Текст книги "Красная тетрадь"
Автор книги: Дарья Беляева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 32 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]
Запись 57: Ящерица спасена!
Ящерицу мы нашли и выпустили. Она весьма юркая и выглядит совершенно здоровой. Может быть, ей тоже полезно подышать в соляной комнате.
Кстати, грязевой электрофорез – это действительно ужасно, во рту все время что-то очень кислое и нос щиплет невероятно.
Но надо терпеть, потому что у меня часто бывает насморк.
Запись 58: День без моря
Эдуард Андреевич попросил меня и на этот раз написать обо всем подробный отчет. Можно было бы ограничиться описанием своего самочувствия, но мне хочется рассказать все, что было.
Все-таки это очень особый период моей жизни.
На этот раз мы пошли на процедуру очень рано, нас подняли в шесть утра. Вернее, я сам встал значительно раньше, чтобы успеть сделать зарядку.
Андрюша все спрашивал Максима Сергеевича, зачем так рано, но тот только отвечал что-то о биологических ритмах, я не вполне понял, думаю, и сам Максим Сергеевич не понимал, он просто не знал ответа на вопрос.
Зато он рассказал нам, пока мы ждали Эдуарда Андреевича, идею еще одной книги для детей:
– Ну послушайте, – сказал он. – Как вам? Мальчик и девочка влюбляются друг в друга на курорте у моря вроде этого. Однако они живут в разных городах, и их общение возможно лишь в форме переписки. Потом с мальчиком происходят всякие волшебные приключения, во всяком случае, он так об этом рассказывает. Он попадает в волшебную страну, становится пиратом, захватывает корабли, король дает ему почетный титул, он борется с ведьмой, заколдовавшей королеву. А девочка остается жить в Чебоксарах. И книга про нее. Она просто живет в Чебоксарах и получает эти письма из волшебной страны.
– Это могло бы быть красиво, – сказала Фира. – Если бы он придумывал все это для нее.
– Но вы так говорите, – сказала Валя, – как будто она завидует.
– А она и завидует, – сказал Максим Сергеевич. – Она-то в Чебоксарах живет, а не в волшебной стране.
– В таком случае это грустная история.
– И опять совершенно бессмысленная! – сказал я. – Чему она учит?
– Тому, что жизнь в Чебоксарах безрадостна и уныла, – сказал Максим Сергеевич.
– Но вы ведь даже никогда не были в Чебоксарах! – сказал я.
– Не был, – сказал Максим Сергеевич. – Но это архетип.
– Это глупости, – сказал я.
Мы спорили еще некоторое время, потом нас позвал Эдуард Андреевич. Он сказал, что сегодня процедура будет весьма болезненной, но интенсивность боли будет (и должна) увеличиваться постепенно, поэтому ничего ужасного нас пока не ждет.
Валя спросила его:
– Все говорят про стадии болезни, а вы говорите про метаморфозы, почему?
– Потому что это не болезнь, – сказал Эдуард Андреевич. – И вы тоже должны научиться так думать. Ксеноэнцефалит был болезнью давным-давно, а теперь мы с червем едины и просто проходим новый цикл нашего развития.
– Да, – сказал я. – Это очень вдохновляет.
Эдуард Андреевич сказал:
– Спасибо вам, Жданов, за обратную связь.
Мне вдруг снова показалось, что ему грустно. Но этого было почти не видно. Только что-то чуть-чуть мелькнуло и быстро пропало в его взгляде.
Эдуард Андреевич сказал, что процедуру мы будем проходить по очереди, чтобы друг друга не смущать.
– Надо будет раздеваться? – спросил Андрюша.
– Нет, – сказал Эдуард Андреевич. – Сейчас уже ни для чего не надо раздеваться.
Потом он засмеялся, понял, что сказал глупость, махнул рукой.
– Всё, товарищи, сами решайте, кто первый.
– Я первый!
– Хорошо, Жданов.
Я вошел в процедурную, сел на белую кушетку, посмотрел на экран.
– А я снова увижу картинки?
– Нет, – сказал Эдуард Андреевич. – Сегодня не увидишь. Но, когда мы снова будем исследовать твой мозг, изменения, которые будут в нем происходить, ты посмотришь их еще.
