Текст книги "Грибной дождь для героя"

Автор книги: Дарья Вильке

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 9 страниц)

Глава третья
Тысяча лиц тишины

Если вы думаете, что тишина немая, – вы не знаете тишины. Тот, кто лучше всех остальных звуков слышит ее, знает – она ни секунды не молчит. Вечером она вздыхает устало, готовясь бродить по ночным улицам, освещенным желтыми фонарями, под утро задерживает дыхание – так, что его почти не слышно, – чтобы взорваться криками птиц, перекатами воды и скрипом велосипедных колес. В зной она звенящая, будто струна не торопится отдавать последний звук – и он тает-тает и все никак не растает в раскаленном небе.

Сотни, нет, тысячи видов тишины знает Ринка. У тишины тысячи голосов, тысячи лиц – она может быть мирной и сердитой, угрожающей и боязливой, плачущей и смеющейся. Но никогда, никогда тишина не молчит. Так думала Ринка, вслушиваясь в преддождевую тишину – та клокотала невидимыми еще потоками, шелестела, перекатываясь, опережая дождевые тучи.

Днем на сады обрушился страшный ливень – а все потому, что утром Бабтоня вымыла окна.

– Что за наказание, – пыхтела она, унося с веранды тазик с водой, мочалку и ворох газет, которыми только-только натерла до блеска последнее окно.

Теперь ветер швырял на свежевымытые окна потоки воды, вниз грязными дорожками бежали песчинки, мелкие щепочки и прелые еловые иголки, принесенные дождем бог знает откуда.

В прошлый четверг было то же самое. Никак не удавалось Бабтоне помыть окна.

– Тебя нужно посылать в засушливые страны вместо гуманитарной помощи, – смеялся дед Толик, допивая чай из кружки с нарисованным репейником и щербинкой на ручке, – лечебно-спасительное мытье окон.

А сразу после дождя появилась Женька – выросла в Ринкином лете, будто молодой гриб.

– Пошли к Женьке, – сказал с порога Рудик, так просто и буднично, словно Ринка всегда знала, кто это.

До этого дня Ринка – с самого приезда – отсиживалась на своем участке. Он казался особым, удивительным – и новым – миром: с покосившимся домиком, с таинственным хозяйственным сарайчиком, полным чудных вещей, вроде старого мопеда и витой старинной птичьей клетки, с домиком-кухней – за ней вились темные проходы, всегда сырые и сумрачные, там, знала Ринка, жили огромные жабы.

И вдруг оказалось, что с одной стороны дачного поселка – озеро, узкое, словно большая река. На озере, в Ореховой бухте, стоят на приколе лодочки и даже одна маленькая белая яхта, а в Лосиную запруду из лесу, когда все тихо, выходят лоси с выводком.

Если бежать вверх по улице, упрешься в густой лес.

– За просеками я видел кабана – вот такущего, он задрать меня мог спокойно, – хвастался Рудик.

Еще на просеках – целые зверобойные поляны и огромные малинники.

Прямо у леса и жила Женька.

Рудик по-хозяйски толкнул калитку, взвыл: «Же-ень!» – и прошлепал к крыльцу.

Женька показалась Ринке похожей на птицу – на вечно улыбающуюся птицу. Маленькая, юркая, с длинной толстенной косой. Женька тут же уставилась черными круглыми глазищами на Ринку.

– У вас правда, что ль, чердак, будто в замке? – быстро глянув на Рудика, спросила ее Женька.

Ринке ужасно захотелось понравиться ей и она с готовностью сказала:

– Конечно, ты заходи к нам, когда только захочешь, я тебе покажу.

Женька кивнула – и маленький нос, в профиль похожий на клюв или горбатый мостик, кивнул вместе с ней, совсем по-птичьему.

Женькин участок был совсем другим, не таким, как у Ринки, Рудика или деда Толика: совсем пустым, с огромной кучей белого песка прямо у калитки и длиннющим бревном рядом, оно лежало одним концом на земле, другим – на песочной куче.

По бревну можно ходить, раскинув руки – будто летишь, а Женька показывала на нем пируэты: вмиг взбегала наверх, по круглому наклону, босая, будто приклеиваясь к древесине маленькими пятками, прыгала наверху и безошибочно приземлялась на бревно.

