Текст книги "Грибной дождь для героя"

Автор книги: Дарья Вильке

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 9 страниц)

Тысяча лиц тишины
(повесть)

Глава первая
Бабтоня и рыбный день

Если вам кажется, будто у вас нету бабушки – или дедушки, – вам это только кажется.

– Ирина, так не годится. – Когда Бабтоня сердится, она называет Ринку полным именем.

Когда волнуется, перебирает всех дочек-внучек – как бусинки на обсидиановых старинных бусах из хрустальной шкатулочки, в которую так любит лазить Ринка, – пока не доберется до нужной: «Маш-Наташ-Ир-Рит».

– У нас что, Морковкино заговенье? – поднажала Бабтоня снова.

Ринка горестно вздохнула и положила третий кусок виноградного сахара в вазочку. Сахар был похож на огромные осколки льда – зеленоватые прозрачные глыбы. Во рту сахар дробился – раскатами – шумно, суетно, так, что враз пропадали все-все мысли. Даже самые плохие. К примеру, что ты не такой, как все, – но не герой, которого уважают и боятся, а так, потешная глушня.

Сегодня над ней в школе снова смеялись – а она ведь не расслышала совсем чуть-чуть: вместо «Пушкин» услышала «пушка», непонятно, чего смеяться, как сумасшедшим. Машка Тыкобинец тоже смеялась – а еще друг называется. Она всегда отворачивается в сторонку и смеется, чтобы не смотреть Ринке в глаза.

«Я – глухая», – говорит Ринка, знакомясь с кем-нибудь. Чтоб с ходу все стало ясно.

Про то, что она не слышит сердитое фырчанье машины за спиной, птичье пение и шум ветра, не знает, как может шелестеть осиновый лес и летнее море, как волшебно может играть теплыми вечерами тихая музыка из окна, распахнутого в зеленый дворик, и урчать – соседская кошка. Про то, как жить будто в плотном ватном коконе и лишь по шуму и бормотанию иногда угадывать что говорят с ней, про то, как слышать только совсем уж громкое. Про то, что телевизор – это обыкновенные, беззвучно мелькающие картинки.

Тетя Маняша – мамина сестра – вполголоса говорила родителям:

– Бедный ребенок. Как ей, должно быть, тяжело нести это бремя.

Тетя Маняша любила выражаться высокопарно и считала, что в ней умерла актриса Большого или Малого драматического театра.

– Слуховой нерв поврежден, – задумчиво произносила районный лор Иветта Ивановна, поправляя зеркальный третий глаз рефлектора на лбу. И писала в пухлой больничной карте неизменное: «Тугоухость, граничащая с глухотой».

Ринке представлялся тонюсенький проводочек, порвавшийся посередине. Иногда – чудом – разорванные концы проводочка вдруг соединялись. Тогда даже тихие звуки долетали до Ринки – но с мучительным опозданием, когда все давно уже сказано. Будто они бродили все это время заблудившимся эхом в Ринкиных ушных канальцах.

А то и вовсе будто злобный маленький волшебник, живущий в ее ушах, подменял их совсем-совсем другими. Хуже этого – не придумать, над Ринкой тогда смеялись еще больше. Как сегодня. В самом деле, как не смеяться – если вместо «каша» слышится «Наташа», а вместо «одежда» – «надежда»?

Ринка посмотрела на гору виноградного сахара в вазочке и быстро-быстро – пока Бабтоня не видит – сунула в рот маленький прозрачный осколочек.

Бабтоня, в отличие от ребят в классе, несчастной и убогой считать Ринку наотрез отказывалась. Будто Ринка совершенно нормальная девочка, которая тут же оборачивается, если на улице, за спиной, ее позвали по имени. Это всегда отрезвляло, и Ринка переставала себя жалеть.

– И вообще, детка, – говорила Бабтоня, – Бетховен тоже был глухой. А еще См етана и Брюллов, Гойя и Циолковский, Жюль Верн – и много кто еще.

Послушать Бабтоню, так только глухие и были гениальными.

И это утешало, даже если и было неправдой.

«Тому, у кого есть Бабтоня, уже не нужны никакие друзья», – думала в такие моменты Ринка. И причин для этого – сколько хочешь.

Во-первых, Бабтоня была геологом. Она, кажется, знала наперечет все камни.

