Текст книги "Страстный отбор, или невеста на заказ (СИ)"
Автор книги: Дарья Острожных
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 12 страниц)
Глава 3
Дорогого стоило не показать эмоции Шарвай. Она так радовалась походу в город, что не хотелось ее огорчать.
Пришлось отказаться от моды и одеться по всем правилам, чтобы не привлекать внимания: бежевая блузка, шейный платок в тон и темно-синяя юбка. Под цвет к ней я надела приталенный сюртук, Шарвай прикрепила к прическе маленькую шляпку с вуалью.
В карете мы чуть-чуть отодвинули шторки. Не уверена, что они помогали, ведь огненная лихорадка имела магическое происхождение. Поговаривали, что ее занесли шахтеры, которые пользовались старыми тоннелями горных троллей. Карантин помог, но страх оставался, и люди старались обезопасить себя всеми способами.
Сквозь зазор мы видели крохотные листики на деревьях и траву, которая только пробилась из земли. Чирикали птицы, а солнце ласково грело. Когда колеса кареты загрохотали по мостовой, показались узкие улицы и стены домов. Белая и желтая штукатурка, арочные окна, каменные фигурки на крышах, крутились флюгера – все дышало радостью и весной. Люди тоже были радостными и весело шагали, скоро и я буду среди них. Опекун больше не запрет меня, не продемонстрирует ничего и навсегда исчезнет.
Карета остановилась у кованой ограды дома повитухи.
– Все запомнила? – спросила я у Шарвай.
Ее огромные голубые глаза хитро заблестели. Она пойдет на кухню, чтобы не мешать интимной беседе, а там выскользнет через дверь для слуг. Второй выход всегда был на кухне, чтобы повозки торговцев не мешались у парадной двери. Шарвай отправится к моей подруге и передаст ей записку – она собиралась к родственникам в другой город и сумеет узнать, как действовать дальше. Мы с Лизи дружили с детства, и не было причин сомневаться в ней. Это она помогла очнуться и понять, что время скорби минуло.
Все прошло идеально. Шарвай увели на кухню, а меня проводили в светлую гостиную с высоким потолком. В центре стоял лакированный столик, софа и несколько стульев. Цветы на обоях, светлые шторы и мирная городская жизнь за окном. И у меня будет красивый уютный дом подальше отсюда.
Повитуха Олва Беркл – старшая сестра Аделфа. У них были одинаковые внимательные глаза и добрые улыбки. Только лицо Олвы покрывали мелкие морщинки, а в волосах виднелись седые волоски.
– Как жаль, что вы не предупредили о визите, – говорила Олва, когда мы устроились за столиком. – Брат будет ревновать.
Вряд ли она знала о террасе – слишком спокойно говорила, пока разливала чай. Как же она походила на Аделфа. Он не приходил к ней днем, чтобы не смущать посетительниц, и от этого становилось грустно.
С опекуном не построить планы, но стыдно из-за нежданного визита было мне. Олва не огорчилась и ласково расспрашивала, чем может помочь. Не знаю, что говорилось в таких случаях, да и тема деликатная. Так и сказала, сославшись на свадьбу и волнение за здоровье.
Служанка проводила меня в небольшую комнату. Из мебели была только ширма, шкаф и низкий стол, накрытый простыней. Светлые обои и штора на окне, пустота – так неуютно после гостиной. С помощью служанки я разделась, надела свободную рубаху и легла на стол. Она нагло задрала рубашку и накрыла весь срам простыней. Вот так взяла и задрала, будто ничего не было. Я привыкла к взгляду Шарвай, но такая простота незнакомки дико смущала. Скорее бы все закончилось.
Служанка ушла, и скоро в коридоре раздались шаги, открылась дверь… это была не Олва. Взгляд упал на серую рубашку с белым узором и черный шейный платок. У ворота сияла брошь, по цвету близкая к глазам вошедшего – серо-голубым. Аделф. В первую секунду я не удивилась, могла только рассматривать его аккуратное лицо и полуулыбку. Шелковая рубашка поблескивала при вдохах, длинные пальцы напоминали об удовольствии и полумраке.