У Ринки так никогда не получалось – и у Рудика тоже, как он ни старался, ни падал и ни пыхтел.

Под крыльцом у Женьки жили ящерицы – тоже такие, каких ни у кого на участке не было: маленькие, совсем черные, смахивающие на змеек, с иссиня-черными, почти масляными, головками. Они выползали днем на ступеньки и, замерев, впитывали в себя полуденное солнце.

На соседнем участке разгуливала Женькина соседка – пенсионерка Ватаулиха, по прозвищу Старуха Ватаулиха. Она целыми днями шастала по улице – смотрела, кто что делает, кто как живет, чтобы потом, ближе к вечеру, ядовито обсуждать соседей с подружкой Эвелиной Ивановной.

И еще на Женькином участке сидел Витька.

В первый раз Ринка его ужас как испугалась.

– М-м-мэ-э, – замычало вдруг что-то из-за спины.

– М-м-мау-у-ма-а, – промычало басом снова.

Кто-то большой и страшный, – подумала тут же Ринка.

– Витька, положи, – ласково сказала Женька и солнечно заулыбалась.

За Ринкиной спиной оказался человек. Странный. Круглый, расплывчатый – не старый и не молодой. Мужчина он или мальчик – сказать было невозможно. В общем, просто Витька.

Женькин брат держал плоскогубцы, которые, видно, только что взял со стола, странно скрюченной рукой, словно запястье его выгнулось до предела в судороге, да так и застыло. Плоскогубцы в его руке торчали неуклюже, как ложка в руке у младенца, который в первый раз в жизни схватил ее.

Казалось, что время забыло о Витьке, когда он в байковых ползунках ползал в манежике, – он так и остался маленьким ребенком – только тяжелым, со щеточкой жестких усов над верхней губой.

– Старший брат, – сказала Женька с гордостью и прибавила: – Ему двадцать четыре.

И, будто отвечая на немой Ринкин вопрос, пояснила:

– У него только паралич был, поэтому он такой.

– Детский церебральный паралич, – добавил дядя Витя, Женькин папа, высунувшись с терраски, где чистил к обеду картошку.

Женька вообще вела себя так, словно Витька был таким, как все, – будто мог ходить, а не висеть мешком на плечах отца, который с утра почти выносил Витьку на улицу, сажал, умытого, одетого в неизменный синий тренировочный костюм. Будто понимал ее шутки. Будто обижался – как все – на глупые Женькины выходки. Будто ел, как все – а не с ложечки, прихватывая ее губами, как прихватывают протянутый палец жеребята. Будто из угла рта его тогда не тянулась вниз дорожка супа.

Он сидел – синей трикотажной горой – все время поблизости, если они играли на Женькином участке, и постепенно Ринка перестала его бояться.

Когда Женька кривлялась и выделывалась на своем бревне – Витька смеялся. Он поднимал верхнюю губу, трясся огромным телом в синем трикотаже и утробно мычал – а Ринке хотелось смеяться вместе с ним, просто оттого, что Витька смеется.

– Ге-еня, Ге-е-еня, – звал он жалобно, когда Женька снова отбирала у него его любимые деревяшки, которые он целый день с упоением крутил в руках – или еще хуже, дразнилась, – Ге-е-еня-а.

Женька подходила поближе.

– Ге-еня, а-аленькое а-амно-о, – растягивая слова, говорил Витька, и Ринке хотелось его защитить.

Как-то вечером Женька сказала:

– Пошли купаться в Ореховую бухту после обеда, без взрослых!

Плавать Ринка не умела. Совершенно. Но даже если б и умела, это ничего не изменило – Бабтоня все равно ходила бы вместе с ней и Ритой на пруд – присматривать «как бы чего не случилось».

Когда приходит пора идти купаться, Бабтоня берет кружевной зонтик с бамбуковой ручкой – кажется, кружево окунули в топленое молоко, – складную скамеечку и большую сумку со всякой всячиной: кремом от солнца, очками для подводного плавания, которые никому и никогда еще не были нужны, махровыми полотенцами (одно в полосочку, другое синее, с нарисованным парусником, Ринкино любимое), надувным кругом, совсем детским, в виде черепашки, и томиком Джека Лондона. Бабтоня шествует, как султан, под кружевным зонтиком-балдахином, по тропке, а впереди – тощими гусятами – бегут в купальниках Ринка и Рита. Добегают до пляжа и бросаются в воду у берега:

– Ай, не брызгай!