Можно было притащить ей осколки из ручья у Детского городка, которые чудесным образом оказывались гранитом или кварцем. Земля в рассказах Бабтони становилась живой, похожей на слоеный торт, где в слоях записана вся история планеты. Когда-то, до пенсии, Бабтоня ездила далеко-далеко – даже в Казахстан – и искала воду. Встречалась с ядовитыми змеями и шаровыми молниями («Главное, детка, застыть и не двигаться, – учила она Ринку, – она облетит тебя и пойдет прочь»). Плавала в разных морях, видела настоящие египетские пирамиды и каталась на корабле по Нилу.

Во-вторых – Бабтоня была самой лучшей бабушкой. Она никогда не ругала и не наказывала – высокомерного «и как это называется?» было достаточно, чтобы привести в чувство кого угодно.

На нее хотелось быть похожей, хотелось ей понравиться и заслужить ее одобрение.

Другие бабушки заставляли детей доедать все до последней крошки, а Бабтоня только пожимала плечами и гортанно, будто передразнивая кого-то, говорила: «Значит, не голоден».

У Бабтони чудесный голос, который Ринка слышит замечательно – даже если та говорит шепотом. Слова Бабтоня произносит так мягко, что они превращаются во вкусный, мягкий пирог. Булочная у нее становилась «булошной», коричневый – «коришневым», а сердечный – «сердешным». Сказанное ею хочется повторить, попробовать на вкус.

Даже к лору с Бабтоней ходить было приятнее. В полутемной комнатке, где нужно проверяться на аудиометре, всегда грустно, будто ты вдруг оказался один-одинешенек в открытом космосе. Издалека, из кончиков маленьких проводов, засунутых в Ринкины уши, почти неслышимым писком из гулкой бесконечности появлялся звук. Сначала он был призраком – звучит? Нет? Потом неумолимо приближался, разрастаясь, когда уже спутать его ни с чем было нельзя. Тогда Ринка поспешно жала на специальную кнопочку, будто от ее быстроты хоть что-то зависело.

В комнатке были только Ринка и ее глухота. Ну и мысли про слуховой аппарат, который ей справят «когда будут деньги». Но она надеется, что деньги заведутся нескоро – ведь аппараты большие, уродливые. Если их надеть на ухо, еще больше видно, что ты глухой.

Потом Ринка выходила из кабинета – и глухоты как не бывало, а жизнь становилась похожей на разноцветные шарики, рвущиеся в небо, – ведь в коридоре сидела Бабтоня.

Больше всего Ринка любила времена, когда родители работали много и их со старшей сестрой Ритой отвозили к Бабтоне на целые дни – с ночевкой. Или когда мама с папой уезжали куда-нибудь и Бабтоня оставалась у них надолго – «присматривать за детьми».

– Баб, это Маша, она пришла к нам пообедать! – орала с порога Ринка. Бабтоня выглядывала из кухни – в цветастом фартуке, седая прядь волос курчавым барашком на лбу – и говорила:

– А я как чувствовала – вон сколько мяса натушила!

Можно было привести кого хочешь к обеду – и гостей принимали так, будто ждали их всю жизнь.

Еще можно было прибежать ранним утром, шлепая босыми ногами по блестящему паркету, забраться под теплую перину – ее Бабтоня каждую весну распарывала, чистила и сушила, и оттого перина была мягкой, такой мягкой, что в нее хотелось завалиться даже днем, когда кровать стояла, красиво заправленная и торжественная, – и слушать бесконечные рассказы.

С ней можно было гулять по осеннему лесу, зарываясь сапогами – по колено – в желтые и красные листья. Вскидывать ноги, поднимая шуршащий вихрь, хватать руками сухие листья – сколько унесешь – и вскидывать вверх так, что перехватывало дыхание. А потом стоять и смеяться от счастья, когда листья, кружась, будут падать на плечи, на лицо и даже на шапочку-тюрбанчик Бабтони. И тогда она тоже смеялась – утробно, гулко, раскатисто и так заразительно, что немедля хотелось смеяться до бесконечности – пока хватит дыхания и не заболит живот.

Рубя капусту для своих знаменитых пышных пирогов, Бабтоня напевала любимую песню про «…в Москве, в отдаленном районе, двенадцатый дом от угла, хорошая девушка Тоня согласно прописке жила». Ринке – она знала всю историю наизусть – очень жаль было автора-дурачка, который от робости отправил признаться девушке в любви вместо себя своего лучшего друга.

Короче, такой бабушки не было точно ни у кого в Ринкином классе.

Машка Тыкобинец, к примеру, завидовала Ринке черной завистью. Ей приходилось обманывать свою бабушку, даже если нужно было съездить в зоомагазин или там сходить в гости. Ее никуда не отпускали – а по воскресеньям бабка драла Машку ремнем.