Я могла бы возмутиться, а Аделф сказал бы, что ошибся дверью. Но тогда он уйдет, и останутся сомнения, неприятный осмотр и мрачный дом, где за каждой дверью скрывалась гадость. Нет, мне требовалась немного радости и понимания, что стоило бороться за свободу.
– Ты здесь? – спросила я и села.
Аделф улыбнулся шире. Он закрыл дверь и прижался к ней спиной, скрестив руки на груди.
– Сегодня сестра не ждала посетителей. Когда сообщили, что внизу ждет гостья, мы решили, что мне лучше не показываться.
Он прищурился, глаза сверкали – любовался. Стало неловко от мысли, что на мне было так мало одежды. Аделф уже трогал, но все равно как-то…
– Значит, ты рассказал ей? – спросила я.
– Нет, – он качнул головой, – она и сама все видит.
– И решила подарить меня тебе?
Подумалось, что эти двое составили коварный план, чтобы выдать меня за Аделфа и получить состояние родителей. Обида кольнула, но я и не питала иллюзий на его счет. Возможно, стоило забыть о других и подумать о собственных желаниях. Хотелось снова почувствовать себя в мужских объятиях, вспомнить, что близость – нечто большее, чем забавы опекуна. Я была женщиной и хотела наслаждаться этим.
– Конечно, нет. – Аделф нахмурился. – Просто она подумала, что тебе будут приятнее мои услуги.
Он притворно-виновато опустил глаза, но хитрая улыбка не исчезла. Проказник – в этом весь Аделф. Но я не ждала такого от Олвы, она казалась серьезной и слишком взрослой.
Не получалось рассердиться, ведь только что сбылись желания.
– И можно быть уверенной, что твои услуги не повлекут последствий? – спросила я.
Аделф обвел меня долгим, любовным взглядом. Он медленно направился вперед, приговаривая:
– Олва будет хранить эту тайну, ведь слухи могут повредить мне. А ты… разве в прошлый раз я не доказал, что со мной можно договориться?
Олве действительно незачем раскрывать рот. Кучер и лакей не видели Аделфа, что до нравственности… когда еще жить для себя, если не в пору молодости?
Аделф приближался и лукаво улыбался, каблуки мягко стучали об пол, отсчитывая мгновения. Обнимет? Поцелует? Просто прикоснется? В животе потеплело от этих мыслей, нагота еще смущала, но в ней появилась и прелесть. Оказаться наедине с мужчиной и чувствовать мнимую беспомощность было невероятно сладко.
Он замер рядом, и я закрыла глаза, вдыхая легкий, чуть терпкий аромат духов. Затем пришло тепло рук и невесомые касания. Вдруг Аделф резко притянул меня к себе и поцеловал. Он нетерпеливо дышал и перебирал пальцами волосы, но губами скорее ласкал. Жаркий рот, влажные звуки, неугомонные руки – эти крохи просто с ума сводили. Хотелось больше, не прерывая медлительность и томительное удовольствие… хотелось всего сразу.
Я гладила плечи Аделфа, когда он так же резко отстранился.
– Ложись. – Выдох в самые губы – нежный приказ. Возможно, он не собирался доминировать, но как противиться страстному голосу?
Я легла и расправила простыню на ногах. Опустила бы рубашку пониже, пока Аделф звенел чем-то в шкафу, но не успела. Пора бы избавиться от стеснения, но здесь было столько света… непривычно.
Он навис надо мной и принялся закатывать рукава рубашки. При этом так довольно улыбаясь, что я засмеялась. В его левой руке блестела маленькая серебряная баночка, но лицо Аделфа интересовало больше: волосы упали на него, и глаза стали загадочными.
Закончив, он наклонился ко мне и снова поцеловал. Теперь требовательно, покусывая губы, глубоко проникая языком и постанывая. Когда он отстранился, я потянулась следом, но ощутила ладонь у ключиц. Это место не скрывала ткань; смесь желания, нетерпения и смятения колотилась вторым пульсом, но останавливаться не хотелось.
Аделф заметил мою реакцию и осыпал лицо поцелуями, ладонь грела, дыхание на лице – чувственно до невозможного. Аделф медленно двигал рукой вниз, и мышцы в животе напрягались. Он не торопился и не лез под рубашку, а накрыл грудь поверх нее. Соски напряглись до сладкой, будоражащей боли. Я затаила дыхание и выгнулась – такая мелочь, а в теле уже метались колючие вспышки.
