки не чистыми.

Рудик все сидел.

– Ты чего сидишь? – крикнула ему Ринка.

– Просто. Гуляю, типтого, – неохотно отозвался Рудик и отчего-то отвернулся.

Ринка нехотя засунула ноги в кеды – дневная свобода тут же улетучилась, – выплеснула воду под вишню, отнесла тазик в кухню, попила чаю. Вечерело – солнце апельсиновым боком, уже почти завалившись за горизонт, просвечивало сквозь листья яблонь, казавшихся в наступающих сумерках почти черными, как фигурки в театре теней. Рудик все сидел на крылечке – съежившись, став совсем маленьким.

«Странно, – подумала Ринка. – Может, он заболел? Почему не идет в дом, не зажигает свет?»

Она легко перепрыгнула канаву – будто наизусть зная в вечернем сумраке, где ее берега, – и подошла к Рудику.

– А чего спать не идешь?

Было уже почти темно, но она догадалась, что он быстро взглянул на нее и снова отвернулся.

– Так. Воздухом свежим дышу. Хочется мне.

Не сказал, а буркнул.

– А ты иди, спи давай.

Ринка помялась, посмотрела на ничейный курятник – он выглядел светлой елочной игрушкой, кукольным домиком, светящимся изнутри в летней ночи, – вздохнула и пошла к дому. Два раза остановилась, оборачиваясь – Рудик все так же, съежившись, темной кучкой сидел на ступеньках.

Бабтоня вынырнула откуда-то из прихожей: «Ну наконец-то, не прошло и года!»

– Баб! Там Рудик сидит. Ну на ступеньках дома своего. Давно уже – и в дом не идет.

Бабтоня внимательно посмотрела на нее.

– Ты пижаму надевай – а я сейчас приду, – пообещала она и, словно нырнув в темноту, переступив границу, которую начертил на траве желтый свет из окон террасы, превратилась в полуночно-синюю тень. Ринка, конечно, не пошла надевать никакую пижаму, а напряженно всматривалась в темноту – вот Бабтоня дошла до края участка, вот переступила канаву, будто той и не было, вот подошла к Рудику и тяжело опустилась рядом с ним на ступеньки.

Как бы Ринка хотела услышать – хоть чуточку – про что она с ним говорит! А она даже подлетающего к ее уху комара не слышит – и понимает, – это комар – когда он уже сел на щеку и присосался. Тогда и его иногда получается согнать рукой или со всего размаху нужно хлопать себя по лицу.

Ринка просмотрела, как грифельная тень отделилась от ступенек, и увидела Бабтоню уже посредине участка: она сумрачным ледоколом двигалась к террасе. А рядом с ней вышагивала тень поменьше.

– Сегодня Рудик переночует у нас, – сказала Бабтоня, снова вынырнув на свет.

– Ой, – растерялась Ринка. – Ой.

Она даже не знала, радуется она или удивляется. Потом решила, что все-таки радуется.

С Ритой было скучно – та думала о каких-то своих взрослых делах и взрослых компаниях, с которыми можно жечь костер ночью, за озером. А с Рудиком можно будет наговориться – обо всем на свете.

Бабтоня выдала ему огромную футболку, улыбнувшись, когда он оделся: «Нашему вору все впору», – и вытащила откуда-то зубную щетку. Ринка и не удивилась ни капельки, ей всегда казалось, что в ничейном курятнике можно найти все-все-все на свете, только нужно знать, где искать. А Бабтоня, похоже, знала – она с самого начала обращалась с ничейным курятником по-свойски.

Ринка рассказывала Рудику про фотографии на чердаке и всякие странности.

Но он был неразговорчивым – угрюмо смотрел в потолок, натягивал на подбородок одеяло и вообще стал какой-то не такой. «Ну и не надо, – подумала Ринка, – ну и пожалуйста». А вслух сказала громко: «Спокойной ночи!» – и погасила свет.