– Почему вам грустно? – спросил я неожиданно для себя. Волнение мое, должно быть, стало чрезмерным. Мне вовсе не свойственно задавать взрослым такие личные вопросы.
– Потому что я не ожидал, – сказал Эдуард Андреевич, – что это будут дети. Хотя это очень логично. И правильно. Но все-таки.
– Вы сомневаетесь? – спросил я.
– Ничуть, – сказал он. – Ни в чем не сомневаюсь, Жданов, но грущу. Мы не всегда можем контролировать свои чувства. Но мы должны уметь продолжать делать свою работу.
– Мне кажется, это очень верная мысль.
– Спасибо, Жданов.
Он защелкнул браслет у меня на руке и сказал:
– Надо бы тебя зафиксировать. Вдруг упадешь.
– А почему я упаду?
Эдуард Андреевич, насвистывая, принялся расправлять ремни, снизу пристегнутые к кушетке.
– Скажите мне, я не трус.
– Можно потерять сознание, – сказал Эдуард Андреевич. – Но не бойся, я контролирую твое состояние. Если что-то пойдет не так, я остановлю процедуру.
Я сказал:
– Все пройдет хорошо, я уверен. Я буду себя замечательно вести.
Эдуард Андреевич, кажется, снова расстроился. Он сказал:
– Ты, Жданов, очень хорошо себя ведешь на постоянной основе. Жаль, что тут от тебя мало что зависит.
Да, конечно, в науке работать тяжело. Эдуард Андреевич привязал мне ремнями руки и ноги. Вполне удобно, подумал я, не кажется, будто что-то затечет.
Я сказал, что готов, Эдуард Андреевич кивнул, сел за стол, глянул на экран, где переливалось синим море.
– Тогда поехали, – сказал он.
Я смотрел на белый потолок, но от этого получалось только больше волнения. А волнение в данном случае вещь глупая и непродуктивная. Иногда волнение помогает более эффективно делать свою работу, показывать лучший результат.
В том же случае, когда ты не можешь ни на что повлиять, волнение только терзает тебя, и все. Затем, становясь менее уверенным, ты становишься и более восприимчивым к неудачам.
Надо всегда сохранять присутствие духа.
Так я решил.
Но так я решил за секунду до того, как браслет заработал.
Сначала меня будто бы прошило электрическим током, затылок сильно свело, а потом во лбу и ниже, до самого носа, стало больно до слез.
Я не имею в виду, что я заплакал из-за собственной слабости, я хорошо выдерживаю боль и никогда из-за нее не плачу.
Слезы потекли сами, и были они совершенно рефлекторные, потому что боль локализовалась в глазах, в голове. Мысли при этом оставались ясными. Я как будто был отделен от этой боли, словно кто-то разрезал меня на куски и часть бросил в кипяток, а часть оставил за этим наблюдать.
Странное сравнение, но именно такое пришло мне в голову.
Мне думалось тогда и о вещах, которые мог делать с собой Жорж (и все другие солдаты), о том, как кость, как будто раскрывшееся семечко с побегом, прорывает плоть.
Быть здоровым, во всяком случае относительно, это базовый опыт большинства людей. Контролировать свое тело.
А что значит, если ты можешь сделать со своим телом все, что угодно, и оно от этого разрушается?
Как ты себя ощущаешь, каким, как смотришь в зеркало?
У меня не было ответов на все эти вопросы, а они все всплывали в голове. Я думал обо всем как бы для того, чтобы сбежать от боли. Будто чем больше слов в минуту протечет в моей голове, тем скорее все закончится.
Боль, которую я испытывал, не была похожа ни на что из того, что прежде со мной случалось. Я даже не понимал, как именно я эту боль чувствую. Она будто шла из глубины моего черепа, но из книг я знал, что человек не испытывает болей в мозге. Ему можно даже делать операцию, и он ничего не почувствует.
Это не была острая боль или тупая, ее нельзя было охарактеризовать какими-то известными мне словами. Она охватывала все и ничем не объяснялась.
