Текст книги "Портрет мертвой натурщицы"

Автор книги: Дарья Дезомбре

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Андрей

Андрей всегда видел, когда производит впечатление. И обычно это льстило самолюбию и улучшало настроение. Но иногда собственный шарм оказывался совсем некстати. Вот как сейчас. Или тогда, год назад. И он отогнал от себя мысли о Свете.

Сидящая напротив него девица Нина, соседка Натальи – девушки, что была предположительно похищена за свое роковое сходство с одалиской – строила ему глазки, абсолютно не смущаясь темой визита. «Ну и что, что соседка-подружка пропала… Все мы под Богом ходим», – читалось в шальных глазах чуть навыкате. А вот такие бравые мужчины в ее жизни попадались нечасто, и Нина отвечала на вопросы Андрея, а сама думала – как бы незаметно улизнуть в ванную и там по-быстрому подкрасить ресницы и губы? И, если успеет, может быть, еще и переодеться: ну, хотя бы скинуть этот застиранный халат и надеть коротенький шелковый. А вдруг?

– Нина Сергеевна? – вернул ее на землю бравый мужчина.

– Ой, – очнулась она от планов по его совращению. – Да я вас умоляю! Да если б было что, да я разве б не знала? – Нина улыбнулась, показав неровные мелкие зубы. – Да у нас тут стены знаете какие? Пукнете – в соседнем подъезде услышат! Не было у нее тайного воздыхателя. Точно вам говорю.

– А может, знакомые какие в мире искусства? – настаивал Андрей, уже порядком раздраженный собственным внезапным успехом. Она хоть задумывается чуть-чуть над его вопросами, дуреха?

– В мире чего? – вытаращила глаза соседка. – Да ну вы что! Художник Шишкин, «Мишки на Севере», те, что на коробке конфет – вот и все ее знакомые.

Андрей улыбнулся:

– Кстати, о художниках. Может быть, кто-нибудь в ее окружении?..

– Да какие художники?! Я ж вам говорю… – и вдруг она замолчала, прижав ручки с перламутровыми ногтями к округлившемуся буквой «о» рту. – Ой, бли-и-ин!

Андрей встрепенулся:

– Вы что-то вспомнили?

Девушка, сглотнув, подняла на него посерьезневшие глаза:

– Был же один. Она мне как раз позвонила вечером, рассказывала! Пристал на улице, сказал, что художник. Нарисовать, мол, тебя хочу. Телефончик просил, то, се. Ну, это как обычно. И на следующий день она… Ой, господи, ужас-то какой!

– Вспомните, пожалуйста, дословно, что она вам рассказала?

Соседка пожала плечами:

– Да и вспоминать нечего. Сказала только – шикарный мужик.

– Шикарный? – нахмурился Андрей.

– Шикарный. Ну, типа прикинут дорого и видно вообще, что не убогий.

– Имя? – взял ее за руку Андрей, но Нине было уже не до кокетства. – Может, какие-нибудь особые приметы?

Девушка мелко наморщила небольшой лобик:

– Нет. Ничего такого…

Маша

– Честно говоря, я даже занервничал, когда получил звонок из вашего ведомства… Но проверил, вроде все на месте. – Коллекционер Борис Сорокин, мужчина лет сорока с лицом избалованного херувима, взмахнул полной холеной ручкой с бесцветным маникюром, чтобы обозначить все находящееся в квартире.

Маша обвела взглядом гостиную, куда ее проводила открывшая дверь домработница – в темном платьице, белом переднике и наколке, как полагается.

Все здесь было выдержано в стиле ампир: кресла темного дерева с подлокотниками в виде лебедей, светильники – в виде греческих богинь, тоже – с крылами. Оттоманка, зеркало, часы с Амуром… Золоченая бронза, мраморные столешницы… И тяжелые, золоченые же рамы для огромных полотен на античные сюжеты.

На почетном месте висела картина Энгра: судя по классическим тогам и бороде главного персонажа, вьющейся кольцами, – что-то мифологическое. Сорокин смотрел на Машу круглыми, будто фарфоровыми, голубыми глазами, явно довольный впечатлением, которое произвел его салон на неотесанную оперативницу.