Когда Машка приходила с Ринкой к Бабтоне в гости, она первым делом проверяла, на месте ли шкаф. Шкаф Бабтони казался волшебным – будто оттуда вот-вот появится разноцветный Арлекин, или бледная фея, или, на худой конец, – ведьма на метле.

Он стоял на тесной кухоньке, сразу по левую руку от входа. Его перевезли в квартирку на окраине города из старой, еще дореволюционной квартиры у Парка культуры, и он был самым старым в семье – даже старше Бабтони.

Его купил Ринкин прадедушка, когда еще правили цари.

Время будто въелось в шершавую, слово грецкий орех, древесину шкафа и пахло изнутри шоколадом, ванильным кремом, лавровым листом и пряностями. А внутри прятались заветные сокровища: старая деревянная кофейная мельничка, после которой кофе пах дубовой бочкой, хрустальная вазочка с виноградным сахаром и синие карловарские «носики». Из них было так здорово пить вечерами чай с молоком – на последних глотках разрешалось даже чуть-чуть прихлебывать – иначе как выпьешь до дна?

Ринка окончательно повеселела. Да ну их, пусть смеются, а мы сегодня пойдем гулять, и Бабтоня расскажет новые истории. И еще папа сказал, что на лето сняли дачу – на ней будем жить прямо до школы. С Бабтоней. Дача очень старая, с большим чердаком, а рядом – большое озеро и лес, в котором, говорят, даже водятся лоси. Родители тем временем сделают ремонт в квартире и съездят на юг – «врач рекомендовал отдохнуть от стресса, семьи и всякого такого». Но главное, главное – это целое лето с Бабтоней.

В дверь позвонили два раза, а потом дробно, причудливой мелодией, – затарабанили.

– Ба, дед Толик пришел!

Да, еще – к шкафу, пирогам и прочим чудесам – у Бабтони был дед Толик.

Он приходил к ней в гости и часами сидел на кухне, под стеной, увешанной жостовскими подносами – Бабтоня собирала их давно и страстно: маленькие, большие, старые, новые. Со старых Ринка иногда-тайно отколупывала крохотные кусочки эмали, там, где эмаль топорщилась тоненьким кружевом.

Дед был фронтовым другом дедушки – Бабтониного мужа. Дедушка не дождался, пока родится Ринка, и умер, а дед Толик оказался покрепче.

Родной Ринкин дедушка, если судить по маминым рассказам, был настоящий герой. Он мог отстать от поезда и бесстрашно догонял его на перекладных, умел варить наваристую уху из одной малюсенькой рыбешки и ничего не боялся. Вместо одной ключицы у него была ямка, в которую мама и тетя Маняша, когда были маленькими, просовывали пальцы – от пули, дедушка ведь прошел две войны.

Ринка жалела – оттого, что все так неправильно получилось, у нее не было родного дедушки, и поэтому донимала расспросами всех, кто его знал, – ей казалось, что если она услышит про него много всякого, то сможет хорошо представить, каким он был.

А однажды Ринка собралась ехать к дедушке на кладбище – ездила же Бабтоня «навещать» разных родственников, – и тут оказалось, что никто и не знает, где он похоронен.

– Понимаешь, дочка, в последние годы дедушка не жил с нами, – сказала мама, усадив Ринку к себе на колени будто маленькую, – теперь ты уже выросла и тебе можно рассказать. Дедушка много пил – привык на фронте – и ссорился с бабушкой. В квартире получался настоящий сумасшедший дом, и тогда мы с сестрой поставили ультиматум: или они не ругаются, или расходятся. Или из дома уйдем мы.

Мама помолчала.

– А что с ним было потом? – спросила ошарашенная Ринка.

– Не знаю, – мама отвернулась и смотрела куда-то на цветочный горшок, – я его больше не видела никогда после того, как он ушел.

Ринка долго не могла понять – как это, просто ушел, и все? Она то и дело спрашивала у Бабтони: «Куда он ушел? Неужели даже не сказал куда, не позвонил?» А та заладила – нет да нет – и шла сразу же по каким-нибудь срочным делам, которые вдруг появлялись ниоткуда. Ринка переживала, придумывала себе, как дедушка водил бы ее в Парк культуры и на каток, то и дело приставала к деду Толику – чтоб и тот рассказывал ей про дедушку, – а тот говорил про него мало, нехотя.