– Пр-рочь с дороги, куриные ноги!

А Бабтоня усаживается на берегу, грузно опускается на складной стульчик, так что его почти не видно, и почитывает про Белого Клыка, изредка взглядывая туда, где до посинения плещутся Рита и Ринка.

Когда Ринка – зуб на зуб не попадает, губы белые, кожа покрыта плотной сеточкой мурашек – выбегает погреться, Бабтоня закутывает ее в синее махровое полотенце и говорит ласково:

– Паршивый поросенок Петровками мерзнет.

Если Бабтоня занята – готовит окрошку или как раз подвязывает розы, – то посылает вместо себя деда Толика. Так что убежать на пруд с Женькой и Рудиком ничего никому не сказав, – было даже не хулиганством. Безумием.

Ринка думала об этом весь вечер и полночи – ворочалась в кровати, вздыхала, глядя в темный потолок, расчерченный полосочкой лунного света, пробивающегося сквозь занавески, пополам. Проснулась ни свет ни заря – и думала снова. Ей страшно хотелось стать такой же, как они, сразу стать лучшим другом. И если для этого нужно убежать на пруд, ни словечка не сказав Бабтоне, – она готова.

Потом-то, когда все пройдет как надо, она Бабтоне все расскажет и разъяснит, что ее уже можно отпускать купаться одну.

Ринка маялась из-за этого все утро – Женька с Рудиком спали, да и чего им вскакивать ни свет ни заря, для них-то пойти на пруд без взрослых дело плевое.

Вот дед Толик – совсем другое дело. Он, казалось, вставал вместе с птицами и уже разводил в большом ведре какое-то очередное удобрение.

– Доброе утро, птичка, – кивнул ей дед Толик и принялся укладывать огромные кусты с комьями земли, облепившей корни, на зеленую одноколесную тачку. – Вот пересаживаю в лес люпины. А еще – купальницы.

За домом деда Толика аккуратными рядами, как в оранжерее, толпились справа люпины слева – купальницы, похожие на крохотные золотые розы.

Земля вокруг купальниц заросла густым мхом – «чтобы им уютно было».

– Люпинов и купальниц осталось в наших краях очень мало – люди их почти извели, – пояснил дед Толик. – Когда-то тут везде были люпиновые поля. Потом дали участки, и цветы перекопали. Последнее поле оставалось у сторожки – с редкими розовыми и белыми кустами. Ну а несколько лет назад и там продали землю под участки.

– Вот гады! – обозлилась на неведомых противников люпинов Ринка.

– Да ну, – усмехнулся дед Толик, – искать виноватых – пустое занятие. Я выкопал несколько кустов – они у меня разрослись, и теперь можно засадить лесные поляны.

Он поднялся – легко, словно был не дедом Толиком, а мальчиком.

– Пойдем, покажу кое-что, – подмигнул он Ринке.

Они шли через утренний лес – еще тихий и похожий на большую уютную комнату, где вдруг зажгли парадную хрустальную люстру: встающее между стволов солнце лило густым молоком свет на мохнатые папоротники, янтарные ручьи смолы на еловых стволах, муравьиные пригорки и пни, облепленные диковинными кудрявыми грибами. Такой лес – твой и только твой, он с тобой заодно, он ведет тебя бережно по тропинкам, не давая оступиться, упасть, открывает самую спелую землянику и самые крепкие подосиновики с неровной бурой шляпкой.

Лес расступился, дед Толик отодвинулся, и Ринка оказалась на поляне. На гигантскую прогалину, вызолоченную утренним солнцем, прямо на траву, казалось прилегло бело-розовое облако – королевских, редчайших люпинов, – от края до края поляны плескался розовый и белый, а если присмотреться получше, то можно было увидеть и совершенно невозможные цвета. Ринка и знать не знала, что они бывают такими разными: снежными, в синий лед, тепло-кремовыми, желтовато-белыми, с переходом в нежную зелень, ярко-розовыми, почти фиолетовыми, земляничными и дымчатыми, с голубыми благородными тенями.