Губы Аделфа замерли в миллиметре от моих. Раскрытые, влажные, горячие. Я бы прильнула к ним, но могла только хватать ртом воздух. Аделф сжимал пальцы, крутил кистью и надавливал, а потом потянул рубашку вниз.
– Это входит в план осмотра? – спросила я.
Хотелось чуть больше контакта, а не простые касания.
– Спроси у Олвы, если не веришь, – усмехнулся Аделф, – мне нужно все проверить.
Он следил за мной, медленно опуская рубашку и скользя пальцами по нежной коже. Она отзывалась, все внутри вибрировало. Дыхание перехватило, когда сосок оказался стиснутым пальцами. Давление, удары сердце, жар в лоне – я изнемогала и снова выгнулась.
– Мало того, – Аделф с трудом выдыхал слова, – мне необходимо и увидеть.
Он выпрямился и с силой дернул рубашку вниз. Прохладный воздух окутал грудь, и я поняла, что вся горела. Смущения почти не было, интересовал только Аделф, его напряженные ладони, которые гладили и ласкали. Подумалось, что он и впрямь совместил осмотр с удовольствием: смотрел внимательно, трогал не отрываясь и так соблазнительно приоткрыл губы.
Я застонала, когда он наклонился и обхватил губами сосок. Новое, до безумия приятное ощущение, от которого меня едва не разорвало. Язык кружил вокруг чувствительной горошины, снова горячее дыхание и нетерпение во всех жестах. Оно проникало в меня и заставляло извиваться, сжимать ноги и ловить крохи удовольствия.
Аделф провел ладонью по ноге. Он с силой давил и комкал простыню, потягивал сосок, мял вторую грудь… казалось, что ему тоже хотелось всего и сразу.
– Согни колени и расставь ноги, – велел он.
Слишком многое обещал томный шепот, и я бездумно повиновалось. Аделф выпрямился, стал задирать простыню, и все так резко, будто боясь опоздать.
Я приподнялась на локте и схватила его за руку.
– Не делай глупостей.
Он глубоко вздохнул, приходя в себя, и улыбнулся:
– Только те, что ты позволишь.
Не отводя глаз, Аделф задрал простыню до колен и погладил их, мягко разводя шире. Это было не так, как на террасе. Тогда темнота защищала, а сейчас… дело даже не в свете, просто все открыто и доступно для него.
Ласковый взгляд успокаивал, пока пальцы Аделфа скользили по внутренней стороне бедра. Он не опускал руку низко, водил только кончиками пальцев и дразнился. Я звонко втянула воздух, когда вторая рука легла на живот. Теперь и там меня ласкали юркие пальцы, и по спине бежали мурашки. Аделф наблюдал за метаниями и дышал сквозь приоткрытые губы. Между его ног виднелся большой холмик, сама не поняла, зачем накрыла его ладонью. Чужое удовольствие тоже радовало.
Аделф хмурился и двигал бедрами, двигал пальцами, я выгибалась… блаженство переполняло и мучило, требовало еще, но нам нравилось оттягивать момент. Он первым сдался и рывком стянул простыню. Ноги сжались сами собой – слишком резко. Захотелось и грудь прикрыть, но не успела. Аделф обошел стол и его лицо показалось над коленями. Еще рывок, и он подтянул меня ближе к краю.
– Нет, – пискнула я и села, суматошно прикрываясь рубашкой.
– Не бойся, – выдохнул Аделф, поглаживая мои щиколотки.
Мы замерли, тяжело дыша. Требовалось немного времени. Сердце колотилось в груди, удовольствие требовательно металось в чреслах, но теперь я четко понимала, что нужно остановиться. Я не гулящая, я хотела, чтобы все было правильно и честно, а не так…
Адерф все понял, подошел и обнял меня. Какое-то время мы не двигались и медленно просыпались.
– Пора идти, – шепнула я.
– Еще рано, – сказал Аделф и провел носом по моей шее, добрался до мочки уха и обхватил ее губами. Ни страсти, ни требования, только ласка.