В темноте тишина всегда гуще – как кисель, который трудно-трудно размешивать ложкой, – и время тянется совсем медленно, будто тишина топит в густой вате каждую минуту, не давая ей убегать со всех ног.

Тишина тянулась вечность – Ринка уже почти задремала. И тут Рудик сказал – громко, чтоб она услышала:

– Я не смог домой. Там папа напился и уснул.

Ринка села в постели – будто и не дремала вовсе. Зажгла свет – чтобы лучше слышать, – Рудик подслеповато морщился, нащупывал на стульчике около кровати очки.

– Он часто пьет. И потом все время лежит – и ему нужно пить еще. А когда не пьет – он классный, правда классный. – Рудик старался не смотреть на Ринку будто ему было стыдно, будто это он напился и лежал в синеньком домике.

Он помолчал – словно ожидая, что она скажет. Ринке стало его жалко – потому что она вдруг представила, что у нее такой папа, как дядя Дима, – красивый и непутевый, и он напился и лежит там, в домике, а ей придется, наверное, ночевать на улице. Потому что перед соседями очень-очень стыдно – как будто это она виновата в том, что папа у нее алкоголик.

И получалось – она за него, за Рудика, в ответе, сейчас она была сильнее него.

И она вдруг, глядя Рудику прямо в глаза, произнесла:

– А мой дедушка – всамделишный, не дед Толик, – тоже был алкоголик.

Помолчала и добавила:

– И его выгнали из дома.

Ведь если рассказать кому-то о своейбеде – чужая беда станет чуть меньше.

Они долго еще разговаривали в полутьме – о дяде Диме и Ринкином дедушке, сидели перед большим окном, глядя на темный, спящий поселок, на огонька фонарей вдали и на белесое пятно там, где должно было быть озеро, и Ринке представлялось, как где-то в Запруде стоят тонконогие лоси и пьют во тьме, припадая к озерной воде мягкими губами, отражаются в тусклом темном зеркале озера рогами.

Наутро дядя Дима снова появился на участке – какой-то весь помятый. Он виновато глядел на Рудика, извинялся перед Бабтоней – одним словом, был непутевый. А она говорила как бы под нос:

– Сама себя раба бьет, что нечисто жнет…

– Хорошо, что ты не такая, как все. И Бабтоня тоже, – сказал наутро Рудик за завтраком, поливая сгущенкой творог, который Бабтоня только-только вынула из марлевого мешочка. Она всегда летом делала творог сама – покупала молоко в большой трехлитровой банке на небольшом рыночке у деревенских, которые везли его за два километра по утренним росистым лугам, чтобы продать дачникам. А потом томила, заставляя сворачиваться дрожащими комками, потом откидывала на чистую марлю и подвешивала над раковиной. И утром был на столе чуть кислый, будто пахнущий росой, холодящий язык творог.

Рудик подумал еще.

– Если б вы были такие как все – я сегодня, типтого, спал бы на улице. Я смог бы, правда, – он упрямо вздернул подбородок и гордо откинул челку назад. Вдруг заулыбался: – Но у вас в сто раз лучше.

Ринка рассмеялась.

– Камень был похож на конскую голову, огромный такой камень, – говорила Бабтоня чуть нараспев, как всегда, когда рассказывала что-то. – Чтобы его обойти, нужно идти долго-долго. По полю, которое заросло ирисами – по самые края, куда ни посмотришь, всюду ирисы степные, фиолетовые, в синеву.

Ринка, Рудик и Женька сидели вокруг нее и слушали, не отрывая взгляда от Бабтониных рук – уютных рук, покрытых сеточкой морщин, с длинными пальцами и кольцом со страшным жуком-скарабеем, который однажды даже приснился Ринке. Он сидел на дачной дорожке, огромный, бирюзовый и бугристый, и смотрел на нее внимательно. Говоря про казахскую степь, куда они ездили работать с Ринкиным дедушкой и дедом Толиком, Бабтоня так и эдак поворачивала ладонь, словно помогая себе рассказывать про все это.