– Ой, – только и шептала Ринка, и ей хотелось броситься в этот люпиновый лес, бегать, прижиматься лицом к мокрым от росы соцветиям…

Удрать из дома после обеда на деле оказалось проще простого – Бабтоня сидела с вязанием в полурассохшемся деревянном шезлонге в саду и уже сопела ровно и мерно. Заснула.

Думать, каким сделается лицо Бабтони, когда она узнает про запретное купание, совсем не хотелось. Ринка поежилась, но купальник надела, и даже спрятала синенькие веревочки получше под платье.

– Молодчина! – громко зашептала Женька, увидев ее, хотя никого на участке, кроме Витьки и Рудика, не было.

– Ну ты, раз плавать не умеешь, можешь, типтого, у берега плескаться, в лягушатнике, – милостиво разрешил Рудик.

Ринке послышалась насмешка – и стало горько от «лягушатника», захотелось доказать, что и она может не только у берега плескаться, что и она – одна из них.

Послеобеденная Ореховая бухта волшебна, но это знает только тот, кто идет купаться по безмолвным в этот час улицам – вместо того, чтобы нежиться кверху пузом на веранде, разморенно щуриться на ленивое солнце, тяжеловесно переваливающее через какую-то неведомую небесную границу, которую Бабтоня называет звенящим словом «зенит». Это знает только тот, кто поворачивает, огибая поросший малиной холм, – и вот она, Ореховая бухта. Зеленая вода, заросли орешника, покрытые молочными, еще неспелыми, орехами, и длинные, почти до середины озера, деревянные мостки. Когда по ним бежишь, словно хочешь взлететь над озером, – они поскрипывают под ногами.

– Два, три, пуск! – скомандовал Рудик, и они с Женькой двумя рыбами нырнули с мостков в воду, окатив Ринкины ноги холодным, пробив толщу воды, ловко гребя – так, как Ринке ни за что не научиться.

Вода рябилась, расходилась зыбкими кругами, плеск гулким эхом улетал в лес, ударялся о стволы берез и путался в ореховых зарослях. Женька и Рудик уплывали – весело переговариваясь – вдвоем, все дальше и дальше. От нее. А она оставалась сидеть на мостках – одна, ни на что не годная. Глухая – и плавать даже не умеет.

Ринка дернулась туда, за ними, соскользнула – будто всю жизнь так делала – с деревянного настила и… поплыла. Руки и ноги сами собой, словно вспоминая то, что когда-то умели и забыли, задвигались, по-собачьи взбивая зеленую бездну в пену. И нужно было с напряжением держать шею, чтобы не окунуться, не коснуться подбородком воды.

Ни Рудик, ни Женька не обернулись – они плыли быстро и уже превратились в маленькие точки, почти слились с берегом.

Теперь она по-настоящему одна, а внизу – зеленая толща воды, глубина, страшная, неведомая глубина, о которой она и не подумала, спускаясь с мостков, и, наверное, склизкие болотные водоросли, верткие рыбы и угри.

Разом разучившись грести руками и ногами, Ринка стала тяжелой, будто мешок с камнями, который тянет ко дну.

«Я умру, – подумала Ринка, и ноги – то ли от страха, то ли от холодной воды – свело, сковало льдом, – я утону».

– Не думай про глубину! – прикрикнул знакомый голос откуда-то справа. – Не смотри вниз! Гляди на берег – вон рыбаки идут.

Рядом плыл дед Толик.

Он просто плыл, готовый, если Ринка пойдет ко дну, довезти ее на своих плечах до берега – будто спасательный круг, надежный и верный.

Ринкины ноги вмиг отпустило, вода снова держала ее. Она барахталась, а получалось – плыла, все увереннее подминая толщу воды под себя.

Берег из волнистой черточки медленно, постепенно превращался в заросли камыша, булыжники и кусты орешника.

Нащупав дно, Ринка вышла на траву.

Вслед за ней из воды вышел дед Толик.

В брюках, рубахе и парусиновых тапочках.

Двадцать третье июня.