Время шло, хотелось продлить покой, и отстраниться было физически сложно. Пришлось. Вряд ли опекун следил за каждым моим шагом, но сейчас не стоило давать поводы для сомнений. Потерплю, а потом он не посмеет указывать.
Шарвай ждала в холле и загадочно улыбалась. Поймав мой взгляд, она кивнула – успела, слава свету, подруга вернется через пару дней, и мы найдем способ увидеться.
Глава 4
Спустя четыре дня я стала волноваться. Подруга могла продлить визит, могла сломаться карета или возникнуть трудности из-за карантина. Не страшно, но неизвестность изводила, ведь так хотелось со всем разобраться. Я даже задумалась, к кому обратиться здесь, но здравый смысл подсказывал, что стоило молчать и ждать.
Утешали мысли об Аделфе. По ночам я закрывала глаза и водила пальцами по груди или внутренней стороне бедер, представляла его дыхание на коже. Страсть затмила желание говорить с ним или просто находиться рядом, как раньше. Наверное, это хорошо – не время сейчас для любви.
Очередным вечером я стояла на террасе и рассматривала небо. Огненно-оранжевый полукруг солнца окрасил его в золотой цвет, город вдалеке напоминал неровную черную полосу. На эту застывшую яркую картину можно было смотреть вечность, но из комнаты раздался голос Шарвай:
– Верония! Верония, скорее!
Я повернулась, и она налетела на меня. Лохматая, с горящими глазами – послание от подруги, это должно быть оно.
– Вот, смотри, – бормотала Шарвай, путаясь в карманах, – это было в тканях, которые тебе прислали.
Она сунула мне сложенный листок бумаги. Захотелось бросить его и отойти – почему подруга так поступила? Знала ведь, что о ее приезде сообщит кто-нибудь из гостей замка, наша дружба не была секретом. Мне не понравилась эта таинственность, очень.
– Ну, что там? – Шарвай переминалась с ноги на ногу.
Чуя беду, я развернула лист и прочла: «Сегодня в полночь, за старым складом».
– Верония, что там? – ныла Шарвай.
– Подожди.
Я отошла от нее, пытаясь собраться с мыслями. Письмо не от подруги, это нежное создание не решится на такое. Старый склад – одна из самых древних построек замка, там ничего не хранилось, ведь каменные стены едва держались. Туда никто не ходил, а об этом знали только частые гости. В голове возникло множество имен, но никто не подходил на роль автора письма. Зачем им встречаться с невестой мрачного хозяина этой обители теней? Разве что Аделф, но он не сумасшедший, чтобы пробираться сюда ночью.
– Верония? – напомнила о себе Шарвай.
Она с тревогой смотрела на меня.
– Среди ткани, ты уверена? Ее прислала Версена Мулди?
– Да.
Торговка тканью поставляла товар всем обеспеченным семьям в городе, кто угодно мог подкупить ее. Или служанку, что заворачивала товар, или возницу, или слуг замка, которые забирали посылку.
Из комнаты раздался звонкий бой часов, и я подскочила от неожиданности. Шесть вечера, время ужинать. Почему-то вспомнился лукавый взгляд опекуна – что, если это он решил подшутить? После случая с Исари будет не удивительно.
Я не знала, что думать и стоит ли идти. И страшно, и любопытно, и могло оказаться полезно. Слава свету, за едой можно будет успокоиться и подумать не спеша. Велев Шарвай сжечь записку, я вышла в коридор и направилась к лестнице. Старалась быстрее переставлять ноги, только бы скрыться из-под вездесущих взглядов картин. И дверь комнаты опекуна была приоткрыта, поджидала меня, словно пасть чудовища.
Посланники тьмы глумились, не иначе. Мне так нравились мысли о свободе, что она казалась реальной, и стало труднее выносить замок.
Когда я проходила мимо открытой двери, из-за нее раздалось:
– Верония, зайди.
Мягкий, неторопливый голос, ожидание исполнения – опекун. Я замерла, надеясь, что померещилось, но он снова позвал меня. Почему сейчас, после письма и объятий Аделфа? Захотелось кинуться прочь, но опекун только порадуется поводу провести воспитательную беседу.