– Извините, – начала Маша, – что заставила вас волноваться. Мы и не предполагаем кражу. Я хотела с вами проконсультироваться, скорее как с единственным в нашей стране обладателем картины кисти Доминика Энгра. Вот, взгляните.

И она выложила на инкрустированный низкий столик наброски. Сорокин надел модные, почти невесомые очки в титановой оправе, вдумчиво просмотрел рисунки.

– Я бы, конечно, опознал подделку, – наконец откинулся он в кресле. – Кроме того, я никогда не покупаю работ без предварительной экспертизы. Ну, об этом все знают, – он самодовольно повел полными плечами. – Но не буду спорить… Чувствуется рука мастера.

Маша кивнула:

– Эти рисунки мне прислали из музея Энгра в Монтобане. У нас есть подозрение, что художник, автор работ – русский.

Сорокин снял и спрятал очки в карманчик синего, выгодно смотрящегося на фоне ампирной позолоты, жаккардового жилета:

– Даже не знаю, что сказать… Мне поддельного Энгра никто не предлагал, да и вообще, – он поджал толстые яркие губы, – копировать «классику», тем более неоклассицистов, с их вниманием к нюансам… Знаете, ведь Энгра именно за это и ценили. Как он выписывал мех, шелк, бархат… Блеск драгоценностей, детали интерьера… Даже если кому-нибудь такое и доступно в плане техники… То все равно – это очень трудоемко, понимаете?

Он встал и подвел Машу к картине: видно было, что он не мог налюбоваться на своего «домашнего» Энгра.

– Сейчас ведь кого больше всего копируют? Модернистов. Работы – кот наплакал, а какой-нибудь натюрморт Пикассо стоит много дороже того же Энгра. Да и написал тот побольше, чем Энгр, чьи картины – наперечет. А те проще выдать за подлинник.

В салон вошла горничная с подносом, на котором стояли две чашки тончайшего костяного фарфора и чайник с серебряным ситечком. Сорокин сел и, не задавая вопросов, налил чаю: сначала себе, любимому, потом – Маше. Помешал в задумчивости несуществующий сахар витиеватой ложечкой.

– Или вот еще – передвижников малюют для наших нуворишей. Ну и Маковский и Айвазовский опять же востребованы на Русских Торгах в Лондоне и Париже. А для Энгра… Для него надо быть истинным ценителем, понимаете? – И он дернул ногой в кожаной щегольской тапке. Маша кивнула, глотнула обжигающего чаю, ужасно боясь, что тончайшая чашка выпадет из рук прямо на персидский шелковый ковер – ручная работа, идеальная сохранность. Проследив за ее взглядом, Сорокин спросил вкрадчиво, явно заранее уверенный в ответе:

– А вам нравится эта эпоха?

Маша взглянула на маленькое круглое личико с непропорционально крупным ртом.

– Нет, – просто сказала она. – Ампир, тем более французский, никогда меня не привлекал. – И смущенно добавила: – Очень много золоченого, на мой взгляд.

Сорокин высокомерно поднял бровь в тщетной попытке скрыть удивление: надо же, эта пигалица, одетая, как монашка, во все черное, еще смеет критиковать его вкус! Маша почувствовала зарождающуюся неприязнь, поспешила встать и пожала пухлую ручку.

– Большое вам спасибо! – Голос Маши был сугубо официальным. – Вы очень помогли следствию.

И даже не соврала.

«Дело не в том, – подумала Маша, когда за ней закрылась тяжелая лаковая дверь, – чтобы просто сделать фальшивку. Что-то тут не сходится, как ни крути».

Андрей

Альма-матер всех художественных наук, а именно Суриковская академия художеств, располагалась в центре, в современном уродливом здании, куда Андрей, далекий от художеств, входил с некоторой опаской. Студенты академии и правда выглядели весьма… живописно. Но Андрея, успевшего за свою сыщицкую жизнь налюбоваться на самые разнообразные типажи, этим не удивишь.