Как-то раз мы с ребятами играли в вопросы. Нужно было написать несколько вопросов на листочках, затем мы смешивали их в пакете, и каждый тянул тот вопрос, на который придется ответить.
Мне достался такой вопрос: кто здесь слабее тебя?
И я сказал: все здесь слабее меня.
Надо мной, конечно, долго смеялись. Но я объяснил. Все здесь слабее меня, потому что я могу выдержать любую боль и не сломаться под пытками.
Вот и сейчас я изо всех сил старался не кричать, не пищать, никакого недостойного скулежа не издавать, хотя мне этого очень хотелось.
И я справился.
Может быть, я не самый сообразительный или не самый ловкий. Может быть, мне не хватает силы воли или обаяния.
Но я могу выдержать любую боль.
Глупое тело, конечно, сопротивлялось, я чувствовал, как туго натянулись ремни под руками. Это тоже должно было быть больно, но нет – вся способность чувствовать сосредоточилась у меня в голове.
По-моему, я довольно бестолково разевал рот, но я все-таки не кричал.
Отчасти секрет успеха состоял в том, что мои мысли не затуманились и я осознавал, кто я, и где, и почему нельзя кричать, и зачем нужно быть сильным и смелым.
В какой-то момент боль перестала нарастать и замерла в одной точке. И это неожиданно оказался самый сложный период, появилось ощущение, что именно так я буду чувствовать себя бесконечно.
В жизни я часто ощущаю себя беспомощным. Я многого не понимаю, и со мной происходит много болезненных вещей.
Но в то же время никогда еще я не чувствовал себя настолько неспособным ни на что повлиять.
Это было очень грустное ощущение.
Потом я как будто устал и стал засыпать. Боль не прошла, не утихала, не отдалялась, но сознание уплывало и как бы старалось скрыться и спрятаться в спасительной темноте.
Когда я очнулся, ничего у меня уже не болело. И это тоже показалось мне странным. Редко когда такая сильная боль исчезает мгновенно, редко когда она ничего после себя не оставляет.
Эдуард Андреевич сказал:
– Надо же, какая стойкость.
Он сказал это вовсе не потому, что восхитился ею, во всяком случае, это я теперь так думаю.
Он сказал это потому, что ему хотелось меня порадовать и Эдуард Андреевич безошибочно определил, что для меня важно.
– Я хорошо держался, правда? – спросил я.
– Правда.
Он отстегнул мои руки и ноги. Я увидел широкие, плотно-красные полосы на запястьях и щиколотках.
Мне сначала стало очень себя жаль, но чтобы это позорное чувство не распространилось, я схватил себя за запястье и сильно его сжал.
Боль отрезвила и даже показалась мне родной – это получилась очень простая боль.
Лицо мое по ощущениям было покрыто мерзкой и липкой грязью. Я дотронулся до носа, кончики пальцев окрасились густым красным.
Эдуард Андреевич дал мне влажную салфетку, и через несколько секунд она вся стала розовой. Я взял еще одну. Потом еще одну. И мне все равно не казалось, что мое лицо совершенно чистое.
– Все-все, Жданов, – сказал Эдуард Андреевич. – Понимаю, ты хотел бы и дальше наводить красоту, но выглядит уже вполне прилично.
Я встал с кушетки, несмело прошелся, и оказалось, что это безмерно тяжело, будто я давным-давно не практиковался. Эдуард Андреевич предложил мне воды и мяса, но я от всего отказался.
Кровавые пятна на моей белой рубашке почти довели меня до слез (чем я, опять же, совершенно не горжусь).
– Еще отдохнешь?
– Нет, – сказал я. – Я посижу в коридоре. Только один вопрос.
– Какой, Жданов?
– Тут хорошая звукоизоляция?
– Просто изумительная, на мой вкус.
Этот факт меня расстроил. Тогда никто не узнает, что я не кричал.
И вот я вышел в коридор, держа руку так, чтобы никто не увидел крови на рубашке.
– Ну как? – спросил Володя.
– Нормально, – сказал я.
– Ты весь бледный, краше в гроб кладут.
– Немного неприятно, – сказал я.
– Следующий! – сказал Эдуард Андреевич. Боря сказал:
– Я!