В детстве Ринка думала, что Толик – их близкий родственник, так часто он бывал у Бабтони в гостях. Он был похож на какого-то английского джентльмена – гладко выбритый, квадратный, с ямочкой посередине подбородка, ворот белой крахмальной рубашки щегольски распахнут, вязанная косами кофта перехвачена аккуратным поясом.

Правда, его отчего-то никогда не звали на семейные торжества. И мама с папой его не знали. «Просто не было случая познакомиться», – говорила мама.

Дед Толик принес им бидон кваса: «Как ты просила, Тонь». И ушел на балкон – курить: Бабтоня всегда выгоняла Толика туда. Ринка побежала за ним – она любила смотреть, как он курит. Вытаскивает из кармана «Беломорканал» или беленькие самокрутки, которые вкусно и сильно пахнут и сыпятся на пол табачными коричневыми закорючками, напевая под нос не стариковски-дребезжащим, а сочным баритоном: «Темная ночь, только ветер свистит в проводах…»

– Дед Толик, а, дед Толик? – начала Ринка издалека. Она почему-то твердо знала – деду Толику рассказать про Машку и то, как плохо быть не таким, как все, и смешным, можно. – Ты веришь, что бывают такие вещи, которые только для тебя? Ну, которые другим непонятны? Из-за которых ты для них глупый и смешной.

– Со мной только такие и бывают, – сказал дед Толик.

И тогда Ринка, торопясь и сбиваясь, рассказала ему все.

Слушая, Толик пыхтел самокруткой и внимательно глядел на Ринку. А потом, когда она замолчала, выжидая, объявил: «Сегодня мы идем в ресторан».

Ринкины обиды как рукой сняло. Что там глухота и вредная Машка Тыкобинец против похода в ресторан с дедом Толиком!

Бабтоня как-то странно посмотрела на него и, не сказав ни слова, ушла надевать праздничный – «выходной» – пиджак с жемчужной брошью, похожей издалека на маленький парусник.

Они шли мимо Детского городка на автобусную остановку, по кромке зелени вскипали белым заросли боярышника, а Бабтоня рассказывала свои фирменные истории. Про то, как Божество Ночи рассыпало на землю всю муку, собираясь замесить тесто для пирога, и из нее получился боярышник. Или про новые духи Царицы Грозы, которые она открывает в начале мая, как раз когда пахнет черемуха, – такие истории она выдумывала на ходу, и каждая новая была интереснее старой.

– Антонина Васильевна, – укорял папа, услышав одну из них, – у нее же двойки по биологии будут.

– Не выдумывай, Митя, – отмахивалась тогда Бабтоня от папы.

Ринка шагала между Бабтоней и дедом Толиком, держала их за руки, подпрыгивала от радости, то и дело сбиваясь с шага, – «козликом», как добродушно говорила Бабтоня, – и была совершенно счастлива.

Двадцать пятое мая.

Дорогой дневник!

Я – Ринка. Глухая. Ну, не совсем. Я слышу, конечно, но маловато. И не люблю, когда меня называют «глушня», – у сестры Риты это получается необидно, но все равно не люблю. Рита меня старше, она умеет играть на пианино и думает, что совсем большая. У нее взрослые друзья, ей со мной неинтересно. Ты меня еще совсем не знаешь, но теперь я каждый день буду тебе что-нибудь записывать.

Сегодня, к примеру, дед Толик водил нас в ресторан. Там ужасно красиво. На столах – скатерти и салфетки, такие белые и твердые, что хрустели под пальцами. От крахмала – объяснила Бабтоня. Блестящие ножики и вилки.

И самое главное – большущий аквариум. Во всю стенку. Туда, наверное, могла бы поместиться настоящая акула. Только еще невзрослая.

В аквариуме плавали разные рыбы, еще крабы и раки. Крабы были очень смешные, они прыгали по дну аквариума бочком, и от их лап поднимались облачка из песка. Потом Бабтоня сказала, что аквариум, оказывается, не для красоты. Рыб ловят сачком, который лежит наверху, на крыше аквариума, и жарят для посетителей.

Это просто ужасно, понимаешь? Люди смотрят на рыбу там или краба, те им улыбаются, а потом человек показывает толстым пальцем и – хлоп! – рыбу отводят на казнь. То есть этим людям нравится думать, когда они ковыряются вилкой в рыбьем мясе, о том, что только что встречались глазами с тем, кто лежит у них в тарелке.

Фу, кошмар. Я так расстроилась, что мне даже расхотелось есть.