Я выдохнула, вытянула спину и осторожно зашла в комнату. Узнаю, что ему нужно, и уйду, не стану терпеть глупые прихоти. Внутри было темно, только полоска света пробивалась сквозь зашторенное окно. Виднелись силуэты шкафов, кровати с балдахином и кожаных кресел, в одном из них сидел опекун, закинув ногу на ногу. Черный шелковый фрак поблескивал и не давал ему слиться с мраком. На стоячем воротнике виднелся золотистый узор, ярко выделялся белый шейный платок.
– Проходи, посиди со мной, – промурлыкал опекун.
Он слабо улыбнулся, но добреньким не казался. Паутинка вен у глаза выглядела, как часть темноты, которая затягивала его в себя.
Я ответила, что голодна и хотела бы спуститься в столовую. Не собиралась больше ничего говорить и искать выход – пусть опекун сам играет, если хочет. Он улыбнулся подозрительно довольно и взял бокал со столика.
– Можно велеть принести ужин сюда.
– Нет, в столовой будет удобнее. – Я старалась говорить ровно, но фраза прозвучала хлестко. Меня нервировала темнота и уединение с этим человеком. Мы мало виделись за последние дни, но случай в столовой не выходил из головы.
– Верония, – примиряюще протянул он и отпил из бокала, разглядывая меня поверх него, – я только хотел повидаться с тобой в тишине и покое. Спросить, как прошел визит к повитухе. Уважь меня, мы так мало говорим с тобой.
Я едва не прыснула. Мало говорим, потому что он не мог удержаться от похабных шуточек. Наверняка нарочно повсюду оставлял журналы с грязными картинками, чтобы… не знаю, смутить или пробудить интерес. Думаю, ему все бы понравилось.
Спиной я чувствовала пустоту и мрак коридора, в котором можно будет скрыться, поэтому не боялась. Тянуло просто развернуться и уйти, но я опустила глаза и сплела пальцы на животе. Пусть считает скромной дурочкой, с которой уже достаточно.
– Брось, – хохотнул опекун и опустил бокал на столик.
Я и моргнуть не успела, как он встал и оказался рядом. За спиной щелкнул дверной замок, как на террасе с Аделфом, и здесь тоже было мрачно. Все это, как молния, предвещало гром из страсти… где я ошиблась? Упрямство только распаляло опекуна – Исари поплатилась за то, что пыталась вытащить руку из-под стола. Мое мнимое смущение его не трогало… уловил обман?
Такого раньше не происходило, и я растерялась, отчаянно пытаясь соображать. В это время опекун встал за спиной и обвил меня руками.
– Что такое? Мы ведь почти семья, ведь правда?
Теплое дыхание у уха, ладони на плечах – все как на террасе, но сейчас стало гадко. Он же видел, что мне не хотелось, что меня смущали полунамеки и прочее. Видел, и все равно делал это!
– Верония, – пропел опекун, зарываясь носом в мои волосы.
Он уверенно провел ладонями по предплечьям и добрался до талии. Перстни ядовито сияли, дыхание сзади напоминало призрачный шепот.
Я оставила роль скромницы и вырвалась из его объятий. В первый миг хотела дать пощечину, топнуть ногой и крикнуть, чтобы он не смел прикасаться без позволения! Но теперь исчезла спасительная пустота коридора, а опекун загораживал дверь. Уверенности поубавилось, но не злости.
– Почти семья, – напомнила я.
Он приподнял бровь и скрестил руки на груди, отчего стал пугать еще и внешне.
– Значит так? – Опекун прищурился и понизил голос. – Это твоя благодарность за кров и защиту? Таково твое слово?
Он почти шипел и надвигался на меня. Из образа исчезли мягкость и игривость, остался только жесткий, требовательный человек. Но слабая усмешка показывала, что это было притворство, еще одна глупая забава, наблюдение! Вероятно, я не зря прикидывалась покорной – своеволие только распаляло. Было поздно что-то менять.
Опекун приближался, ткань и украшения холодно мерцали, под глазами легли тени. Я не находила слов, только пятилась и искала что-то для защиты. Вазы, кувшины и мелкие предметы были так далеко, вокруг стояла только мебель. Я редко здесь бывала и не помнила, где что стояло, натыкалась на кресла – комната словно ожила и пыталась поймать меня.