К счастью, я вовсе не злорадствовал (ведь это недостойное чувство). Но Боря не пошел в процедурную сразу, а задержался.
– Ты так странно руку держишь, – сказал он.
– Так удобно, – ответил я.
– Неудобно.
Боря отдернул мою руку, надавил мне на запястье, туда, где было больно, то ли с расчетом, то ли случайно.
– Понятно, – сказал он, разглядывая пятна крови. – О, бедная детка, скорее застирай.
– Да, – сказал я. – Нужно застирать.
Наверное, мой голос показался ему каким-то особенно бесцветным, потому что Боря нахмурился.
– Максим Сергеевич, – сказал он. – А Жданову можно в корпус?
– Я его провожу, – сказал Максим Сергеевич.
Боря еще некоторое время смотрел на меня, и я не мог понять, что выражает его взгляд, только видел, что глаза темнее обычного. Потом он посмотрел на дверь. Эдуард Андреевич его не звал, но Боря чувствовал нервозность.
– Надо идти, – сказал он, непонятно зачем, снова посмотрел на меня, и я сказал:
– Иди.
Володя сказал:
– Нет уж, это я пойду. По праву первородства, так сказать.
Так и вышло, что провожать меня вместо Максима Сергеевича пошел Боря.
Солнце уже было высоко, и по небу быстро плыли облака – знак ветреного дня, но ветра я не чувствовал, хотя видел, как от него колышутся листья. Колышутся и шумят.
Боря сказал:
– Полный «пиздец», да?
– Нет, – сказал я. – Не ругайся.
Ходить я снова мог прилично, но ноги будто действовали самостоятельно, я не чувствовал в себе намерения идти или окончательного контроля над своим телом. Ходьба как будто происходила сама по себе и никак не была связана с моей волей или способностью. Это чувство очень сложно объяснить правильно.
– Ну, – сказал Боря. – Это все ради войны. Война! Война – мать родна. А?
Войну Боря любит и все, что с ней связано. Мне кажется, он хотел так меня подбодрить.
– А мы на море, наверное, не пойдем, – сказал я. Мне стало грустно.
– Не знаю, – сказал Боря. – Вечером, может. Да ладно, наверняка стремно было?
– Нет, – сказал я. – Не было. Но было больно.
– А ты орал?
– Нет.
– А «хуй» тебя знает, звукоизоляция-то там небось на пять с плюсом.
– Небось, – сказал я. – Как думаешь, это от слова «небо» или «не бойся»?
– Ни от того ни от другого, – сказал Боря. – Но вообще можно у Фиры спросить.
– Я спрошу.
– Но оба твоих варианта – тупые.
– Я и сам уже понял.
Вдруг он снова схватил меня за запястье, сделав мне больно, развернул к себе и сказал:
– Будь мужиком!
А я не понимал, что ему надо. Я сказал:
– Хорошо.
Боря повел меня по лестнице, втолкнул в нашу палату и сказал:
– Ну все, иди попиши в своей милой сладкой книжечке.
Я сказал:
– Надо сначала постирать рубашку.
Пальцы плохо слушались, а я должен быть аккуратным с вещами. Я долго расстегивал рубашку, потом долго искал хозяйственное мыло, и все это время Боря стоял у двери, а потом пошел со мной в душевую к раковинам. Я застирывал пятна крови, с ожесточением намыливал их и тер, а Боря сидел на подоконнике у мутного окна и смотрел.
Я сказал:
– Все нормально, ты можешь идти.
Он сказал:
– Ну, могу.
И не ушел. Я же впал в отчаяние из-за пятен, потому что они отстирывались хуже, чем я ожидал. Обычно кровь стирается куда легче.
Ничто не становилось идеальным, белым, как раньше, и я тер, и тер, и тер, и тер, и смылил половину куска на два пятна.
Честно скажу, тут мне уже захотелось расплакаться.
Боря сказал:
– Да успокойся ты, боже ты мой, найди сперва того, кому не «похуям» на твою рубашку.
Но я не сдавался, и наконец пятна почти совсем потускнели. Мы пошли обратно, и я повесил рубашку на балконе. Потом глянул вниз и мне захотелось спать.