Дальше было ужасно интересно. Бабтоня заказала себе мясо под майонезом, мне винегрет. А дед Толик попросил рыбы.

Живой.

Такого свинства я от него не ожидала.

Он подошел к аквариуму и долго тыкал пальцем в раков и разных рыбешек.

– Как обычно? – спросил у него официант устало, когда тот натыкался вдоволь – кажется, заказал почти весь аквариум.

Официант вроде ни капельки и не радовался тому, что дед Толик заказал так много рыбы.

– Как обычно, – сказал Толик, – а есть я буду чахохбили.

– Опять полпенсии просадил, – вздохнула Бабтоня. Но не расстроенно, а так, словно для виду. То есть он не в первый раз целый аквариум на ужин заказывает. Я, конечно, очень удивилась – до чего оказался прожорливым дед Толик, как же он умудрится съесть всю эту уйму рыбы, да еще и чахохбили впридачу?

У меня настроение стало – хуже некуда. А на Толика я не на шутку разорилась – про себя. Ведь он этим рыбам только что в глаза смотрел.

А потом принесли чахохбили, и винегрет, и мясо – и мы ели, очень вкусно.

А рыбу все никак не несли.

В конце концов дед Толик вытащил кошелек и заплатил за все, вывалил официанту на стол очень много денежных бумажек – столько за один раз я еще никогда не видела.

И официант выкатил большой ящик на колесиках. Внутри оказалась вода и все рыбы и раки, которых заказал дед Толик! Я подумала сразу, что он хочет сам жарить и съесть их дома, в одиночестве. Было противно. Но потом оказалось, что зря я про него так плохо подумала.

Оказалось все совершенно чудесно – дед Толик купил рыб, чтобы их выпустить – или подарить в зоопарк.

А раков отдаст знакомому с аквариумом – когда погода наладится, их выпустят в какое-нибудь озеро.

Вот так!

Еще оказалось – дед Толик такие штуки проделывает давно.

Когда я, перед уходом уже, ходила в туалет, слышала, как официант говорил повару:

– Опять здесь этот дед полоумный.

А деду Толику, похоже, все равно – кто что про него подумает.

Глава вторая
Повелительница ос

– Так это вы теперь в ничейном курятнике живете? – спросил серьезный темненький мальчик и сунул в рот недозрелую смородину с куста, разделяющего два участка. Подержал во рту, подумал – и проглотил.

– Чегой-то курятник? – обиделась Ринка.

Домик на холме, куда их привез папа на электричке, а потом автобусе, и где уже ждала Бабтоня, едва успевшая до их приезда разобрать привезенные вещи, и впрямь был похож на курятник: облупившаяся розовая, выцветшая почти до белизны на солнце краска и кривая табличка с номером участка «321». Казалось, дом вот-вот завалится на бок, но Бабтоня сразу же сказала, как отрезала:

– Он уже тридцать лет простоял и еще столько же простоит.

Если розовый домик и был курятником, то самым лучшим в мире, думала Ринка. С самым таинственным чердаком, с лестницей, винтом закручивающейся вокруг толстенной – корабельной почти – сосны, – и книжными полками на втором этаже, на которых чего только не было: и сказки, и старинные журналы, и пыльные учебники, и толстенные, пахнущие деревом и временем, медицинские справочники. Ринка забиралась на второй этаж даже днем, когда солнце вовсю поджаривало старые яблони в саду и запущенные, заросшие лопухами да иван-чаем поляны – и вытаскивала книги наугад, и рассматривала картинки, читала чудной текст, забывая о том, что скоро обедать, что можно было б и на пруд сходить, что Бабтоня просила нарвать дикой мяты в том углу, где растут корявые сливы.

В общем, если это твой курятник, то все равно обидно.

– Ну, мы так его тут называем, – пояснил серьезный мальчик. – Он все время пустой, много лет пустой.

– А я глухая, – вдруг решилась Ринка. Лучше уж сразу все сказать – одним махом. И добавила: – Слышу очень-очень плохо.

– Да ну. А я слепой, у меня, типтого, минус семь, – весело отозвался чернявенький и поправил большие очки в роговой уродливой оправе, – без очков ничего вдалеке не вижу. А можно к вам? Тебя как зовут? Меня – Рудик.

– Ринка.

И Ринке стало ужасно радостно. С этим парнем можно и дружить, наверное.

– У нас зато чердак с привидениями, – похвасталась на радостях Ринка.

– Да ладно, сочиняй! – восхищенно не поверил Рудик.

