Текст книги "Возвращение"

Автор книги: Даниэла Стил

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

– Мэрлин Ли. – Проклятие! Именно о ней он говорил на пляже. Та самая единственная, которая для него что-то значила. Но он же сказал, что с ней покончено. А оказывается, ничего подобного. Она вернулась.

– Эй, Джилл, остынь, успокойся. Я же говорю, это ненадолго. Она позвонила вчера и сказала, что поживет здесь пару недель. Может быть, месяц, но не больше. Так что все пустяки.

– Будь добр, перестань долдонить: «Пустяки, пустяки!» – В моем голосе снова зазвучала истерическая нотка. – Если это пустяки, то почему мне нельзя звонить? Боишься разозлить ее, Крис? Думаешь, она будет волноваться из-за моих звонков? Она что, ревнивая? С чего бы это? Она ведь знает тебя несколько лет, так что должна была успеть привыкнуть.

– Я прошу тебя, успокойся. Если будешь волноваться, это повредит ребенку. – Ребенку? Ах, ребенку… С каких это пор он стал таким заботливым?

Ладно, Крис, забудем обо всем. Живи как знаешь. Я только хотела сказать, что нашла работу. Сейчас я повешу трубку. Не переживай. Крис… Я больше не буду звонить. Желаю счастья. – Дура, идиотка, разговариваешь как второкурсница… Ну почему ты не можешь говорить спокойно и разумно, как взрослая женщина? Он ведь слышит твой плач, старая задница!

– Джиллиан… Малышка, я люблю тебя, ты ведь знаешь…

– Скажи это своей Мэрлин. Крис… – И тут я разрыдалась от унижения. Зачем выпрашивать любовь?

Почему я такая? Почему? Я ненавидела себя, но не могла остановиться.

– Джилл, я позвоню тебе на следующей неделе.

– Можешь не трудиться. Не стоит. Мэрлин это не понравится. Крис, ради бога, хоть раз в жизни, хоть один раз доведи дело до конца. Хочешь быть с ней – будь. Хочешь быть со мной – приезжай в Нью-Йорк. Но не погань жизнь ни ей, ни мне, ни себе самому. Не веди двойную игру. Для разнообразия попробуй побыть честным.

– Если ты не прекратишь учить меня жить, звонка можешь не ждать.

– Прекрасно. Не забудь успокоить Мэрлин.

– Я думал, ты поймешь, Джилл. Ты одна знаешь меня. Чего ты добиваешься? Чтобы я стал другим? Я на это не способен. Какой есть, такой есть. – Боже правый, он хочет, чтобы я чувствовала себя во всем виноватой. Никем не понятый ребенок топает ногами. Бедный малыш Крис, большая бяка Мэрлин и старушка Джиллиан. Дерьмо. – Поговорим в другой раз. Я люблю тебя, Джилл.

Итак, Крис жил с другой. Утреннее хорошее настроение рассеялось как дым. Казалось, я посетила кабинет Джона Темплтона месяц назад. Господи, да кому какое дело до этой проклятой «Жизни женщины»?

Глава 18

И все же понедельник оказался счастливым. У меня есть работа. Можно на целый день забыть о своих горестях.

Без двадцати девять я вышла из отеля и, смешавшись с толпой, направилась к автобусной остановке. Меня охватило какое-то пьянящее чувство. Увидев бронзовые цифры 353, я обрадовалась им, словно родным. Работяги драили ручки и протирали люстры. Я обменялась с ними улыбкой, поздоровалась и почувствовала себя как дома. Да, Нью-Йорк – моя родина. Ведь и дом, в котором я появилась на свет, был украшен такими же бронзовыми цифрами. В лифте звучала негромкая музыка, где-то на третьем этаже тарахтела кофеварка, вовсю торговал буфет, и я храбро открыла дверь. Добро пожаловать домой.

Я поискала кабинет Джона Темплтона и после нескольких неудачных попыток нашла его. Секретарша сидела на прежнем месте, и платье на ней было бежевое, в тон стенам приемной.

– У мистера Темплтона совещание, миссис Форрестер. Он велел вам подойти к миссис Джин Эдварде и просил передать, что ждет группу декораторов к одиннадцати часам. – Еще один обмен улыбками, и… – Ах да, миссис Форрестер, миссис Эдварде покажет вам ваше рабочее место. И зайдите к миссис Порселли насчет пропуска. Отдел кадров на четвертом этаже. – Магические слова. Значит, это не сон.

Пришлось долго искать в этом лабиринте кабинет Джин Эдварде. Зажатый двумя кабинетами побольше, он был мал, беспорядочно завален образцами тканей, подушечками для иголок, увешан огромными плакатами, уставлен немытыми кофейными чашками и усеян листами бумаги с восемью или девятью посланиями, написанными разным почерком. Комната была светлая, уютная, со множеством цветов в горшках. Стрелка, на которой горели красные буквы «Вверх», указывала вниз, а огромный плакат с надписью «Улыбайтесь» изображал маленькую плачущую девочку, которая смотрит на лежащее у ее ног мороженое.