Опекун впервые казался опасным, раньше он только смущал, а теперь надвигался и напоминал один из безликих портретов. Только свет мог спасти, но оставался далеко.
Словно черная, блестящая дымка, опекун ловко подскочил ко мне. Я вскрикнула и бросилась к окну, плевать на его намерения, потом разберусь. Ноги путались в юбке, предметы выскакивали из темноты, сзади раздавался топот… пара мгновений полного ужаса и растерянности. Я не думая неслась к полоске света, когда меня обвили сильные руки.
– Вот она, настоящая Верония. – Опекун горячо дышал в ухо, дергал, тащил куда-то.
– Не смей!
Я упиралась ногами в ковер и вырывалась, но теряла равновесие и едва не падала. Руки оказались прижатыми к телу – ничего не помогало, он делал, что хотел!
– Бойкая, своенравная – я так соскучился по ней. – Опекун радовался, посмеивался и снова играл. Ненавижу!
Пару раз я пнула его, но это не помогло. Спасительный свет пропал, остался только мрак и силуэты мебели, которые притаились, как сторожевые псы. А еще большое, твердое тело опекуна. Он прижимал меня к себе, его волосы скользили по шее, тепло рук просочилось сквозь платье.
Толчок, рывок, давление – меня нагнули, и в живот уперлось что-то плоское и мягкое. Низкая спинка кресла, да.
– Наконец-то ты проснулась, наконец-то показалась. – Опекун с трудом дышал, но не от усталости: я чувствовала давление твердых бедер и руки на ягодицах. Чувствовала, и не верила. Он же безобиден, не добрый, не приятный, но это…
– Пусти! Помогите! – Никто не посмеет остановить его, но я все равно кричала, билась, дергалась. Нужно что-то делать, что угодно, только пусть отпустит!
– Глупая девочка, – усмехнулся опекун. Он схватил меня за предплечья и так сжал, что крик застрял в горле. – Хотела сбежать от меня. Думала, никто не найдет книжонку под твоим матрасом?
Он наклонился и придавил меня к спинке кресла. Тяжесть мужского тела, прикосновение губ к уху, томный выдох – не хочу! Не хочу чувствовать все это с ним!
– Ты моя, запомни это, – хищно шепнул опекун, – и мне надоело играть, пора попробовать тебя.
Он отпустил одну руку и принялся задирать юбку. Нагло и быстро до того, что не получалось верить. Это напоминало кошмарный сон, такое происходило с другими, не со мной! Очнуться помогла большая, горячая ладонь, которая с силой стиснула ягодицу.
– Моя.
– Не твоя! – крикнула я и взмахнула рукой.
Локоть наткнулся на что-то твердое, и раздался сдавленный крик. Попала! Каким-то чудом удалось выскользнуть из-под опекуна. Он был так близко, хрипел, бранился, тянулся ко мне. Кресла, кресла, портреты – где окно?!
Полоска света появилась неожиданно, и я рванула к ней. Опекун схватился за платье, раздался треск, меня дернуло назад… нет, отпустил. Мыслей не было, страха тоже, только неистовое желание спастись. Я неслась к окну, снова за спиной раздавался топот. Времени мало, скорее!
Что-то хлестнуло по коленям, и раздался грохот. Боль не страшила, но я потеряла равновесие, комната кружилась, был только свет, только окно и шум сзади. Удар об пол отрезвил. Я протянула руку и схватилась за штору.
– Верония… – Тихий голос, похожий на мольбу.
Чтоб его Посланцы тьмы забрали. Движение, и штора поехала в сторону, кольца загрохотали об карниз – словно темнота кричала, растворяясь в золотых лучах света. Он ударил по глазам, и сзади раздался крик.
Опекун стоял рядом и закрывал глаза локтем, второй рукой водил в воздухе. Искал меня и скалился, рычал от злости, топтался на месте. Он ослеп, но не оглох – услышит, если отползти, нужно что-то придумать.
Я шарила глазами вокруг. Мягкий ковер, штора колыхалась, лакированные туфли, так близко.
