Текст книги "Слепой секундант"

Автор книги: Дарья Плещеева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

– Так вот, баринок мой любезный, Гатчина покамест невелика, обойти ее нетрудно. Фофаня бабам вопросы делал. Ох, и горазд же врать! Матрену свою Никитишну из сундука вынул! И так-то жалостно говорил – бабы чуть не ревели. Уехала, сказывал, Матрена Никитишна с дочкой, бросила мужа своего венчанного, обобрала, невесть за что наказала! Так за Матрену Никитишну душа не болит, а доченьку, единое отецкое дитя, жалко – втравит ее матушка во всякие пакости. Я сам, слушаючи, эту сатану Матрену возненавидел!

– Что там у нас в сенях? – спросил Андрей.

– Погоди, баринок мой распрекрасный, все по порядку. И вот – словно какой ангел нас вел, вел от бабы к бабе и привел. Доложили нам, в котором доме девица поселилась и на улицу почитай что не выходит. И прозвание «Решетников» вспомнили. Явились мы к тому дому. Сколько-то вокруг околачивались. Фофаня вызвался в дом войти – его не впустили. Пришел, доложил – там, сдается, пьют. И тут вдругорядь ангел подсказал – пусть же выпьют побольше, одуреют, глядишь, и впустят бедного Фофаню. А что соврать – сам догадается, на это дело он мастер. Стемнело, мы потихоньку дозором ходим.

– А я акафист Богородице тихонько читаю, – вставил Фофаня.

– Да, – подтвердил Еремей. – Кто бы думать мог, что воровская молитва тоже до нее долетит?

Дверь опять скрипнула, из сеней вошли двое. Шаги Валера Андрей прекрасно знал: этот дородный господин, видать, в детстве имел хорошего танцевального учителя и двигался легко, другие шаги были странные, шаркающие.

– И тут в доме крик поднялся. То есть шум, вопли, грохот. И дверь отворяется, и с крылечка персона сбегает, какая – не понять, и за ней другая, и хватает, и повалить в снег хочет. А темно же, только и света, что из окошка, и тот – мимо. И вдруг я вижу – да это ж она, Машенька! Ну, тут мы с господином Валером и засучили рукава! Этого сукина сына с девушки сняли, я его по уху съездил… Для вразумления! – объяснил Еремей. – А она-то подхватилась – и бежать… Я кричу – стой, Маша, стой, сударыня, свои мы! Я господина Соломина дядька, сколько раз у вас в доме бывал! И тоже за ней! А она-то с перепугу, откуда и силы взялись… как листок осенний по ветру, летела… А мы – за ней… А она-то, бедняжка, чуть не босиком по снегу, и все молча, молча… Ну, поймали. Я ей говорю – да признай же меня, сударыня, да опомнись же! А она ничего не разумеет. Ну, думаем, рассудок потеряла! Потом спрашивает: ты дядя Еремей? Да, говорю, да! И тут – как заплачет… Ну, мы ее в охапку да в возок…

– И где она? – вскочив, спросил Андрей.

– Да вот же! Господин Валер с ней всю дорогу разговаривал на господский лад, она слушала, я ей онучи суконные смастерил, покрышку с сиденья разрезал, чтобы ножки не поморозить. Я-то старался, а он так ловко с ней поговорил, что за него держится, не пущает! – со смешной укоризной сообщил Еремей. – Ее эти ироды до полусмерти напугали!

Андрей уверенно пошел на голос, коснулся сперва Еремеева плеча, потом – Валерова, определил под тулупом Машу, она шарахнулась.

– Вот что. Тимошка не распрягал еще? Пусть катит в деревню, ищет чистую бабу – за Машей ходить.

– В деревню? – удивился было Еремей. – А что ж – бабы рано встают, им скотину обряжать. Фофанюшка, ступай на конюшню, сделай милость.

– И потом дров в печку подбрось, изба-то выстывает, – добавил Валер. – А Машеньку согреть надо, хоть в одеяло завернуть. Платье на ней все ободрано. Я чай, ее в том доме, напившись, завалить хотели и под юбку со всей основательностью залезть. Потому и кричала, и вырывалась, и убежала куда глаза глядят. Испугали бедняжку нашу, все еще дрожит.