Пока я ждала Джин, в кабинет постоянно заглядывали какие-то ужасно занятые люди, ворчали и закрывали дверь. Я ощущала себя гостьей.

В конце концов я занервничала. Хотелось поскорее взяться за работу. Где эта Джин? Где все остальные? Казалось, у всех, кроме меня, было дело. Похоже, здесь шла большая игра, и меня распирало желание вступить в нее. В дверь регулярно просовывались незнакомые лица, а потом исчезали. Пока я просматривала три последних номера журнала, прошло еще полчаса.

– Вы ждете Джин? – Я подняла глаза и увидела высокого мужчину лет сорока пяти, черноволосого, с ярко-голубыми глазами и тщательно ухоженной холеной бородой.

– Да.

– Друг или враг? – Его глаза блеснули.

– Пока не знаю. Вообще-то я здесь работаю.

– Ах вы новая секретарша. Отлично. – Он потерял ко мне всякий интерес и стремительно вышел из комнаты, не дав времени возразить. Я почувствовала раздражение. Нашел секретаршу!

Джин появилась лишь после десяти часов, нагруженная брошюрами, образцами тканей и копиркой. Ее улыбка напоминала утреннее солнце, и долгое ожидание сразу стало казаться мелочью.

– Хай! А мне сказали, что в кабинете ждет новая секретарша. – Ее глаза искрились смехом. Я не выдержала и расхохоталась. – Не давайте ему потачки. Он немного грубоват. Стиль такой. Когда я сказала ему, что вы новая жена французского посла и согласились прийти сюда, чтобы обсудить возможность сфотографировать ваш дом, его чуть кондрашка не хватил.

– Здорово! А кто он такой? Важная шишка? – Я это почуяла. У него был очень начальственный вид.

– Более-менее. Это Гордон Харт. Художественный директор и заместитель главного редактора.

– Значит, скорее «более», чем «менее». Трудно с ним ладить?

– Иногда. Но чаще всего он держит себя в руках. Все мы начинаем склочничать, когда сдаем очередной номер. Еще увидите.

– Тысячу раз видела…

Хорошо. Тогда слушайте. У нас мало времени. Через пять минут отдел декораторов собирается на совещание в кабинете Темплтона, а мне еще нужно убрать все это барахло. На столе у Джулии лежит перечень дел на эту неделю. Вам нужно будет подыскать для съемок какую-нибудь необычную столовую, а мы тем временем займемся детскими спальнями, и… Черт возьми, что же еще?.. Господи!.. А, вспомнила! Завтра вам надо будет поговорить с редактором отдела кулинарии, а еще Джон хочет, чтобы на следующей неделе вы взяли у кого-нибудь интервью. Через неделю-другую здесь станет поспокойнее, а пока впрягайтесь в лямку, если можно так выразиться. О'кей? Готовы? Пошли на совещание. По дороге заскочим к фотографам и глянем, что они там наснимали в пятницу. Глаз да глаз! Поговорим позже. Располагайтесь в кабинете Джулии, вторая дверь налево отсюда. – Все это время она сортировала бумаги, распихивала их по папкам, перебирала фотографии, делала записи, но ни на секунду не отклонялась от темы. Джин была одной из тех неутомимых, подвижных женщин лет под сорок, которые созданы для карьеры. Энергичная, знающая, красивая… Редкое сочетание. И я, последив за Джин, безошибочно догадалась, что она тоже в разводе.

Совещание в кабинете Джона Темплтона было кратким и деловым. Сотрудники передавали друг другу размноженные листы, из которых впоследствии должен был сложиться журнал, а я внимательно слушала, чувствуя себя новичком в этой школе и изо всех сил пытаясь понять, что к чему.

В полдень, когда все разошлись, я направилась следом за Джин. Она проскользнула в свой кабинет, а я отсчитала две двери налево и робко нажала на ручку. Интересно, что там?

Комната мне понравилась. Две стены были голубыми, третья оранжевой, а четвертая кирпичной. На полулежал толстый коричневый ковер, стены были увешаны фотографиями, плакатами и забавными маленькими тарелочками. На одной из них красовалось изречение Мэй Уэст[11]11
  Мэй Уэст – голливудская кинозвезда.


[Закрыть]: «Лучшее – друг хорошего», две другие гласили: «Дерьмо» и «Отвага», а около стола висела четвертая с надписью: «Не сегодня, Джонни-бой!» На письменном столе было целых две крышки, а в углу торчало великое множество расписанных разными красками бумажных цветов. Кабинет был маленький, но выглядел симпатично. Я плюхнулась в кресло «мадам директора» и почувствовала себя королевой. Первый день в новой школе оказался утомительным.

– Говорят, я должен принести вам свои извинения. Кстати, как поживает господин посол? – Гордон Харт торжественно наблюдал за моими попытками освоить кабинет.