Я сразу подумала – сейчас будут драть. Хотя меня никогда не дерут. Но мы просто пошли домой. Бабтоня потом внимательно посмотрела мне в глаза, приложила руку ко лбу, как будто бы я болею и у меня температура, и сказала: «А что, если все начнут прыгать из окошка – ты тоже станешь?»

Я долго думала потом про это. Нет, наверное, все-таки не стану. Я просто очень хочу, чтобы у меня были друзья. И про тишину подумала – вот хоть я и глухая, а у меня есть такая тишина, которую никто не слышит. Ни Женька, ни Рудик ее не слышат – для них это просто тишина, и все. Зато у Женьки есть Витька – как у меня тишина. Другим тоже этого не понять, про Витьку, что он тоже может смеяться и расстраиваться. А у деда Толика – рыбы и люпины, которых тоже понимает только он. Получается, у каждого есть своя такая тишина. И теперь я вот думаю – а какая тишина у Бабтони?

Совсем вечером мы пошли к Толику пить чай со смородиновым листом – и я первый раз увидела, как он живет.

В доме у деда Толика очень интересно – много всяких книг, большая такая деревянная маска скрюченного лица (он сказал, что это какой-то древнегреческий бог, он его дом защищает). И очень странная фотография в книжном шкафу – молодая Бабтоня с девочками, с моей мамой и тетей Маняшей. Только таких фотографий я у нас не видела – Бабтоня там такая принаряженная и у нее даже губы накрашенные!

Когда мама с папой приезжали каждые выходные, я очень хотела познакомить деда Толика с ними. Но почему-то никак не получалось. Дед Толик всегда куда-то девался – еще до приезда родителей, а на двери в его доме висел огромный амбарный замок. И только когда родители уезжали, дед Толик вдруг снова оказывался у себя дома.

Поэтому папа просто играл со мной в бадминтон, а мама шла к озеру, и я показывала ей Ореховую бухту с яхтой, мостки, с которых мы сигали в воду, старую ничейную, кажется, лодку, с древними рыболовными сетями. Сети лежат на дне спутанным веревочным комком, а внизу в них запуталась посеревшая на воздухе ракушка.

Теперь вот они уехали в санаторий, надолго, может быть, даже до конца лета – а с дедом Толиком я их так и не познакомила!

А еще я что-то очень странное заметила – всегда, когда Бабтоня варит варенье, потом бывает очень теплый вечер и звездная ночь, даже если обещали грозу и дождь. Когда моет окна – идет сильный дождь. А если вдруг забивает гвозди – вдруг такой град начинается! Как будто она умеет вызывать разную погоду. Может быть, конечно, я себе все и придумала.

Надо будет проверить.

Глава четвертая
Проверка градом

Варенье – хорошая погода и много звезд (3),

Мыть окна – к сильному дождю (2),

Забивать гвозди – град (1).

За последние недели к этому списку прибавились еще две строчки:

Рубить дрова – гроза на полдня (1) и

Вкручивать новые лампочки – к большой радуге (3).

В разлинованной тетрадке у Ринки получился целый лабораторный отчет, местами, правда, похожий на строчки из сонника, который каждый день по утрам читает тетя Маняша.

Цифры около каждой строчки значат, сколько раз Ринка замечала, что Бабтонино хозяйствование творило чудеса. (1) – это было мало. (1) нужно было проверить.

Но как проверишь все это, если день-деньской кругом суета? Три дня визжала пила, дробно постукивал молоток – и благодаря деду Толику домишко-кухня в самом углу участка, мечта Бабтони, был готов.

– Гуляй, рванина, от рубля и выше, – удовлетворенно подытожила Бабтоня и развесила на окнах новые зеленые занавески в белую клеточку.

Положила на старинный круглый стол такую же зеленую скатерть. На полках появились пузатые ало-янтарные банки с земляничным вареньем, корзинки с нежно-зелеными, молочными еще, кабачками и жестяные коробки с надписями Сахар, Рис, Перловка. На те полки, что повыше, забрались древние тяжелые чугунные утюги, похожие на упрямые ледоколы, на невидимые гвоздики запрыгнули крепкие связки лука, заплетенные Бабтоней в коричневые глянцевые косицы, и серо-фиолетовые пучки чеснока, а около мойки поселились хрустящие вафельные полотенца.