Про то, что воздух в степи солоноватый, пахнет полынью, горечью неведомых пряностей и чабрецом. Про то, что редкие степные озера заросли гордым тростником, среди которого живут красавицы цапли и лебеди. Про коз, которые хотели забодать геологов, пришедших брать замеры воды из колодца, – от коз Бабтоня бежала («Это ж надо нам было так обмишуриться!»).

Про то, как степь заглатывает звуки, как они рассыпаются до горизонта. «Эха там нет, хотя, если прислушаться как следует, все-таки есть – но не обычное эхо, не то, как в горах или в пустой комнате: если крикнуть сильно, голос уходит вдаль, дробится, затихает очень долго».

– Вот на уроках физики б тебя разгромили, Тонь, – усмехнулся дед Толик. – Это эхо такое, воображаемое, ненастоящее – настоящего эха в степи и быть не может. Ведь звуки в степи не могут отталкиваться от преграды чтобы прилететь эхом назад, в степи все ровное.

Дед Толик иногда тоже вставлял словечко – про то как делают пробные бурения на воду. Как их послали работать на военный полигон в Семипалатинске – после того, как там взорвали ядерную бомбу. Они не знали ничего – только через много-много лет прочитали, что на таких полигонах опасно, только что толку? А тогда просто ходили, делали замеры, искали воду, доставали ее из глубин под землей, посылали на анализ.

Ринка слышала, конечно, про радиацию, про Чернобыль, Хиросиму и Нагасаки и другие всякие ужасы – но все это было очень далеко от нее, все это происходило с какими-то другими людьми, которых она даже и не знает. Это было глубокой, древней историей, главой из школьного учебника – как жизнь царей и революция. А тут оказывается, что ее родная бабушка и дед Толик были там, внутри, после того, как на том самом месте в небо поднялся страшный гриб – им однажды показывали такой в школе, в документальном фильме.

Ночью Ринка вдруг проснулась. Спустила ноги с постели и, словно кто-то тянул ее к окну, не зажигая света, прошлепала по темной комнате. «Я как кошка, – довольно подумала Ринка, замечая в темноте каждую складочку на занавесках, рисунок на циновке, которая служила ковром. – Вижу в темноте, как кошка».

А по улице, отделившись от Рудикова участка, вышагивала тень. Тень была укутана во что-то странное, сзади у нее торчали то ли палки, то ли ручки, замысловато изогнутые, и походка у тени была определенно знакомая. Ринка застыла около окна, прижалась носом к стеклу – чтобы лучше видеть. Тень, поравнявшись с ничейным курятником, притормозила. «Увидела меня», – испугалась Ринка и отпрянула от окна. А тень, на секунду замешкавшись, быстро-быстро пошла прочь – куда-то вдаль, к озеру и Запруде.

«Надо же, – думала Ринка, стараясь заснуть. – Кто это? Что ему надо на участке Рудика?»

Следующим вечером она решила проверить – появится ли тень снова. Долго не спала, а потом погасила свет и устроилась у окна, завернувшись в одеяло. «Кокон, – подумала Ринка про себя и тихонько хихикнула: – Я кокон». Она уже почти задремала, как вдруг темная улица пришла в движение. Все точно так же, как и вчера, – будто это был давний, привычный ритуал – тень отделилась от участка где-то у Рудиковой калитки, прошагала по улице, чуть задержалась у ничейного курятника и побежала к озеру.

«Так, – сказала себе Ринка. – Так. – И тут же твердо решила: – Завтра пойду вслед за тенью».

Она старательно подготовилась – положила в шкаф одежду потемнее, чтоб ее не заметили в темноте, отыскала самые бесшумные кеды.

Как только на дом опустилась июльская теплая ночь, Ритка уснула, а Бабтоня захрапела так, что слышно было даже Ринке, она на цыпочках спустилась со второго этажа, изо всех сил стараясь не скрипеть старыми ступеньками, не дыша отворила входную дверь и выскользнула в сад.