– Правда-правда, – заторопилась Ринка, – ночью, когда все лягут спать, – привидения давай шуршать и по стенкам скрестись.

Глаза Рудика загорелись.

– Слушай, а пошли на разведку! Посмотрим, что там у вас за чердак.

– Только мы быстренько сбегаем на чердак, разберемся с привидениями, а потом сюда, есть пенку с варенья, – предупредила Ринка Рудика, перепрыгнувшего канаву между участками, чтобы попасть к ним в сад.

Предупредила честно – потому что в саду, заросшем до самого дома дикими цветами и крапивой, на расчищенном от сорняков пятачке Бабтоня собиралась варить земляничное варенье. В колченогой чугунной печурочке трещал огонь, и маленькие угольки с треском выскакивали из открытой дверцы на землю. На столике стоял огромный эмалированный таз, полный душистой земляники с сахаром.

Бабтоня – толстым шеф-поваром, только белого колпака не хватает – в холщовом фартуке, готовилась священнодействовать, колдовать над вареньем и пенкой.

Пенку никак нельзя пропустить, это Ринка знала твердо – она собирается на поверхности сладкого озера долго, горы бело-розового наползают друг на друга, вскипают, пахнут пряно и остро свежей лесной земляникой.

Бабтоня иногда варила варенье и в городе – но там все было не так волшебно: не летали вокруг с жужжанием шмели и осы, не карабкался на крышу маленького домика, который Бабтоня хочет превратить в кухню, кудрявый хмель и дикий виноград, не пахло древесным дымом из чугунной печки.

– Кыш отсюда, паразиты! – отмахивалась Бабтоня от ос – они лезли в землянику и садились ей на фартук, кружили вокруг ног в парусиновых башмаках и угрожающе пикировали на аккуратный воротничок цветастого платья.

Когда осы донимали меньше, она отмахивалась от Риты – той было скучно, и она хвостиком ходила за Бабтоней, ныла:

– Ну бабушка, ну что мне поделать. Мне скучно, ску-учно.

– Сейчас я тебе полк солдат позову, тебя веселить, – иронично говорила Бабтоня, – вон иди, погуляй.

И тогда Рита молча пристраивалась на старом шезлонге в саду и смотрела, как Бабтоня размешивает в тазу землянику.

– Баб, это Рудик с соседнего участка, – сказала Ринка, подтаскивая нового приятеля поближе к Бабтоне.

Та кивнула.

– Здравствуй. Рудик – это кто? Рудольф?

– Ага, – заулыбался словоохотливый Рудик. – Типтого. Как Рудольф Нуриев, мама меня еще в балетную школу хотела отдать. Только я отказался – не мужское это дело в колготках по сцене прыгать.

Рита насмешливо фыркнула.

– Вы только не называйте меня Рудольфом, – он скривился, будто у него вдруг разболелся зуб. – Рудольф Потапов – не звучит. Рудик куда лучше. Вот вырасту и обязательно поменяю себе имя.

У крыльца Рудик нашел на земле палку потолще.

– На всякий случай, – пояснил он Ринке, – вдруг привидения осатанеют? Тогда мы станем от них отмахиваться.

Лестница на чердак зверски скрипела под босыми ногами, плясали в столбах солнечного света потревоженные пылинки. Ринка чихнула.

– Тихо! Слышишь? – Рудик схватил ее за руку.

Ринка, конечно, ничего не слышала.

– Там кто-то бормочет, будто басом. Не бойся, мы им не сдадимся! – Рудик, чтобы придать весу своим словам, потряс палкой, словно фехтуя с невидимым противником.

А Ринке вовсе и не было страшно – внутри мячиками подпрыгивала радость оттого, что у нее появился Рудик и теперь они идут охотиться на бормочущих привидений.

Дверь на чердак – старая, перекошенная, обклеенная когда-то бордовыми, в золотых виньетках, обоями – была закрыта лишь на деревянную задвижку.

Внутри – полумрак, только из малюсенького чердачного окошка веером расходились тонкие солнечные лучи, скупо освещая несметные сокровища: старинных кукол с рыжими волосами и огромными голубыми глазами, в кружевных платьях, потемневшие от времени комоды, покрытую паутиной швейную машинку с коваными ножками, похожими на диковинные чугунные цветы, – и много чего еще.

Рудик даже присвистнул:

– Ничего себе чердачок – для такого-то курятника!

Отсюда чердак казался огромным – больше даже самого дома.

А за широченной балкой, прямо под чердачным оконцем – теперь это было слышно даже Ринке – кто-то яростно жужжал, скребся и бормотал.