Теперь в сарайчике больше не пахло мышами, высохшими орехами и старыми пыльными опилками – он превратился в настоящую кухоньку: уютную и теплую. Тут хотелось сидеть долго, за полночь, глядя, как темнеет за окном корявыми яблонями сад.

Вчера Рудик прибежал к Женьке на участок и выпалил:

– Я напал на след настоящей загадки! Про деда Толика!

Спина у Ринки похолодела, враз вспотели ладони – а Рудик конспиративным шепотом рассказывал:

– Значит, он чего-то странное готовит, типтого. Все время привозит большие ящики на своей машине. Я проследил – в ящиках полно воды, рыбины и какие-то крабы. А еще Толик ходит в лес – один, с тачкой, возит туда люпины. Ну, я пошел за ним, долго шел: там в лесу большая поляна у него, он туда их сажает. Наверняка какая-то тайна – и рыбы, и люпины.

Женька присвистнула.

Только она умела так свистеть – складывая губы трубочкой, тоненько, что мелодия круто уходила вверх, залихватски обрываясь где-то в вышине.

– Может быть, он какой-то тайный шпион? А люпины – это знаки? Я думаю, за ним нужно еще хорошенечко последить, – подытожил Рудик. – Давайте устроим, типтого, засаду?

Этого еще Ринке не хватало. Сидеть с Рудиком и Женькой в глупой засаде на деда Толика, который никакой не шпион, а просто любит рыб и цветы. Сказать им об этом? Но это ведь не ее секрет. Полдня Ринка мучилась, а потом отправилась прямиком к деду Толику.

«Да говори, конечно», – разрешил он и махнул перемазанной в земле рукой.

Рудик с Женькой слушали молча, Женька не перебивала, по обыкновению, а не мигая глядела на Ринку.

– А мне люпины покажете? – только и спросила она потом.

Рудик скептически прищурился – и даже сквозь толстые стекла очков в смешной оправе было видно, как он вредничает:

– И зачем это все? Это ж глупо – в ресторане ведь новых наловят. И люпины…

– Он делает доброе дело, – упрямо сказала Женька.

Рудик рассмеялся.

– Доброе дело в кошелек не положишь. Это, Женечка, девчоночья логика. Женская, – важно сказал он.

– Не строй из себя умного, тебе не идет, – окрысилась Женька.

Дед Толик – хотя дом раскрыт нараспашку – сидел у Бабтони, около сарайчика-кухни, прямо на ступеньках, и чинил старые часы с кукушкой, которые Бабтоня отыскала на чердаке. Вместо гирек у них были шоколадного цвета еловые шишки. Часы дед Толик приладил на колене и, дымя цигаркой, повисшей в углу рта, что-то подкручивал в часовом брюхе – а штанина холщовых брюк задралась, и стала видна сеточка шрамов на загорелой икре. Все пенсионеры носили на даче застиранные тренировочные костюмы, выцветшие панамы, растянутые футболки, а дед Толик и тут выглядел джентльменом – в отглаженных рубашках с коротким рукавом, светлых брюках и парусиновых туфлях.

«Франт», – уважительно говорила соседка Ватаулиха.

– Ну спасли вы рыбу, а в ресторан еще привезут, – приставал к нему Рудик. «Как банный лист», – вздохнула Бабтоня. – Посадили цветочки – а кто-то целый луг изведет. Зачем стараться-то?

– Что ж теперь, – хитро прищурился дед Толик, – пусть всех редких рыб переловят к чертовой бабушке? А может, и еще где-то, какой-то другой человек тоже возьмет – и посадит цветы – вот и будет нас много.

– Да разве это ж много? – обидно засмеялся Рудик. Про таких вредных говорят «шлея под хвост попала». Рудику сегодня определенно попала под хвост шлея. – Вот если б вы партию там организовали и было у вас много людей, тогда много.

– А в жизни всё вон как в часах с кукушкой, – дед Толик показал начинку часов: колесики побольше и поменьше сцепились друг с другом шестеренками, и непонятно было, какое из них главнее, так плотно переплелись они, будто корни большого дерева. – Сначала ты поможешь кому-то, а потом кто-то – тебе. Остановится один – остановятся часы.

Ринке захотелось обнять деда Толика и прижаться щекой к чуть щетинистой щеке, пахнущей табаком и шипром. Но она просто сидела и улыбалась.