Из влажной темноты дышало росой и зеленью, на небе – совсем уже августовском – кто-то будто разлил крынку молока, и оно тонкими струйками потекло за горизонт, образуя маленькие и большие мерцающие лужицы.

Ринка встала так, чтобы ее не было видно из-за куста сирени, и принялась ждать. Где-то в лесу ухали совы – но их она не слышала, слышала только тишину, которая была сегодня вибрирующей, тревожной. Она в первый раз куда-то отправилась одна – совсем по-взрослому, никому ничего не сказав, навстречу опасности. Вдруг эта тень ей что-нибудь сделает? Но Ринке отчего-то совсем не было страшно, просто ожидание застыло где-то в животе мягким плотным шаром.

Она не услышала шаги – а угадала их по тому, как изменилась вдруг тишина. Из прозрачной, ноздреватой она вдруг сделалась плотной и гулкой, она двигалась, словно приближаясь откуда-то издалека, как надвигающаяся гроза, и превратилась наконец в шагающую по улице тень. Тень снова, отправляя магический ритуал, задержалась у дома Ринки и направилась к озеру. Ринка, стараясь ступать тихо-тихо и почти не дышать, прижавшись к обочине, чтобы слиться с кустами и зарослями дикой мимозы, шла за тенью по пятам.

А тень торопливо нырнула в заросли ивы на берегу, пробежала по кромке у воды, что казалась в темноте горячим молоком, дымящимся, густым и белым, пошла по улице у озера вверх, осторожно отворила низенькую деревянную калитку. Прошла по чужому участку, прямо к огромной бочке, из тех, в которых дачники собирают воду под трубой-водостоком. Выдернула из спины палку – она превратилась в большой сачок, – опустила в бочку пакет, набрав воды. А потом – осторожно, стараясь не шуметь – принялась что-то перекладывать из бочки в пакет. Это что-то шевелилось.

На соседнем участке ритуал – видно было, уже привычный – повторился. Только вначале тень согнала с места кота, что-то караулившего у бочки. Кот оскорбленно мявкнул, взметнул белым, казавшимся в темноте электрически-синим хвостом и ушел за кусты смородины. Потом тень, согнувшись – таким тяжелым стал мешок, – медленно, осторожно переставляя ноги, будто боялась упасть, вернулась к озеру.

Встала прямо у самой воды, словно готовясь кинуть мешок в воду.

Ринка вытянула шею – чтобы лучше видеть – и сделала шаг вперед. «Спрячусь, как только тень пойдет от берега, – решила она. – Прыгну в высокую траву за дуб».

Тень выпрямилась резко, вдруг обернулась и увидела Ринку.

«Рудик?» – не веря своим глазам, прошептала она. Тень – которая теперь оказалась соседом Рудиком – выронила из рук огромный мешок, наполненный водой: поплескалось, полилось в озеро, на берег, закипело блестящими, упругими рыбьими телами.

Рудик опомнился и принялся ловить рыб, беспомощно бьющихся на земле, кидать их в воду. Ринка тоже бросилась к нему, хватала скользких карасей и ротанов, стараясь удержать их хоть одну секундочку, чтобы успеть отпустить в озеро.

– Я за тобой уже третью ночь слежу, – отдышавшись похвасталась Ринка. – Чего это ты?

– Ну я, типтого, подумал, что мало того, что их поймали и крючками губу порвали, – словно оправдываясь рассказывал Рудик, – так еще и в бочку посадили. А из бочки их кошки вылавливают, типтого, зараз. Я видел – сядут на край и ловят. Решил их от верной смерти спасти.

– А что же ты партию не откроешь? – ехидно прищурилась Ринка, передразнивая Рудика.

– Остановится один – остановятся часы, – будто бы ни к селу ни к городу пробормотал Рудик. Но Ринка, вспомнив деда Толика, поняла.