Я сказал:
– Я посплю, а потом приду обратно к вам, ладно?
– Мне-то какое дело?
– Хорошо.
Но когда я проснулся и пошел к ребятам, оказалось, что процедуру прошли еще не все. Вот сколько это длилось!
Андрюша сидел на стуле, вытянув ноги. На его рубашке тоже были красные пятна, но он их не замечал.
– Привет, – сказал он.
– Привет, – ответил я. – Ты как?
– Устал.
– Я поспал, и мне стало лучше, – сказал я, хотя это было не совсем правдой.
Боря в конечном итоге проходил процедуру последним. Мы ждали его, волновались, а он, когда вышел, буркнул только:
– Пойду щенков проведаю.
И ушел, на ходу утирая кровь. Володя пошел за ним, я тоже хотел, но Фира мне сказала:
– Дай человеку побыть с братом.
На ее воротнике было три маленьких пятнышка, похожих на диковинные ягоды.
Ни на какое море мы так и не пошли.
Запись 59: Отчет о самочувствии после процедуры
Предыдущая моя запись имеет слишком много посторонних включений. Кратко:
1) Боли нет совсем, но слабость сильная.
2) Некоторое ощущение отдельности от своего тела.
3) Сонливость, с которой сложно справиться.
4) Тяжело на сердце, но не знаю, обусловлено ли это моим физическим состоянием.
В общем и целом, чувствую я себя удовлетворительно. Не могу сказать, что я страдаю.
Запись 60: Объявили дискотеку
Сегодня нам сказали, что у нас в конце недели будет дискотека.
По моему мнению, дискотеки развращают молодежь и совершенно не нужны. Дискотека – рассадник всякого рода драк и непристойностей.
Я недоволен тем фактом, что вместо спортивно-патриотических мероприятий вдруг будет дискотека.
Однако Максим Сергеевич сообщил, что дискотека будет открытой и можно пригласить туда наших друзей из первого корпуса и даже из города.
Думаю, я скажу Жоржу (мы с Андрюшей уже выяснили, что он опаздывает в столовую примерно на полчаса, там его и можно поймать), чтобы он передал весть о дискотеке Маргарите.
Может быть, Маргариту заинтересуют такого рода мероприятия.
(Хотя я надеюсь, что нет.)
Запись 61: ЖИ-ШИ пиши с буквой И
ЖИ ШИ ПИШЫ С БУКВАЙ И.
ШЫНЫ
МАШЫНЫ
ЛЫЖЫ
ГАРАЖЫ
ЖЫВОТ
ЖЫЗНЬ
ЖИШИПИШИСБУКВАЙИ.
Комментарий репетитора:
Мои попытки улучшить Ванечкино правописание пока никакого успеха не возымели. Само правило он игнорирует, хотя формулировку повторяет за мной и записывает верно. Если я делаю ему замечания – злится. Потеряв терпение, написал правило как-то ужасно, все слитно, но зато хотя бы буквы «и» на месте.
Запись 62: Дорогая мама!
Дорогая моя мама!
Здравствуй!
Пишу тебе теперь обстоятельное письмо обо всем, что происходит.
Для начала вопросы. Как ты там? Все ли в порядке? Хорошо ли чувствуешь себя? Как идут дела дома? Как политическая обстановка на работе? Какие-то слышно новости по поводу товарища Шиманова? Я за него волнуюсь.
Конечно, хочу знать, как там моя сестричка Галечка. Обязательно мне это напиши. Если есть новая фотография – вышли фотографию. Она растет, должно быть, не по дням, а по часам.
Я тоже немного вырос – на целый сантиметр. Это потому, что мы здесь много плаваем.
Кормят очень вкусно, но меню раскрывать не буду, оно уже лечебное.
Что касается процедур, ничего такого страшного, как ты боялась, в них нет. Мы довольно много купаемся, играем, скоро у нас будет дискотека. Это замечательное лето. Многие дети во Вселенной не имеют даже куска хлеба, а мы – на отдыхе. Поэтому не волнуйся за меня, а порадуйся.
В общем, все у нас очень хорошо. Девочки, правда, излишне увлекаются всяческими гаданиями.