А Бабтоня хозяйничала на новой кухне – резала кубиками морковь, шинковала лук, откидывала на дуршлаг душистую смородину для ягодного мусса и доставала из неуклюжего холодильника с округлыми боками огромную банку с густой деревенской сметаной, которую дед Толик купил утром на другом конце поля, в деревне за сторожкой.

Бабтоня готовила еду на много дней. И куриную лапшу с потрошками, в которую нужно сыпать свежепорезанный, пахнущий немного елкой укроп – уже в дымящуюся тарелку. И котлеты с пышным картофельным пюре, пахнущим молодой картошкой и сливками. И курицу в томатном соусе со всеми мыслимыми травами.

Ринка за ней присматривала – готовая занести в свой лабораторный отчет новую строчку. Страшно подумать, в какие атмосферные бедствия могут выкипеть все эти супы, компоты и соусы. Но все было спокойно – похоже, только варенье, которое Бабтоня варила в эмалированном тазу, вызывало в природе какое-то помутнение.

Поэтому Ринка забралась на чердак, разбирать сокровища. Вот Бабтоня закончит с готовкой, и тогда Ринка проверит, правда ли она умеет вызывать град. Или ей все это просто показалось.

Хотя Ринке и нравились Рудик и Женька – ужас как нравились, – хотя она и любила гулять с дедом Толиком в лесу и сидеть около Бабтони, когда та готовит или вяжет, и слушать ее рассказы про прошлое, а все-таки спокойнее всего было одной.

Когда ты одна, можно совсем-совсем расслабиться. Когда ты одна – то тут и замечаешь, как все-таки крепко была сжата внутри невидимая пружина, оттого что все время боишься что-то не расслышать, и теперь пружина медленно-медленно распрямляется. И можно побыть самой собой – не обращая ни на кого внимания.

Не читать старательно по губам, к примеру, – она этому давным-давно научилась. Не специально, просто пришлось – иначе превращалась сама в куколку бабочки, живущую внутри кокона.

Так, как читала по губам Ринка, не умел никто. Она стала виртуозом и даже освоила немые иностранные языки.

А если быть одной – то лучше всего на чердаке ничейного курятника. Тут уже нету огромного осиного гнезда, а есть старые коробки, пыльные игрушки и стопки книг – почти до потолка.

– Ри-и-ин! – истошно вопили с улицы так, что было слышно даже Ринке на чердаке.

Ринка свесилась из окна.

– Рин, слышишь? – кричала Женька, задрав голову. – Родители в лес ушли, оставили меня с Витькой, а мне очень, ну просто очень надо уйти.

Она запнулась.

– К озеру.

И покраснела.

У озера жил старший мальчик с красивым именем Виталий и смешным прозвищем Дракоша – потому что на руле его велосипеда сидел маленький резиновый дракон. Женька была для него «малявкой» и с таким положением вещей мириться вовсе не хотела. Она то и дело бегала к озеру – то будто бы купаться, то рыбу ловить то лосей смотреть, то просто бродила по тропинкам! Вдруг Дракоша увидит ее и поймет, что никакая она не малявка, а очень даже красивая девочка – с которой можно дружить.

После рейда к озеру Женька приходила домой медленно и только все вздыхала – Ринка понимала: ничего на этот раз не получилось.

– Присмотришь за Витькой?

– Ладно, – согласилась Ринка и вернулась к пыльным стопкам, а Женька вприпрыжку поскакала к озеру, так что черная коса скакала вместе с ней.

Почитаю немножко, а потом проведаю Витьку, решила Ринка. Так быстро ведь с ним ничего не случится.

Сегодня она нашла две новые книжки – «Справочник фельдшера» и учебник по анатомии. Про справочник Ринка уже слышала – такая книжка, только поновее, была дома у тети Маняши, и Бабтоня шутила, что та находит у себя все болезни, какие только можно вообразить.

Ринке всегда было любопытно, какие же болезни можно себе вообразить.