Он дошел по широкому коридору до двери с табличкой: «Руководитель факультета живописи Н.А. Мамонов» и постучал.

– Входите! – раздался властный рык.

Андрей вошел и огляделся: вокруг бюсты, по виду мраморные, руки и ноги, по виду – гипсовые. Картины маслом.

За столом в глубине кабинета сидел крупный барственного вида мужчина с импозантной сединой и смотрел на него с откровенным любопытством.

– Вы же из уголовного розыска? – спросил он, доброжелательно улыбаясь.

Андрей улыбнулся в ответ:

– Да, оттуда. А это так заметно?

– Ну, заметно, что вы не из моих архаровцев, уж это точно.

– Не богема, – полуспросил-полуответил Андрей.

– Не богема, – подтвердил хозяин кабинета.

Андрей вынул корочки и продемонстрировал, подходя ближе:

– Капитан Яковлев.

Профессор подал ему неожиданно крепкую ладонь:

– Очень приятно. А я – Мамонов. Николай Александрович. Присаживайтесь, пожалуйста. Чем могу быть полезен?

Андрей вздохнул:

– Я хотел бы узнать ваше мнение по поводу этих рисунков, – он достал из портфеля прозрачную пластиковую папку.

Мамонов надел очки и вынул из нее с десяток рисунков. Хмурясь, разложил на столе, а потом брал каждый, подносил к лицу, водил пальцем по линиям.

После отложил рисунки в сторону, снял очки и, глядя в стол, нарочито медленно протер их большим клетчатым платком, выуженным из кармана. Наблюдая, чуть сощурившись, манипуляции профессора с очками, Андрей терпеливо ждал.

– Что… – начал Мамонов и запнулся – прочистил горло. – Что конкретно вы хотели бы узнать?

Андрей пожал плечами:

– Честно говоря, я надеялся найти автора этих рисунков. Понимаю, что хочу слишком мно…

– В этом я, пожалуй, могу вам помочь, – перебил его Мамонов. И поднял глаза на оторопевшего Андрея: – Думаю, я знаю автора.

Это было так неожиданно, что Яковлев вздрогнул.

Мамонов перевел взгляд на светлый прямоугольник окна:

– Был один очень талантливый юноша на нашем факультете. Одинаково одаренный в живописи и в графике. Редкий случай. Блестящая техника, блестящая. Знаете, он забавлялся: подписывал свои курсовые работы «да Винчи» или «Делакруа», в зависимости от тематики… М-да.

Они помолчали: Андрей, потому что не верил своему сыщицкому счастью, а профессор явно весь был в воспоминаниях. Он неловко улыбнулся следователю, встал и отошел к окну.

– Он ушел с третьего курса, сказал, что время сейчас такое – живописью сыт не будешь. А ему надо было кормить мать с теткой. Забрал документы… Мы все считали, что он делает большую ошибку, отговаривали. Да что там!

Мамонов махнул рукой и расстроенно смотрел сквозь пыльное стекло, но явно – не на московскую улицу, а вспоминая, как уговаривал, и не один, а целым консилиумом – небывалый случай! – упрямца остаться в институте.

Андрей его даже пожалел, но продолжил, вкрадчиво – только б не спугнуть намечающуюся удачу:

– А имени вы его случайно не помните?

Мамонов грустно усмехнулся, отвернулся от окна и сказал, глядя прямо на Андрея:

– Почему же не помню? Только имя-то как раз и помню. Мальчика звали Вася. Фамилию забыл. Но это несложно выяснить. У нас сохранились архивы, год я примерно представляю, а имя – Василий, не такое уж распространенное.

Андрей сглотнул:

– Но вы уверены, что ваш Вася – это именно, кхм, наш Вася?

Мамонов, помрачнев, сел обратно за стол:

– Да тут уж не ошибешься, – он грустно улыбнулся. – Знаете, сейчас чаще случается обратный Васе вариант: таланта ноль, но много амбиций и бешеное желание учиться. Так ведь художник – не бухгалтер! Впрочем, что это я? Даже бухгалтеру нужно иметь склонность к своему делу. А уж художнику надобен талант! Мало одного трудолюбия!