– Я подброшу, – сказал Еремей и взялся за дело. – Ну, не плачь, голубушка наша, Андрей Ильич тебя уж никому в обиду не даст. Не плачь!

Но Маша громко разрыдалась. Валер усадил ее, обнимая за плечи, на лавку, поближе к печке.

– Думал, убью пьяную скотину, – сказал он. – Ведь на Машином месте могла быть моя дочка. Ну, будет, будет, сударыня, все дурное кончилось, теперь – лишь хорошее…

– Дядя Еремей, нужно напоить горячим, накормить, – велел Андрей. – И тут же я с ней поговорю. Надобно узнать все про того негодяя, что сбил ее с толку, получал от нее письма, а потом увез ее из обители и поселил в Гатчине. Надобно ее хорошенько выспросить, и этим я сейчас займусь!

– Побойся Бога, Соломин! – воскликнул Валер. – Девица ничего не соображает! От расстроенных чувств у нее в голове сделались вертижи и ваперы[9]9
  Вапер (от франц. vapeur, от лат. vapor – пар) – нервный припадок.


[Закрыть].

– Сейчас я с ее ваперами разберусь. Только пускай малость успокоится.

Но решительное намерение Андрея потерпело крах. Маша при первом же вопросе о французском маркизе снова зарыдала. Андрей попытался выяснить, кто хоть напал на нее в Гатчине, – и это не удалось.

– Оставь ее в покое, – сказал Валер. – Потом все сама расскажет. Если со стыдом справится.

– Мне нужно знать сейчас.

– На что – сейчас? Ты что, Соломин, узнав, сразу же помчишься воевать?

– Я должен все обдумать, не тратя времени.

– Тебя, Андрей Ильич, не иначе как в кузне заместо плужного лемеха выковали, – заявил Валер. – Ты не шпага, не рапира, те – верткие, гибкие. Ты – лемех, так и режешь напрямую, что подвернется.

– Да, – подумав, отвечал Андрей. – Я именно таков. И знаешь, сударь, таков становится всякий человек, который всего в жизни лишился. Вообрази дерево весной, с веточками, с цветочками. И его же вообрази, когда дровосек отсек все ветви и самую кору ободрал. Останется один прямой ствол. Любоваться им нельзя. Он годен, чтобы сделать из него хорошую дубину, – и только.

– Да дубина-то – она на врагов, а Машенька тебе не враг.

Андрей вздохнул и насупился.

До утра оставалось немного. Маша отказалась есть, только напилась горячего чая, ее уложили на скамью, где обычно спал Андрей, а сам он остался сидеть у стола в обществе Валера, который уже порядком клевал носом. Решили: как рассветет, Тимошка повезет их обоих в столицу. Валер сильно беспокоился о своей Элизе и о Гиацинте, Андрей тоже хотел встретиться с сумасбродной девицей и узнать, чем кончился поход в Воскресенскую обитель.

Машу оставили на Еремея с Афанасием, обязав их ласковыми речами успокоить девушку. С собой взяли Фофаню. Андрей подозревал, что вор не угомонится и, заморочив головы Еремею с Афанасием, доберется до шкатулы.

У Валера и Элизы была тайная сообщница – бывшая нянька Элизы, Авдотья, получившая вольную и поселившаяся при Казанском соборе – там она исполняла обязанности помощницы просвирни, вдовой попадьи. Она служила почтальоном и, сдается, даже на исповеди не выдавала тайны своей питомицы. Авдотья и сообщила, что Элиза сей ночью овдовела.

– Господи прости! – воскликнул, узнав новость, Валер. – Чуть было не брякнул «Слава богу!» Авдотьюшка, голубушка, а что завещание? Не переписал?

– Велик Господь! – торжествующе произнесла просвирня. – Нет, не переписал! Обошлось! Только красавицы наши сейчас из дому выйти не могут – родня понабежала. А ты, сударь, смотри – чтобы мне за вас, голубочков моих, в аду не гореть, хоть тайком, а повенчайся на моей Настеньке. Теперь-то можно.

Разговор этот происходил у калитки, куда выбежала к Валеру после стука в окошко Авдотья – в преогромном фартуке и с перемазанными в муке руками. Валер испуганно покосился на стоявшего у возка Андрея: прозвучало истинное имя Элизы.