– Как ночью, – прошептала она Рудику прямо в ухо, чтобы не спугнуть привидение.

Они крались, изо всех сил стараясь не шуметь.

Замирали от страха, боясь увидеть за балкой неведомое привидение – наверняка очень страшное. Оно гудело все ближе и ближе, пуская по спине холодок ужаса.

– Ой, – сказал Рудик, первым заглянув за балку, и сразу погас, – всего-то.

Прямо на крутом скате крыши, около огромного, угрожающе торчащего гвоздя, которым листы шифера крепились к крыше, висела гигантская серая груша. По бокам ее вилась светло-серая полоса, и оттого казалось, что груша – мраморная. У словно бумажного устья толпились осы – побольше, поменьше – влетали внутрь и деловито улетали прочь, просачивались сквозь чердачное окошко в сад.

– Осиное гнездо, – подытожил Рудик, – а никакое не привидение. Это они у вас скребутся.

– Поэтому-то их в саду так много, – догадалась Ринка и прибавила: – Я все время боюсь, что меня укусят.

Рудик снова оживился.

– Тогда их надо извести. Я вас освобожу!

Осы, будто почуяв опасность, угрожающе загудели.

– Рудик, а может, не надо? – попросила Ринка.

Но было уже поздно.

Словно средневековый рыцарь, с палкой наперевес, элегантно заложив одну руку за спину, Рудик кинулся на осиное гнездо. Он сделал стремительный выпад и залихватски проткнул гигантскую грушу. С сухим треском стенка осиного гнезда откололась, обнажив серые соты, похожие на бесчисленные квартиры многоэтажного дома, вроде того, в котором жила Ринка с родителями.

Осы, обезумев, вылетали из разрушенной своей многоэтажки – и их становилось все больше.

«Как они там все помещаются?» – только и успела подумать Ринка, одна – совсем огромная, как показалось ей, – сумасшедшим самолетом спикировала на Рудика.

– Ой-ой-ой, прямо в глаз тяпнула! – завертелся он на одном месте. Другая тут же вцепилась ему в губу.

– Бежим! – Ринка схватила его за руку и, почти не чувствуя боли от двух укусов на плече – осы, похоже, решили пережалить их до смерти, – потащила враз ослепшего Рудика с чердака.

Глаз у него уже распух и заплыл. Не разбирая дороги, летели они вниз: по чердачной лесенке, пулей по всему второму этажу, по сосновым ступенькам винтовой – и с криком выбежали в сад.

Осы, злобно жужжа, летели за ними – казалось, они уже заполнили весь дом и не было такого уголка, куда бы не просочился темный осиный рой.

– Что стряслось? – крикнула им навстречу Бабтоня – она как раз снимала с кипящего варенья бело-розовую пенку.

– Осы! – вопила Ринка. – Летят сюда!

– Я сломал гнездо, нечаянно! – орал благим матом Рудик.

– Где гнездо? – взволнованно спросила Бабтоня, а Рудик, перемежая слова ревом, выкрикивал: «На-чер-да-ке.»

– Так, – сказала Бабтоня, и Ринка не знала, что хуже – заполонившие весь дом жалящие осы или это предгрозовое Бабтонино «так».

– Быстро в сарайчик, – скомандовала она.

Погнала ревущего Рудика, перепуганную Ринку и притихшую Риту – словно цыплят – в сарайчик, который когда-то должен стать кухней. Пока они бежали, воздух в саду вибрировал, жужжал, кипел осиным негодованием – из окон дома вылетали черные осиные толпы. Весь домик превратился в жужжащее гнездо, как с перепугу показалось Рудику.

Было страшно – так страшно Ринке не было никогда. И она могла поклясться – Рудику тоже.

Самым главным казалось – бежать со всех ног, успеть спастись.

Бабтоня захлопнула тяжелую дверь и заперла ее снаружи на ключ.

– А ты? – только и успела пискнуть Ринка.

Бабтоня – будто из дома не летели сумасшедшие, разъяренные осы, будто прогуливаясь даже, подошла к печурке, покидала в большое железное ведро горящие головешки, а сверху – траву. Взяла одну головешку, словно факел, в руку.

А им только и оставалось, приникнув к окну, с замирающим сердцем смотреть в сад, как на сцену.

Бабтоня шествовала – с ведром и факелом – к дому и выглядела настоящим храбрым воином на поле жестокой битвы. Дым из старого ведра окутал ее с ног до головы, так что даже цветочки на платье растворились в плотном сизом мареве. Осы не летели на нее, словно она была заколдованная.