Андрей невольно заинтересовался:

– А я слышал, напротив, мнение про девяносто пять процентов труда и пять – таланта.

Мамонов в явном раздражении помотал крупной головой:

– Глупость и ересь! В ХIХ веке все превозносили искры божественного дарования! А в ХХI – напротив, считается, что при трудолюбии и правильной организации рабочего процесса можно сделаться Леонардо да Винчи. Однако «трудолюбцы» попадаются, а Леонардо, насколько мне известно – все еще один! Уфф! – он глянул на ошеломленного его внезапной горячностью Андрея. – Только не рассказывайте этого моим студентам! У них и с трудолюбием, прямо скажем, не ахти!

Андрей понимающе улыбнулся:

– Обещаю хранить тайну. А скажите, Николай Александрович, были ли у вашего Васи друзья? Я имею в виду, близкие? Может быть, проще будет для начала выйти именно на них.

Мамонов пожал плечами, задумался:

– Знаете, ваш вопрос труднее, чем кажется. Василий этот был очень закрытый субъект, очень. Странноватый – но у нас этим никого не удивишь. А вот то, что он не участвовал активно в попойках и не соблазнял пачками натурщиц, это для художников скорее редкость.

– То есть вы никого не помните?

– Да нет, был один. Дмитрий, кажется. Фамилию я опять запамятовал: вы уж меня простите, не смогу облегчить вам поисков. Все лица – помню. Имена – многие. Но вот фамилии… – он развел руками. – Дмитрий, приятель Васин… Я даже не уверен, что они с одного курса. Но, похоже, он был единственный, кто мог выносить Васин тяжелый нрав. А вот являлся ли он его близким другом… – профессор пожал плечами. – Этого я вам сказать не могу!

Андрей кивнул – на нет и суда нет, и с искренней благодарностью пожал протянутую руку.

«Ничего, Васятко, – насвистывал он про себя, направляясь к секретариату, до краев наполненный сыщицким оптимизмом, – как-нибудь отыщем тебя, как-нибудь раскопаем твою нору, эстет чертов!»

* * *

Секретарша прошествовала перед ним на высоченных шпильках, гордо неся мускулистые икры, обтянутые тончайшими черными колготками.

– У нас не хранятся личные дела студентов, если они закончили академию больше трех лет назад. Ваш Василий…

– Это ваш Василий, – Андрей не повелся на ее ноги и узкую юбку. – И он учился в ВАШЕМ заведении в 90-х.

– Тогда все должно быть уже в архиве. Это здесь же, в подвале, – объяснила девушка, сев за стол и спрятав свои возмутительной красы ноги. – Я могу им позвонить, чтобы приготовили документы.

Андрей кивнул:

– Спасибо. Меня интересуют 87–93-й годы. Предупредите их, что я быстро перекушу и через час буду.

* * *

Ровно через час, с удовольствием переваривая томатный суп и салат с курой из соседнего кафе, он спустился на лифте в подвал: вполне себе цивильный арочный коридор, заставленный по обе стороны рядами железных стеллажей. Работница архива, сухонькая нервная дама в сером халате, выложила перед ним десять папок с надписью «Личное дело»: все фигуранты носили имя Василий. Половина из них закончила обучение в положенные пять лет без приключений. Двое брали академический отпуск, еще трое пересдавали живопись и рисунок и никак не могли быть юными гениями.

Андрей отложил в сторону последнее из личных дел и задумался. Все это крайне странно. Мамонов не помнил фамилии, но имя своего любимца и большого таланта помнил явно крепко.

Он посмотрел на архивариуса – та уже что-то строчила, пристально глядя в экран допотопного компьютера.

– Скажите, – дама подняла на него холодный взгляд, – а есть ли у вас какие-нибудь другие списки? Я имею в виду – просто фамилии выпускников?

– У нас есть список дипломных работ, – высокомерно ответила она.