Андрей же хотел знать лишь то, что служило делу его мести вымогателям.

– Может, удалось бы как-то вывести из дому Гиацинту? – спросил он. – Хоть на несколько минут?

– Побойся бога! – ответила на это Авдотья. – И так уж вся родня на нее волком смотрит, а ей с этими крокодилами жить. Пусть хоть вид покажет, будто ей покойника жаль.

Но Андрей знал средство сладить со старухой. Заодно оно было средством расположить к себе Валера – тот оценил бы дорогой подарок Авдотье.

Получив в ладонь золотой империал, просвирня уставилась на него даже с ужасом – впервые держала в руках такую монету.

– Голубчик мой, ваше сиятельство! – сказала она Андрею. – Да заходите, погрейтесь у печки, а я – живым духом!

Дом принадлежал Авдотьиной приятельнице, вдовой попадье. Коней с возком завели во двор, Фофаню с Тимошкой оставили в сенях, а Андрея усадили в лучшее место, спиной к печке, и если бы он мог видеть – то порадовался бы, глядя на железные листы с отдыхающими от жара ровненькими аккуратными просфорами. Неудачные уже лежали особо, в миске, и были предложены для угощения.

Андрей наслаждался ароматом – его сумасбродные тетки, когда приходила им страсть к замаливанию грехов, водили и его в церковь на службы, и добрая бабушка, имевшая послушание заведовать свечным ящиком, всегда ему дарила просфорку. Как же давно не было в его жизни церковных запахов – да и осталось ли что от прежней веры, или она вымерзла под Очаковом, улетела прочь в те часы, когда он корил себя за Катенькину погибель? Не было прежней веры – а новая все никак не приходила.

Попадья развлекала гостей светской беседой – что в Петербурге просфоры не везде хорошо пекут, а вот в Москве и малые, и большие просфоры выходят хороши, потому что их пекут по старинке, в монастырях, и в Даниловский за просфорами вся Москва ездит, и в Зачатьевском тоже хороши, и в Хамовниках знатные просвирни…

Валер из любезности делал вопросы о воде и о соли, Андрей молчал. Ароматы были теперь той зацепочкой, от которой натягивалась нить, и уже той нитью вытаскивались, как бы лесой из воды, воспоминания. Вот он маленький, за руку с теткой, в храме, и храм виден, как живой, и огоньки свечек – каждый в рудо-желтом дрожащем круге, а вот он уже за руку с Еремеем, и Еремей ведет по заснеженному двору – кататься на самодельных санках, да долго, долго, пока все не промокнет, и валяные сапожки, и шерстяные чулки, но это ничего – лишь бы подольше без теток, а вот опять пахнет воском, ладаном и сладкими духами – это пришли в храм с Катенькой, когда Андрей, выйдя из гвардии, должен был ехать к своему мушкетерскому полку…

Тепло навеяло сладкую полудрему, и Катенька явилась в ней уже не болезненным воспоминанием, а тихим и нежным, словно бы говоря: «А я тебя и там люблю, я тебя не оставлю…» Это случилось впервые после ее смерти – и Андрей, глядя ей в глаза, произносил беззвучно: «Милая моя, не уходи, побудь еще, это ведь счастье и Божья милость – видеть тебя, всего лишь видеть…»

Валер поднес палец к губам, давая знать вдовой попадье, что сидящий у печки гость заснул. Она испуганно замолчала…

Потом пришла Авдотья. Ей удалось пробраться в дом и даже увидеть наедине Гиацинту.

– Велено передать – старуха сделала глухое ухо, ты ей про Фому, она тебе про Ерему, – доложила Авдотья. – Дитятко чуть не плачет, и еще велено передать – как все эти поналетевшие вороны разлетаться начнут, она в церковь отпросится, там бы ее и ждали, в Казанском.

– Вороны – это родня, – объяснил Андрею Валер. – Покойник на Элизе женился третьим браком, так вообрази, Соломин, сколько там всяких теток и престарелых кузин. Для них большего праздника нет, как свеженький покойник. То-то Элиза от них у гроба пакостей наслушается. Ну да ничего, все самое гадкое позади. Теперь поженимся.

– Скажешь ли Гиацинте правду? – спросил Андрей.