– Верония-я-я! – взревел опекун.
Что делать, что, что, что?! Взгляд упал на небольшой столик с одной ножкой. Он валялся неподалеку, видимо, об него и ударилась в темноте. Я поползла к нему, платье предательски зашелестело, и опекун повернулся ко мне.
То ли столик оказался легким, то ли помог испуг, но я сумела поднять его и замахнуться. Удар напоминал молнию, которая прошла через все тело. Стоило попасть по чему-то твердому, как появился страх ранить или убить, но было поздно.
Глухой звук падения, собственное дыхание, столик отлетел и грохнулся в стороне. Все. Тишина давила на уши, и ничего не удавалось понять. Я готовилась продолжить борьбу и таращилась на черный, поблескивающий силуэт, пока не поняла, что это был опекун. Он лежал на спине и мирно дышал, будто только что не хватал меня и не прижимал к креслу.
Было страшно двинуться и привлечь его внимание, вдруг притворялся? Из глубины комнаты доносилось тиканье часов, время шло, но ничего не происходило. Нельзя так дальше, нельзя сидеть, нельзя оставаться в этом забытом светом доме.
Меня трясло, с трудом удалось встать и броситься к двери. Я опять споткнулась о тот же столик – после пережитого все плыло перед глазами. Уже у двери появилась мысль, что опекун очнется и велит догнать меня… очнется ли? Посланники света, что я натворила?
Кровь до сих пор бурлила, сознание просыпалось и становилось ясно, как все ужасно. В голове возник несвязный план, и я кинулась в свою комнату. Стоило распахнуть двустворчатые двери, как показалось лицо Шарвай.
– Беги… беги, – дышать было нечем, и голос прерывался, – беги, пошли кого-нибудь за доктором Берклом, быстро!
Шарвай смотрела на меня и хлопала глазами. Я подлетела к ней и потрясла за плечи.
– Давай беги, скорее!
– Что случилось? – испугалась она.
– Беги, пусть доктор Беркл едет быстрее!
– Аделф?.. Хорошо, только отпусти меня.
Я только что сообразила, что не давала ей уйти. Шарвай так растерялась, что умчалась без вопросов, а мне пришлось вернуться в комнату опекуна. Не казалось, что ему было плохо – выглядел спящим и невинным. Я же не хотела, он напугал меня, хотел изнасиловать, потом рычал, хватал… Это случайность, я не хотела.
Муки совести не отпускали, пришлось заставлять себя стаскивать с опекуна шейный платок. Пальцы тряслись, с трудом удалось скрутить большой узел посередине и вставить ему в рот, а концы завязать на затылке. Вряд ли надежный кляп, но лучше сейчас не выйдет. Руки я связала другим шейным платком, который взяла из шкафа.
После происходило… ничего. Не возникло мысли хотя бы сесть, имело значение только дыхание опекуна. Плавный вдох, выдох, мгновение задержки, за которое холодело в груди, и снова вдох. Жив, хвала свету. А если он не проснется, и я стану убийцей? Или я дура, которая ждет, когда проснется ее палач?
Время не ощущалась, была только бездна вопросов и сомнений. Сердце едва не разорвалось, когда в дверь постучали, и из коридора донесся голос Аделфа – наконец-то, он поможет! Я кинулась открывать и втащила его в комнату, захлопнув дверь перед лицом Шарвай.
– Помоги, он не приходит в себя. Я ударила его, кажется, по голове… Не стой, сделай что-нибудь!
Бедняга удивленно моргал, пока не увидел лежащего опекуна. И снова пропало время, снова меня душили страхи, пока Аделф склонялся над ним и открывал веки, поворачивал голову, считал пульс. Как же невыносимо долго, и двигался он торопливо, будто все плохо, будто сейчас скажет что-то кошмарное.
– Не серьезно, – задумчиво протянул Аделф, – в худшем случае помучается от слабости и головной боли, но вряд ли что-то еще. Дам ему лекарство, он проспит до утра.
Я слушала и чувствовала, как уходило напряжение. Обошлось, слава свету, теперь даже воздух легче проходил в легкие. Паника отступила, тело показалось мягким, и я рухнула в кресло.
– Верония, – осторожно произнес Аделф, – что случилось?