Ринка гордилась тем, что у нее такая смелая бабушка, – и боялась за нее ужасно.

Особенно когда Бабтоня скрылась в доме и ей показалось, что наступила пугающая, давящая тишина.

– Ой что будет… – прошептал Рудик. Он уже забыл про распухшее лицо и не подскуливал больше.

– Да заткнись ты! – оборвала его Рита, но видно было, что она тоже очень волнуется за Бабтоню.

Ринка захотела бежать ей на помощь и даже – на всякий случай – подергала ручку двери, хоть и знала, что та заперта.

Дом вдруг задымился и из окон черными струйками снова показались осы – они улетали. Улетали насовсем – а вслед им клубился дым, расползался по саду, и чудилось, покосившийся домик с облупившейся розовой краской и кособокой террасой вот-вот взлетит к облакам. Тронется с места, как паровоз, пробующий перед самым отправлением паровую тягу.

– Вон она! – вскочила Рита с колченогой скамеечки – казалось, с тех пор, как Бабтоня вошла в дом, прошла целая вечность.

Она стояла на крыльце – уже без ведра, но – все еще окутанная дымом. В руке у нее было осиное гнездо.

Шестнадцатое июня.

А потом Бабтоня нас выпустила. Когда все совсем-совсем закончилось, прибежал дед Толик. Да-да! Представляешь, он теперь наш сосед по даче. Вот чудно.

Дед Толик, когда все понял, так разволновался – я таким нервным его никогда не видела. А Рудик стал похож на надувного медвежонка. Только его как-то неправильно надули: весь глаз распух и даже не осталось щелочки, чтоб смотреть, а губа стала будто огромный пирог.

Бабтоня сначала прикладывала нам к укусам сырую землю, а потом подорожник. Он все лечит и еще оттягивает гной – так сказала Бабтоня. Еще его можно прикладывать к ране или ожогу – он остановит кровь и вообще вылечит. Получается – какое-то волшебное растение, не как все остальные.

Рудик поклялся, что больше никогда не станет разорять осиные гнезда. Осы так рассердились оттого, объяснил дед Толик, что мы порушили их дом. Им некуда было больше идти. Я бы, наверное, тоже с ума сошла на их месте – и Рудика так бы искусала, что ему мало не показалось.

Потом мы все ели земляничное варенье – оно было еще теплое, даже горячее. А Рудик съел осу – она плавала прямо в варенье. Их там много плавало вообще – утонули, когда решили съесть нашу пенку.

Было очень хорошо, только я все время вспоминала, что с Бабтоней, оказывается, что-то может случиться – раньше мне это и в голову не приходило. Как же мы тогда все будем – если с ней что-нибудь случится, – и я, и Рита, и мама с папой, и дед Толик?

Сегодня вечером, сказал дед Толик, обещали похолодание, дождь, грозу и даже град. Но после того, как Бабтоня победила ос, тучи с горизонта все куда-то девались, и наступил теплый-теплый вечер. Ночью даже видны были звезды. Мы с Риткой выбрались на крышу – так мы называем большой балкон без перильцев, а на самом-то деле это просто крыша веранды, недостроенная, просто покрытая досками. На веранде мы пьем чай и едим в жару.

На крышу можно выйти прямо из нашей спальни – тайно, никто, получается, нас не видит. Это наш с Риткой секрет – выходить на крышу ночами. А если подползти к с амому краю – только не нужно заглядывать вниз, упадешь, – можно сорвать вишенку или сливу. Когда-нибудь потом, когда они поспеют. Если же подойти к крыше дома и выглянуть – то видно дом а, дом адо горизонта.

Мы лежали с Риткой на крыше, и воздух был такой прозрачный, что я, на удивление, слышала каждое слово, которое она мне шептала. И думала, что я ни капельки, оказывается, не скучаю ни по школе, ни по ребятам, ни по Машке Тыкобинец. Она даже па прощание ведь проорала мне прямо в ухо: «Ну что, до осени?» Это она нарочно, чтоб показать другим, какая она крутая и что вовсе не водится все время с «глушней». Рудик – он совсем другой.

Наверху мигали звезды – маленькими такими глазами подмигивали – и летали спутники, которые запустили еще до того, как мы родились, сказала Ритка. А еще, сказала она, если прислушаться, слышно, как звезды шепчутся и шелестят.

И знаешь, что? Мы замолчали, и я услышала – правда-правда услышала, – как шелестят звезды.