– Ох, вот это – сущая беда… Авдотья Ивановна, когда, по-твоему, вся эта родственная шайка разбежится?

– А к обеду, – бодро отвечала бывшая нянька. – Настенька моя, умница, обед стряпать не велела. Как поймут, что тут их не покормят, так и поскачут по домам.

– Тогда, значит, и Гиацинту в храме ждать, – решил Валер. – Чем бы нам, Соломин, до той норы себя занять?

– Поедем к мнимому немцу, потолкуем о моем лечении. А то я за всеми этими хлопотами о докторе-то и забыл.

* * *

Граве они изловили на крыльце, он собрался навестить больную.

– Господин доктор, обстоятельства мои переменились, я внезапно разбогател, – сказал Андрей по-немецки, для прохожих. Думаю, что смогу оплатить самое дорогое лечение.

Граве хоть и придавал себе сухой и высокомерный вид, однако ж любопытство и у него имелось, не только научное, но и простое.

– Я могу вам уделить полчаса, сударь, – сказал он.

В кабинете имелся большой диван, на который Граве часто укладывал для осмотра своих пациентов. Валер после бессонной ночи мечтал именно о таком диване. Граве обнаружил это после короткой беседы с Андреем.

– Товарищ ваш спит, – сказал доктор.

– Этой ночью товарищ мой спас от насильников девушку, которая может опознать по крайней мере одного из вымогателей, – ответил Андрей. – Вы не верите, что я смогу их найти и разоблачить, однако я чувствую – Господь мне помогает, – он имел в виду семь фунтов золотых империалов.

– Это удивительно.

– Что ж удивительного? Господь всегда на стороне справедливости.

– А то, что Божьим попущением вы лишились зрения?

– И это также часть Его замысла – сила Его совершается в немощи… – тут Андрей осекся. – Послушайте, Граве, вы ведь все еще православный?

– А кем же мне еще быть? – буркнул Граве.

– И что – ходите на службы, исповедуетесь, причащаетесь?

– Господин Соломин, вы шутить изволите? Да ежели меня увидят в церкви принимающим причастие – конец моей карьере. Только попрошу без нравоучений, и так тошно…

– Мало ли немцев переходят в…

– И слушать не желаю. Потом, когда-нибудь потом, когда добьюсь истинного успеха. Не раньше.

– Послушайте, мне в голову пришла мудрая мысль! – Андрей даже развеселился. – Что подумают ваши светские знакомцы, если увидят вас в церкви со мной? С человеком, у которого на глазах черная повязка?

– А черт их знает, что они подумают… – тут Граве явно заинтересовался предложением. – Ну, пожалуй, что я по просьбе пациента сопровождаю его…

– Мне Господь деньги послал, я должен в ответ и для Него хоть что-то совершить. Давайте я вас в храм Божий приведу, хоть часть службы отстоите? Заберемся в дальний угол, в тень… И вам зачтется, и мне.

– Бывают ли дневные службы?

– Я не уверен. Но днем в Казанском или крестят, или венчают, или отпевают, а это – тоже богослужение. К тому же вы вполне можете оказаться гостем на венчании, к примеру…

Отчего Андрею вдруг втемяшилось в голову заново воцерковить блудного доктора? Видимо, это Андреево упрямство требовало своего – надобно переупрямить Граве, да и только. Но была в данной затее и более благородная подкладка: привязать доктора к розыску вымогателей. Он думал, что отделался двумя столбиками монет в бумажках, ан нет же! Граве может быть и иным полезен. Доктор ведь так и не сообщил, какие богатые свадьбы назревают в столице. Идея отвести его в церковь родилась мгновенно и была необязательна – с тем же успехом Андрей мог его потащить на Смоленское кладбище или в Большой Каменный слушать оперу.

Видимо, Василий Турищев, натянувший на свою тверскую физиономию немецкую мину, все же ощущал душевное неудобство из-за своего временного отхода от веры. Он читал вольнодумных философов, как все образованное общество, мог в беседе прикинуться атеистом, но правила, которые вложили ему в голову в детстве и отрочестве, не умерли – просто он от них до поры успешно отмахивался. Страх быть разоблаченным оказался сильнее – и Андрей ощущал присутствие этого страха в виде невнятного запаха. Безымянных запахов в кабинете доктора было довольно, но все они имели медицинский смысл, этот же и не ноздрями улавливался, а еще как-то.