– Рудик – спасатель карасей, – торжественно провозгласила она.

– Ослоумно, – кисло скривился тот.

Четырнадцатое июля.

Привет, дневник!

Рудик оказался лучше, чем я о нем всегда думала. Я ему пообещала, что завтра пойду вместе с ним рыб в озеро отпускать. Он рассказал, что больше всего рыбы на трех участках – там рыбаки каждый день на рыбалку ходят, ловят как-то хитро, чтоб больше поймать.

Знаешь, дневник, я сегодня вот что заметила: я совсем забываю, что я глухая. Ну просто это как-то неважно теперь. В школе я каждую минуту знала, что я не слышу, с самого первого класса, когда учительница Елена Алексеевна вошла в классную комнату и сказала:

– А это Рина, ребята. Она плохо слышит, поэтому вы помогайте ей, где можно. И говорите с ней погромче.

Тогда я сразу поняла – все пропало. Она, конечно, хотела как лучше, Елена Алексеевна. Но получилось плохо.

Кто-то тут же растопырил локти – «тут занято», кто-то принялся смотреть на воробьев за окошком, ну чтобы я не села рядом. Только мой сосед по лестничной клетке, Жора, сказал: «Садись». С Жорой тоже никто не дружит, потому что он странный, маленький и бледненький, а еще у него был менингит и в детстве на него упала бабушка. А потом ко мне подошла Машка Тыкобинец – не переменке, наклонилась прямо к уху и проорала:

– Ты совсем-совсем ничего не слышишь?

И сказала, что будет моей подружкой. А сама всегда надо мной смеялась. Поэтому я каждую минуту в школе знала, что не слышу, все время помнила об этом – потому что об этом всегда помнили и Машка Тыкобинец, и все, даже Жорик, даже те, кто хотел помочь. Они ведь и помочь хотели, потому что я глухая, а слабым надо помогать. И все время я знала, что я – глухая и вроде как слабая. А тут, на даче, никому нет дела до этого – я просто девочка. Просто Ринка.

И я не такая, как все. Вначале я думала – это плохо, надо быть как все. Конечно, я удивилась, когда Рудик сказал – хорошо, что вы не такие, как все. Потом я думала про это – а ведь и правда, все люди, которые мне нравятся, они вовсе не такие, как все. И Бабтоня, и дед Толик, к примеру. Я поняла, что хочу быть как Бабтоня, а вот как Машка Тыкобинец и все – нет.

Кстати, дед Толик уже два раза ездил в столицу – к врачам. Иногда он остается там на три или четыре дня – такие долгие у него обследования. А после они долго шушукаются с Бабтоней у нее в комнате, и она говорит ему что-то очень серьезно.

Когда он в первый раз уехал и приехал, я на всякий случай спросила у него, какое у него было обследование. «Нормальное», – сказал он, а сам глядел в сторону. Ну и я спросила – что у него болит. «Живот», – ответил он.

Бедный дед Толик! У меня тоже несколько раз болел живот – просто все внутри резало, скручивалось и тянуло, как будто бы я наелась гвоздей, – но Бабтоня давала мне подушку-думочку, лечь на нее животом. А еще – мятный чай. Он противный, потому что несладкий, ко живот после него проходит. Значит, деду Толику мята уже не помогает, если понадобилось ехать к врачам.

На этот раз он приехал быстро – уже через день всего. Я зашла в дом – а Бабтоня с дедом Толиком про это его обследование как раз разговаривают.

Они говорили громко – думали, что Ритка у подружки, а я в саду. Подслушивать нехорошо, но я не специально. Просто Бабтоня громко сказала:

– Это точно? Он так и сказал? Сказал, год?

Дед Толик что-то пробормотал, я не поняла. Потом Бабтоня спросила:

– Мы же знаем точно, оттуда. Только им не докажешь.

Дед Толик проговорил очень-очень устало:

– Конечно. Это как твое степное эхо.

И больше я ничего не слышала.