Загадочные и странные абсцессы, уремия и плеврит. Старые знакомцы грипп, коклюш и скарлатина – и много чего еще. Но самым интересным был хирургический раздел. И глава «Раны». Крови Ринка ужасно боялась – но раздел все равно манили ее, как что-то страшное и будто бы запретное, полное таинственных медицинских слов. Оказывается, чтобы остановить кровотечение, нужно наложить жгут выше раны. Или ниже – тут Ринка совсем запуталась, потому что стало очень непонятно.

Потом она просто сидела, смотря, как сквозь чердачное окошко сочится солнечный свет, и ломала голову как же сделать так, чтобы Бабтоня куда-нибудь забила сегодня хоть один гвоздик. Ничего путного в голову не приходило. Ринка вздохнула и принялась за учебник анатомии, шевеля тихонько губами: «подошвенная артерия», «бедренная вена», «таранная кость», «кости предплюсны». Анатомии в школе у них еще не было, и учебник этот казался ей волшебством, а собственные руки и ноги теперь – конструктором, из которого можно вдруг собрать красивый домик. Закругленный конец одной кости входит в углубление, ямку в другой – как детский пазл.

Ринка в восхищении уставилась на свою ногу – надо же, на вид такая обычная, только с большой родинкой на коленке, а чего только внутри нет.

– Я как чувствовала, что ты здесь, – сказала Бабтоня, грузно поднявшись по ступенькам наверх. – И чего ты тут ховаешься? Такой день хороший. Пошли в сад, а?

Это вот Ринка в Бабтоне очень любила – она не приказывала, не командовала, а просто разговаривала с ней, как Женька или Рудик. Теперь она просто села с ней рядом, взяла в руки и учебник и «Справочник фельдшера».

– Тебе интересно?

Ринка кивнула. «Прям как Коля», – вздохнула Бабтоня. Коля был ее братом, который хотел поступить в медицинский, не поступил и ушел на фронт. А потом его немцы убили, Бабтоня так не увидела его больше. Ринка видела в фотоальбоме у Бабтони его фотографию – в майке и шортах, просто вихрастый мальчишка с носом-уточкой.

– Баб, а что такое жгут?

Бабтоня заинтересованно посмотрела на Ринку.

– Это такой ремень специальный, его повыше раны нужно затянуть на ноге, если кровь так течет, сильно, будто пульсирует.

– Сильно затянуть? – Ринка содрогнулась.

– Ну так. Нормально. Только долго нельзя держать, час подержишь, и все.

– Все понятно. – Ринка вздохнула и взяла Бабтоню за сухую ладонь, вдохнула запах лаванды и черного перца. Вспомнила вдруг, что так и не проверила, умеет ли Бабтоня вызывать град. – Пошли на улицу, баб.

Около крыльца валялись чурочки от стройки деда Толика – они были белые, будто дерево только-только взрезали наискось, и пахли стружками. Ринку осенило:

– Баб, слушай, я хочу чего-нибудь построить. Научи меня гвоздики забивать – ну вот чтоб две эти чурочки сколотить? Я тоже хочу строить как дед Толик. Ну пожалуйста, а?

Бабтоня кивнула и отправилась за молотком и гвоздями – Ринка пулей вылетела с крыльца. Подбирать чурочки – а внутри все дрожало, как у охотничьей собаки, которая наконец-то вышла на след зайца. Бабтоня приладила чурочки на скамейке, поставила гвоздик на то место, где ему полагалось быть, сноровисто размахнулась и ловко ударила по шляпке. Шляпка тут же мягко вошла в древесину – еще два удара, и гвоздь сидит как влитой.

Только что светило солнце, и куда ни глянь – до самого горизонта ни одной тучки. Секунда – и набежало непонятно откуда взявшееся облако, из него посыпались жесткие, словно слежавшиеся льдинки, снежинки. Стало совсем темно – как вечером, в сумерках, а с неба все сыпалось и сыпалось без конца.

Настоящий град – сомнений не оставалось. Град оттого, что Бабтоня забила гвоздь.

Ринка с Бабтоней замерли.

– Ах я, дубина стоеросовая! – опомнилась Бабтоня и кинулась по мокрым ступенькам, не обращая внимания на град. К беседке, убирать со стола вязание, в котором уже, как в вороньем гнезде яйца, лежали градины.

Горошина – лесной орех – мячик для настольного тенниса: градины превращались в какие-то безобразно большие ледяные глыбы.