Сам Андрей знал, что такое страх, как всякий мужчина, пришедший с войны. Те, что не знали, – так на той войне и остались. Знал он также, какое нужно усилие, чтобы выйти с обнаженной шпагой перед колонной своих мушкетеров, в виду у неприятеля. Чтобы Граве отринул смирение и помог найти вымогателей, он должен был вырастить в своей душе из макового зернышка целый куст доблести. Вот если бы только закинуть ему в душу это самое зернышко!

Граве приказал Эрнесту сварить крепкий кофей. К больной даме он уже безнадежно опоздал – и послал ей лживую записку о мнимой хворобе. Выпив кофея с настоящим немецким вишневым штруделем (кухня у доктора, была, разумеется, заведена на немецкий лад), Граве с Эрнестом разбудили Валера, для которого нарочно оставили и чашку кофея, и кусок штруделя. Потом втроем они поехали в Казанский собор.

Валеру доводилось встречаться в Казанском с Элизой и Гиацинтой, он знал, куда обе они подходили непременно: к образу святой Анастасии Узорешительницы. Видимо, мать с дочерью считали дом, в котором жили, темницей, а брачные узы Элизы – сущими веригами. Ну вот и позаботилась о них святая – вывела из тюрьмы.

Андрей оказался прав – в соборе венчали. Валер, понимая обстоятельства, загораживал своим крупным телом и распахнутой шубой высокого, тонкого и ссутулившегося Граве. О чем думал псевдонемец, вспоминал ли молитвы, крестился ли потихоньку – можно было только догадываться.

Наконец появилась Гиацинта. Хотя благовоспитанной девице неприлично выходить из дому одной, даже без горничной, но ей уже случалось так удирать – а Элиза во избежание домашних склок эти проказы покрывала. Сейчас девушка была закутана в темное и не со взбитыми кудрями, а с косой, как мещаночка, да еще в платке поверх меховой шапочки. Из-под платка торчал один нос, и вид у Гиацинты был скорбный.

– Боже мой, я ведь не справилась, я провалила роль, – заплакала она. – Матушка Леонида сделала глухое ухо! Вот только что все слышала и понимала, и вдруг – словно ей уши воском залепили! Как этим, грекам, да? Чтобы не слышали пенья сирен?

– Из чего следует – она знает Машиного похитителя. Думаю, не просто знает, а благоволит к нему, – сделал вывод Андрей. – А старушка в обители уже много лет, я полагаю, и никуда не выходит, кроме как в церковь на службу. И что бы сие значило?

– Да и по-французски она вряд ли понимает. Так что господин де Пурсоньяк, скорее всего, природный русак, только вышколенный. То, что он с тобой говорил по-французски, еще ничего не значит.

– И с ролью вы, следовательно, справились, – добавил Андрей. – Вот, доктор, юная девица, которой бы сидеть при матушкиной юбке и вышивать цветочки, а она отважно помогает нам искать вымогателей.

– Нехристи!.. Разговорились – за ними и службы не слышишь.

Оказалось, рядом стоит пожилая женщина – из тех, кто превратил дом Божий в место, где можно свободно проявлять свой дурной нрав, и ничего за это не будет. Им следовало бы смиренно извиниться за неподобающие разговоры, но Гиацинта была настроена воинственно.

– А тут, голубушка, не ты хозяйка, – сказала она женщине. – Тут хозяйка Матерь Божия!

Но как она это сказала! Женщина, привыкшая доказывать свои права сперва возмущенным шипением, а потом и приглушенным визгом, тут же отступила. Гиацинта мгновенно сделалась трагической героиней, олицетворением праведного негодования, и секунду спустя – снова девицей, не умеющей понять, отчего душа так переживает смерть ненавистного отца.

Зато Андрей понял это. Как всякий болезненный ребенок, он прожил несколько лет обиженным мечтателем. В мечтах он делался генералом в расшитом мундире, на белом коне, или капитаном фрегата, однажды даже архиереем – очень уж был вдохновлен одеянием из золотой парчи. В таком царственно-победном виде он являлся в дом к теткам, чтобы те испытали раскаяние за свои проделки: за вонючий декокт, вливаемый ребенку в горло, несмотря на крики о помощи, за целый список мелких запретов, за жаркое меховое одеяло, которым хочешь не хочешь – а изволь укрываться и потеть. Сценическая слава потребовалась Гиацинте, чтобы наказать пожилого человека, формально бывшего ее отцом. Девушка желала подняться над ним на невообразимую высоту – и вот врага не стало, осталась растерянность пополам с обидой.