Познакомился я тут с большим количеством новых друзей. Они замечательные.
Больше всего я близок с Ванечкой, он мой ровесник, но немножко дурачок. Он очень наивный, но говорливый, ловкий, умелый. Конечно, с головой у него не все в порядке, но зато он явно верный друг и любит животных.
Без конфликтов, конечно, не обходится. Характер у него неподатливый и местами взрывной. Но я рад, что мы подружились. Мне хочется о нем заботиться, не только потому, что к жизни он приспособлен мало, но и потому, что будто бы он меня младше.
Расскажу тебе один эпизод: как Ванечка играл с собакой.
У нас есть собака Найда, она живет за столовой, и у нее щенки. Это черная с подпалинами, очень красивая, очень ласковая собака. Она, в общем-то, любит всех, но особенную привязанность питает к Ванечке.
Однажды Ванечка возился с Найдой, мы с Андрюшей сидели на скамейке и за этим наблюдали. Я чувствовал некоторое напряжение, потому что такие контактные игры с собаками могут окончиться плохо. И все время я порывался остановить эту игру. А Ванечка все смеялся и радовался (а радуется он всему как будто в первый раз).
И вот Найда немного прихватила его за ногу. Совсем не сильно. Я бросился помочь Ванечке, но то, что он сделал, так поразило меня, что я встал как вкопанный.
Ванечка вдруг подался к Найде и тоже укусил ее за лапу.
Я испугался, что сейчас разыграется трагедия, но Найда посмотрела на него глазами, полными удивления.
– Видала? Видала, как ты меня? Приятно тебе теперь? – спросил Ванечка.
И Найда будто бы его поняла. Она опустила ушки и ткнулась мокрым носом в его щеку, как бы извиняясь. Андрюша потом сказал, что думал, будто Найда ему голову откусит. Я, конечно, так не думал. Но все-таки я не понимал, как Ванечка добился такого контакта с собакой. Хотя, конечно, собаки – очень умные животные.
А Ванечка – большой молодец. Он не очень умело пишет, но я стараюсь научить его кое-каким правилам русского языка.
Пусть он не очень грамотный и довольно грубый, зато какая у него душа! Та самая русская душа, о которой столько пишут, – щедрая, загадочная и неистовая.
Еще Ванечка говорит, что мама нашла его в лесу, но это, я уверен, он придумывает. Наверное, это как истории про аиста, но Ванечка все принимает за чистую монету.
Он очень хороший! Когда Максим Сергеевич проявит фотографии, я тебе вышлю его фотокарточку.
У Ванечки есть брат – Алеша. Алеша младше Ванечки на три года, ему девять. Но он очень умный и собранный молодой человек, начитанный, и с ним есть о чем поговорить. Крайне интеллигентный мальчик. Они с Ванечкой хорошо дополняют друг друга. Алеша не бойкий и не смелый, но сдержанный и интеллигентный.
Еще есть Мила, она подруга Ванечки и дочь солдата, который здесь лечится. Мила очень спокойная девочка, она будущая скрипачка.
Иногда к нам приходит Диана. Она местная, живет недалеко от санатория. Такая бойкая девочка! Немного грубоватая, но душевная. С Дианой и Милой много общаются наши девочки.
Также мы с Ванечкой познакомились с замечательным солдатом по имени Григорий (он, однако, по неизвестной мне причине, называет себя «Жорж»). Он большого о себе мнения, но очень харизматичный и добрый. Жорж рассказывает нам много интересных историй о Космосе и о том, что умеют солдаты. Поверь мне, мама, у солдат замечательная жизнь, наполненная приключениями и глубоким общественным смыслом.
Жорж часто с нами разговаривает, кажется, мы ему интересны. Вот папа Милы почти совсем не обращает на нас внимания, только напугал один раз, когда Фира выдумала вызывать Пиковую Даму.
Я тогда, если честно, тоже немного испугался.
Больше пока и не знаю, что тебе рассказать, потому что все у меня замечательно и идет своим чередом.
Не грусти и не скучай! Вот увидишь, время пролетит очень быстро.
Твой любящий сын,Арлен!