Он опустился передо мной на корточки и внимательно смотрел в глаза. Знакомый участливый взгляд окончательно сломал волю, и глаза наполнились слезами. Хотелось тепла и утешения, чего-то искреннего, наконец.
– Аделф. – Я всхлипнула и кинулась ему на шею, спрятала лицо в бархатном фраке и говорила без остановки. Было страшно, что сейчас он уйдет и оставит меня одну. Но Аделф не пытался отстраниться и крепко обнимал, мягко покачиваясь из стороны в сторону.
– Ты не виновата, – шепнул он и поцеловал меня в висок.
Я не хотела плакать, но было слишком много эмоций, чтобы держать их внутри. Вместе со страхом ушли силы, и какое-то время мы не двигались, витая в своих мыслях.
Аделф поднялся, достал из своего саквояжа какой-то порошок и растворил его в бокале с вином. Я выпила, и от нестерпимо горького вкуса в голове чуть прояснилось.
Вдвоем мы переложили опекуна на кровать и сели на краю, вновь замолкая. Солнце уже село, и комната вновь погрузилась во мрак.
– Развязать его? – спросила я.
Голос затравленно прозвучал в тишине, и она стала почти осязаемой.
– Не нужно. – Аделф упирался локтями в колени и смотрел в одну точку. Его глаза ярко блестели, выдавая тайный план. – Если велеть слугам не будить его утром, он проспит в лучшем случае до полудня. Освобождение займет у него еще немного времени, этого хватит, чтобы мы оказались далеко.
– Далеко?
Думалось еще с трудом, я все воспринимала с опозданием.
– Ты не останешься здесь, мы уедем, – серьезно сказал Аделф и посмотрел на меня.
Взгляд впервые выглядел твердым, а тон не терпел возражений. Я усмехнулась; как у него все просто – опекун владел мной, и никто больше.
– Уедем в другой город, где у него нет власти. – Аделф помолчал и кивнул своим мыслям. – Из-за карантина ночью не выпускают даже врачей, но с первыми лучами солнца мы сможем уехать.
– Твое участие не скрыть, – я указала на опекуна, – он может обвинить меня в нападении, и тебе лучше держаться подальше от меня, чтобы не попасть под горячую руку.
Слова о побеге грели душу, но казались иллюзией, в отличие от угрозы обвинений. Опекун может не захотеть вмешивать посторонних, в конце концов, сам виноват. А вдруг? Ему же нравилось играть людьми и наблюдать за реакцией.
В груди снова похолодело. Все шло так хорошо, я была почти на свободе, а тут… Не стоило заходить в комнату, или ушла бы сразу, знала ведь, что не переиграю опекуна. Хотя тогда бы он продолжил в другой раз… проклятье какое-то.
– Пусть так. Верония, я не оставлю тебя здесь. И не отправлю в путешествие одну, – сказал Аделф.
Он неотрывно смотрел на меня из-под прядей волос. Милый, улыбчивый доктор исчез, вместо него появился мужчина, который не бросит и поможет.
– Я ведь вижу, как ты изменилась за время в его замке. – Аделф взял меня за руку и с жаром заговорил: – Закон суров к женщинам, но мы найдем способ избавиться от твоего опекуна. Разумеется, ни один судья не захочет признать виновным влиятельного человека и мецената, но мы что-нибудь придумаем.
Да, не захочет, и дело не в страхе, а в нарушении естественного строя – мужчины главные в доме. Будет трудно, с состоянием родителей тоже, но, Посланцы света, как прекрасно, что помогал близкий человек. Я не перестала сомневаться в чувствах Аделфа, только зачем ему теперь притворяться?
Я на все согласилась, и мир закрутился: Аделф велел собирать вещи, а сам отправился врать слугам, что хозяин простужен. Шарвай караулила меня в коридоре и принялась скакать вокруг, задавая вопросы. Влетев в свою комнату, я велела:
– Найди саквояж, быстрее!
– Что случилось? – пискнула Шарвай.
Она видела волнение и быстро нашла кожаный саквояж, быстро металась по комнате и подавала вещи. Не стоило набирать много, я взяла только документы, шкатулку с драгоценностями и деньги.