– Поставьте и за меня свечку святой Анастасии, – сказал он Гиацинте. – Я ведь тоже в темнице сижу, в самой темной, какая только может быть.

– Господин Соломин, сейчас у меня будет больше свободы, гораздо больше, и я стану вам помогать, – ответила на это Гиацинта. – Я ведь зоркая, вижу то, чего господа мужчины не видят, и все буду вам рассказывать, потому что… – тут она несколько смутилась. – Если бы вы были отцом моим…

– Сударыня, тебе кажется, будто господин Соломин ровесник твоего покойного батюшки, а он ведь немногим тебя старше, – заметил Валер, которому предстоял нелегкий труд – понемногу стать не добрым приятелем, а отцом Гиацинты не только по крови. – Он тебе в старшие братцы годится.

– Верно? – обрадовалась девушка. – Так это же прекрасно! Мне как раз брата всегда недоставало.

Граве слушал этот разговор, прячась за спиной Валера. Андрей, беседуя с Гиацинтой, даже забыл, что притащил с собой доктора. И удивился, когда Граве вдруг заговорил.

– Если я могу быть полезен, сударыня, прошу говорить об этом прямо, – произнес он ледяным тоном человека, совершенно не умеющего обращаться с девицами.

Научиться ему было негде. Сперва он осваивал врачебное ремесло, и это сжирало все его время, потом имел дело с пожилыми дамами, выслушивая их бредни. Что касается нежных чувств – приходила к нему в потемках немолодая вдовушка, сумевшая его завлечь, которой он давал деньги, но за несколько лет связи не сделал ни единого подарка.

– Да, конечно, непременно, – отвечала Гиацинта со всей рассеянностью юной девицы, увлеченной беседой с новоявленным братцем.

Зато Валер насторожился – он хорошо знал этот неестественный тон, признак великого смущения. И менее всего хотел видеть зятем причудливую фигуру – мнимого немца, почти отрекшегося от русской веры, да еще вдобавок трусливого и высокомерного.

– Когда будет нужда в вашей помощи, господин Граве, мы попросим о ней, – сказал Валер.

– Отчего не попросить сейчас, немедленно?

– Оттого, что мы не знаем, какую именно помощь вы могли бы оказать в розыске.

– Отчего же, знаем! – вмешался Андрей. – Вы, господин Граве, знакомы со многими знатными людьми. Узнайте, в каких домах затеваются свадьбы, но такие свадьбы, где речь идет об огромных деньгах. Тогда станет ясно, где ждать нового появления компрометирующих писем или маркиза де Пурсоньяка.

– Нехристи!.. И в храме Божьем от них спасу нет, – прошипела женщина, уже другая.

– В самом деле, господа, пойдем отсюда, – предложил Валер и взял Андрея за руку: им пришлось пробиваться через толпу пришедших поглазеть на венчание, и в одиночку Андрей бы не справился.

– Сударыня, – сказал Граве, предлагая Гиацинте округленную руку. Менее всего обстановка в храме располагала к хождению под руку, но доктор, похоже, не видел никакой обстановки.

– Благодарю, сударь, – ответила девушка и устремилась за Валером и Андреем.

Озадаченный Граве пошел следом. И только, наступив пару раз на чужие ноги и получив несколько тычков локтями в ребра, он малость опомнился.

Валер недовольно глядел на Граве, всем видом показывая: то, что тебе понравилась девица, дело естественное, но вот приблизишься ты к ней только через мой труп. На лице у доктора было написано: я тебя, господин Валер, не вижу, стало быть, ты не существуешь; а вижу я носок мехового сапожка из-под топорщащейся темно-зеленой юбки. И слышу что-то вроде слов, хотя скорее, слога и склады, по которым дитя учится читать; смысла они не имеют, но как звонко и притягательно звучат!

Подошел Фофаня. Он околачивался возле нищих на паперти – видать, узнавал какие-то воровские новости.