– Нет, – нахмурился Андрей, – до диплома нужный мне человек у вас не доучился…

– Экзаменационные листы?

– А они сохранились? – Андрей аж привстал.

– Вообще-то, не должны. – Дама повела цыплячьим острым плечиком. – Но я храню. На всякий случай. Знаете, подделать диплом с их умениями…

Андрей закивал, счастливый:

– Это да. И не только диплом.

Дама кивнула и вновь удалилась, чтобы вернуться с большими папками. Андрей со вздохом открыл первую, увидел бесконечные списки имен и помрачнел.

Они просидели в полной тишине напротив друг друга часа два. Сначала он просто тупо пробегал по строчкам, искал имя. Потом, нахмурившись, опустился под неодобрительным взглядом архивариуса на пол и начал раскладывать нечто вроде пасьянса.

Пол вокруг стал покрываться тоненькими стопками: он пытался организовать листы по группам и по сессиям. И вот какая странность – из трех групп на факультете живописи с 89-го по 91-й год две вполне честно сдавали зачеты с экзаменами. А одна, третья, появилась только в 92-м. И сразу с четвертого курса.

– Вы набираете людей на четвертый курс? – спросил он, не вставая с пыльного паркета, где уселся по-турецки.

Архивариус привстала, устремив на него подозрительный взгляд:

– Нет, в очень редких случаях, единично. Хотя бывает, студентов переводят к нам из академии в Петербурге.

– А так, чтобы целую группу? – не сдавался Андрей.

– Я же вам сказала, что нет! – дама явно была раздражена. Кроме того, оригинальное местоположение Андрея позволяло ей, что редко случалось при ее росте, смотреть на него сверху вниз.

– Хорошо, – примирительно сказал капитан. – Допустим. А если сформировать третью группу из существующих двух… – И сам себя остановил, еще раз заглянув в списки. Нет. Это была нерасформированная группа: фамилии нигде не повторялись. – На факультет живописи набирают по три группы каждый год?

Дама кивнула, а он протянул ей список студентов, сдававших экзамены в 92-м и 93-м годах.

– Найдите, пожалуйста, их личные дела, – он умоляюще посмотрел на даму, и мольба возымела эффект. На столе десятью минутами позже лежали личные дела той самой третьей группы. Вот, пожалуйста, некий Боровиков. Не сдавал никаких экзаменов до четверного курса. Но в личном деле значится, что он честно поступил на первый в 89-м году.

– У нас всегда по три группы на живописном, – поджала губы архивариус.

Андрей сел, осмотрел разложенные повсюду бумажки:

– Ну конечно! – Он повернулся к даме: – Еще один вопрос: хранятся ли у вас фотографии бывших студентов?

– У нас есть альбомы выпускников, – сухо сказала она, и, предугадав комментарий следователя, добавила: – И еще есть общие фотографии: на первом и на последнем курсе, перед выпуском. Какой год вас интересует?

Андрей побарабанил пальцами по столу, он теперь был почти уверен:

– 93-й год выпуска. Простите, что вас гоняю. – И он обезоруживающе улыбнулся.

Дама на улыбку не ответила, но быстрой подпрыгивающей походкой вновь удалилась в глубь арочного коридора. И вышла через пару минут, держа перед собой на весу внушительный альбом. Андрей стал листать страницы: отделение графики, живописи, скульптуры… Общее фото в начале, персональные снимки в середине, общий в конце. Разница, не смог не заметить он, между свежими абитуриентами и выпускниками пятью годами позже – разительная. Альма-матер ли тут повинна, или безжалостное течение времени, но лица менялись. Он внимательно проглядывал портреты. Вася, Вася, ну где ж ты, Вася? Ничего. Снова, уже медленнее, прошелся по фамилиям и лицам. Опять ни хрена, ни морковки, ни мистического Василия!

И вдруг увидел его – крошечный клочок картона, зажатый между тугими страницами из такого же картона. Он нажал ладонью на листы по обе стороны – так и есть! Страница вырвана!