– Глядите, вот извозчик порожняком, – сказал Валер. – Ваши пациенты заждались вас, господин доктор.

– Что я еще могу сделать? – спросил, опомнившись, Граве. – Вы с господином Соломиным можете полностью мною располагать. Я ведь не только знаток глазных болезней, я могу врачевать и огнестрельные раны, и переломы, я говорю по-немецки лучше природных немцев… Знакомства в свете имею… Вы ведь этой девице – родня?

– И как еще родня, – отвечал Валер. – Полагаю в скором будущем стать ей приемным отцом. При первой возможности повенчаюсь на ее матушке.

И он едва не расхохотался – от вздоха облегчения, который Граве не сумел удержать.

Доктор собирался сделать еще какие-то вопросы, но Валер опередил его, заговорив по-немецки.

– Мы посреди Невского, господин Граве, вы можете непоправимо испортить свою репутацию. Глядите, дамы смотрят на вас, как на знакомца…

Две дамы, спустившиеся по изящным ступенькам из большого экипажа, действительно глядели на доктора с недоумением: по всем законам света, он должен был им поклониться.

– О, да, да… – Граве шагнул к дамам и произвел неуклюжий поклон.

– Эк его Купидоновой стрелой шарахнуло, – сказал Валер Тимошке, наблюдавшему с облучка за этой сценой.

Потом Валер поехал на извозчике к себе – отсыпаться, Андрей довез девушку до дома, еще раз выслушав тысячу обещаний помогать в розыске, а Граве, совершенно ошалевший, пошел Невским, налетая на прохожих. Такого с ним отродясь не бывало.

* * *

То, что случилось с доктором, Андрея радовало – теперь мнимый немец возьмется помогать в розыске, чтобы видеться с Гиацинтой и казаться ей смелым и надежным.

Нужно было позаботиться о Маше Беклешовой. Сейчас ее положение самое незавидное. Если ее силой вернут в родительский дом, старый картежник может рассчитаться дочерью за проигрыш – с него станется. Ведь репутация Маши загублена – чего с опозоренной девкой церемониться. Была бы жива Катенька – она бы помогла спрятать Машу… Эх, да что вспоминать! Приютила из милосердия беглую Дуняшку – и чем это кончилось?.. А других женщин, способных оказать Маше покровительство, Андрей не знал. Тетки разве что – да он не верил, что тетки способны на такой подвиг, и связываться с ними решительно не желал.

Он полагал хорошенько выспросить девушку о ее загадочном соблазнителе. Но не тут-то было. Маша совершенно не желала разговаривать. Ему было трудно понять, как можно онеметь из-за стыда. Андрею казалось, что он выспрашивает очень деликатно, однако дядька, видевший попытки питомца, только вздыхал. Маша чуть что – безмолвно утирала глаза, потом закрывала лицо ладонями, и ничего более от нее не могли добиться.

Подослали Фофаню к дому Беклешовых, он покрутился там, потолковал с сидельцами окрестных лавок и принес неутешительные новости: на Машу подана явочная в полицию. Старый Беклешов опомнился и приступил к поискам.

– Перепрятать надо бы, – сказал питомцу Еремей. – Жалко девицу-то…

– Самому жалко, – отрубил Андрей.

Мысль, куда перепрятать, уже созрела.

Разговор состоялся с утра – Маша, выспавшись, была бодра и даже помогала Тимошке перебирать гречневую крупу. Андрей сел на скамью рядом, собрался с духом – и сразу, пока не полились слезы, приступил к делу.

– Маша, голубушка, – сказал он. – Последнее, о чем Гриша просил, – позаботиться о тебе, защитить тебя. Вот и настало время, когда я могу быть тебе полезен. Я вижу только один способ. При иных тебя могут у нас отнять, увезти… Сама знаешь, на что твой батюшка способен… Этот способ – надежен. Коли я, калека, тебе не противен…

– Господин Соломин… – прошептала девушка, и в нежном голоске было отчаяние.

– Ты поняла ли?

– Да…

– Есть ли у тебя иной способ спасти свою репутацию? Иной способ жить, не возвращаясь к твоему безумному родителю?

– Нет, – помолчав, ответила ока. – Родня меня теперь не примет… А что я им сделала?.. Чем я виновата?.. Бог видит – не виновата ж!