Андрей быстро перекинул страницы назад, к началу альбома. Вот общие мелкие фотографии, к которым он пока даже не присматривался, так как имен под ними не было. Так и есть – «графики» и сразу за ними – «скульпторы». И никаких вам живописцев. На этот раз страница была вырвана аккуратнейшим образом. Не ищи он конкретно ее, никогда бы не заметил отсутствия снимка.

Андрей в раздражении захлопнул альбом. И задумался. Дело явно украдено. Любые следы, ведущие к таинственному Васе – заметены подчистую, и, возможно, уже давно. Единственное, что у него есть – это год. Что ж, и это уже неплохо. Он скопировал в записную книжку все имена и фамилии из третьей группы. Впереди его ждало знакомство с несколькими, скорее всего не признанными, гениями. И сия перспектива Андрея совсем не вдохновляла.

Он отодвинул с противным лязгом стул, вызвав откровенное неодобрение архивариуса, и, поблагодарив, удалился. Уже на выходе из здания столкнулся в дверях со страннейшей девицей в индийской юбке и кольцом в носу. А столкнувшись с ней и пробормотав извинения, вдруг замер.

Он чувствовал, что еще не все выяснил у руководителя факультета. Поднялся наверх. И вновь постучался в кабинет к Мамонову. Но ему не повезло. У Николая Александровича проходило совещание. За длинным столом сидели какие-то седовласые мужи, все резко обернувшиеся на его стук. Мамонов, чуть нахмурившись и кивком извинившись перед присутствующими, подошел к двери.

– Чем могу быть еще вам полезен? – спросил он.

– Простите, что беспокою. Но я не смог найти фамилии. Документы уничтожены. Зато я теперь знаю, в какой группе он учился и в каком году. И…

– Постойте-ка. Вы хотите сказать, что он выкрал свое личное дело?

– Не только. Он ликвидировал все ведущие к нему нити: экзаменационные листы, фотографии.

– Но как?!

– Воровать из архивов ему не впервой. Если вышло в Монтобане, то уж тут…

Мамонов посерьезнел:

– Думаете, это он – ваш убийца?

– Если он ни при чем, зачем красть документы?

Внезапно за спиной у Андрея раздался топот, шумное дыхание. Капитан обернулся: к ним бежал, с виноватым лицом, круглый человечек, одетый в широченные брюки и мятый серый пиджак.

– Николай Александрович! Сорри! Застрял в пробках!

Мамонов поднял бровь:

– Все ты выдумываешь, Синяев. Знающие люди мне донесли, что машина у тебя уже три месяца как в ремонте. И ездишь ты – на метро. А на заседания опаздываешь – как раньше.

Синяев вынул из кармана почти такой же, как у Мамонова, старорежимный клетчатый платок, больше похожий на полотенце, вытер им лоснящийся лоб и развел толстыми ручками:

– Каюсь! Вы ж знаете, мы, художники, редко бываем в ладах со временем.

– Ты, Синяев, скоро будешь не в ладах со мной. Проходи уже!

«Синяев… Синяев…» – перед глазами у Андрея плыли строчки с фамилиями. Он схватил толстяка за обшлаг пиджака, когда тот уже проходил внутрь кабинета.

Толстяк дернулся и с удивлением воззрился на неизвестного:

– Вам чего?

– Капитан Яковлев, – и Андрей отработанным жестом продемонстрировал удостоверение. – Вы, случайно не учились с неким Василием?

– Чего? – Синяев перевел обескураженный взгляд на Мамонова: – Николай Александрович, что тут про…

Мамонов ободряюще ему улыбнулся:

– Толя, помнишь, учился у нас один блестящий товарищ, ушел еще с третьего курса?

– Бакрин, что ли? – насупился Синяев. – Так я и не учился с ним. В смысле – я раньше поступил, а он…

– Бакрин! Точно! Как я мог забыть! – Мамонов засиял, что твой царский золотой, и повернулся к Андрею: – Это он. Человек, которого вы ищете!

– Отлично, – сказал Андрей скорее себе, чем Мамонову, и, не обращая внимания на насупившегося Синяева, пожал профессорскую руку и исчез за дверью.