– Так не противен?

– Нет… – прошептала она.

– Значит, ты станешь моей женой, – решил Андрей. – Потом мы привыкнем друг к другу. А коли не привыкнем… я дам тебе полную свободу…

– Нет, нет! – воскликнула девушка. – Не надо мне свободы! Я согласна, я готова! – и она бросилась на колени, ткнувшись лбом в Андреево плечо.

Он обнял Машу и по вздрагиванию узких плеч понял – сейчас опять разрыдается.

– Эк ты, сударик мой, все лихо рассудил, – неодобрительно буркнул Еремей.

– Другого способа не то что Маша – и ты сам не найдешь, – был ответ. – И сделай милость, не приставай ко мне с приданым! Какое есть – такое и сойдет! И придется тебе меня благословить.

– Мне?

– А кому же? Теткам?

Еремей отвернулся. Отродясь они с баринком любезным не говорили о вещах чувствительных, сиречь сентиментальных. Есть дядька, есть питомец, как во многих дворянских семействах. Отношения выстроены, как у всех: дядька ворчит, питомец своевольничает, а верность меж ними – искренняя. И вот Андрей грубовато сообщил, что Еремей все эти годы заменял ему отца, он же Еремею – сына. Оттого-то и сморщился дядька – от таких признаний, того гляди, слеза прошибет…

Андрей гладил Машу по плечам, по гладко причесанной голове. И думал – сбылось то, о чем шутили с Гришей много лет назад, когда Машенька еще девочкой была. Хотели породниться – ну вот, породнились…

– Надобно сыскать нам попа, уговориться обо всем, – сказал Андрей. – Время еще есть… Фофаня!

– Чего угодно? – спросил, приоткрыв дверь, Фофаня.

– Когда у нас в этом году пост начинается?

– А рано, на святого Агапита…

– Что это за день?

– Так на другой же день после священномученика Гермогена, память же ему… – Фофаня задумался.

– Ты числами не умеешь? Только мучениками?

В Фофаниной голове церковный календарь и впрямь имел странный вид. Там один святой зацеплялся за другого, все они составляли эскорт праздникам – Рождеству, Богоявленью, Успенью Богородицы. Еремей додумался – велел Фофане сесть и посчитать все на бумаге. Тот некоторое время помаялся и доложил:

– Восемнадцатого февраля! Ахти мне! Со службой вашей и про Великий пост позабыл! А Масленица ж на носу! Сколько ж до нее?

– Два дня. А с Масленицы уж не венчают, – заметил Еремей. – Может, ты, сударик мой, повременишь? Девицу мы до поры спрячем, а спешить ей вроде некуда…

Он окинул взором Машин стан, словно намекая: кабы невеста оказалась в тягостях, то, конечно, под венец нужно сломя голову бежать, но девица, кажись, себя соблюла.

– Есть куда. Я должен иметь право защищать ее от всех и… и биться за нее! – возразил Андрей, вспомнив последние Гришины слова. – Чем скорее сие право обрету, тем лучше.

– Умом с тобой, баринок любезный, тронешься. То тебя под венец палкой не загнать, то стремглав несешься.

– Мы обвенчаемся до Масленицы. Это решено.

– Выходит, в воскресенье? – спросил Фофаня.

– Боже мой… – прошептала Маша.

– Не бойся, голубушка, – сказал ей Андрей и сам удивился – до чего же печально прозвучало.

– Я не боюсь, но так, сразу…

– Иначе не получается. Фофаня, ты во всех храмах полы коленками истер. Наверняка знаешь попа, который согласится, не кобенясь, повенчать нас в воскресенье с утра.

– Знаю, – отвечал Фофаня. – Поп-то он… с нашей братьей повязан… да ведь венчать и крестить может не хуже иного другого! Потому как на нем благодать! А она не шапка – так просто, махом, не сымается.

– А звать его?

– Отцом Авдикием. Служит далековато – в Благовещенской церкви, что супротив Елагина острова. Ну да зимой все близко – по льду-то…

– Отправляйся к нему, сговорись.

– Экий ты торопыга, – проворчал Еремей. – Тебе-то что, мундир натянул – и под венец. А девушке принарядиться бы… Замуж однова выходят…