– Думаю, неплохо, мистер Харт. А как поживаете вы?

– Спасибо. Ужасно занят. А вы почему не заняты? – Я насторожилась и приготовилась было ответить какой-нибудь колкостью, но увидела его лицо и тут же успокоилась.

– Я чувствую себя ребенком, попавшим на фабрику с потогонной системой труда.

– Так оно и есть. Не дай бог, Элоиза увидит, что вы сидите с пустыми руками. Держите в них хотя бы ложку. В случае чего всегда можно будет сказать, что вы отбираете образец для фотосъемки.

Ужасно, правда? Но, говорят, художественный редактор у вас тоже не подарок. – Я подняла бровь и попыталась сдержать улыбку. Один – один. Впрочем, насчет Элоизы он был прав. Элоиза Фрэнк, ответственный секретарь, считалась бичом здешних мест. Я хорошо помнила ее со времен внештатной работы. Прежде она сотрудничала в газетах, ей уже перевалило за шестьдесят, но выглядела она на сорок, и сердце у нее было из кремня и цемента. Но она была настоящим профессионалом. Профессионалом с головы до ног. Подчиненные ее ненавидели, коллеги боялись, и лишь один Джон Темплтон знал ей цену. Она руководила редакцией железной рукой, ничего не забывала, за всем следила и безошибочно знала, что журналу на пользу, а что нет.

– Кстати, миссис Форрестер, завтра ровно в девять состоится общее собрание всех сотрудников. Будем ждать и вас. – Погрузившись в воспоминания о кошмарной Элоизе Фрэнк, я совсем забыла, что Гордон еще не ушел.

– Хорошо. Я приду, мистер Харт.

– Да уж, сделайте милость. А сейчас за работу! – С этими словами он исчез, оставив меня в некотором недоумении. Трудно было сказать, когда он шутит, а когда говорит серьезно. Может, он вообще все время шутил. Во всем, что говорил Харт, чувствовался привкус сарказма. Его глаза смотрели пристально, пронизывающе, видели человека насквозь, а когда ты начинал к этому привыкать, он тут же отводил их в сторону. Похоже, жизнь для него была постоянной игрой.

Высокий рост и стройность подчеркивали худобу его лица, напоминавшего какой-то из портретов Эль Греко… Только какой именно? Странно. Что это со мной сегодня? Похоже, юмор был для него маской, за которой таилось что-то другое. Может быть, боль?

– Ладно, мистер Харт. Делайте свое дело, а я буду делать свое. Надеюсь, мы не будем портить друг другу нервы, – пробормотала я и начала разбирать оставленные на столе инструкции. Да, работы хватало. Времени на раскачку не оставалось.

Куча скопилась большая, и я трудилась не поднимая головы почти до пяти часов, начисто забыв обо всем, включая Гордона Харта.

Едва я успела нацедить чашечку кофе из стоявшей в холле кофеварки, как зазвонил телефон.

– Как дела? – Это была Джин Эдварде.

– О'кей. Но я чувствую себя как выжатый лимон. Целый день разбирала скопившиеся бумаги. Похоже, начинаю кое-что понимать.

– За один день? Неплохо. Вам сказали про завтрашнее совещание?

– Да, спасибо. Гордон Харт специально зашел, чтобы меня предупредить.

– Это большая честь. Как правило, он разговаривает только с Джоном Темплтоном и господом. Насчет господа я не уверена.

– Это меня не удивляет. Он настоящий…

– Не продолжайте, Джиллиан. Вы правы. Только не наступайте ему на мозоли, и все будет в порядке. Он педант, конечно, никуда не денешься, но к себе относится куда требовательнее, чем к остальным. Взвалил на плечи тяжелую ношу и тащит ее много лет.

– Вы хотите сказать, что он пережил какую-то трагедию?

– Пока достаточно с вас. Мне пора бежать. Жду гостей.

Хорошо, Джин. До завтра, и спасибо за помощь. – Я положила трубку, раздумывая над странными словами Джин. Ладно, пережил Гордон трагедию или нет, с уверенностью можно было сказать только одно: мужчина он видный.

Я поглядела на часы и решила, что на сегодня хватит. Я обещала Сэм пиццу на ужин; кроме того, мне хотелось провести с ней несколько часов перед сном.

Я не торопясь вышла из кабинета и свернула в лабиринт. Направо, еще раз направо, а потом налево. Вот и лифт. А рядом – озабоченный Гордон Харт с папкой в одной руке и огромным портфелем в другой.

– Домашнее задание? – спросила я.

– И да и нет. По понедельникам я веду класс рисования. В портфеле мои старые этюды обнаженной натуры. Я использую их как наглядное пособие.

Подошел лифт, и мы поехали вниз, окруженные толпой людей с других этажей. Гордон встретил знакомых, заговорил с ними, и я было решила, что уйду спокойно. Но у вращающихся дверей он догнал меня, и мы выкатились на Лексингтон-авеню один за другим, словно две детали с конвейера.

– В какую вам сторону, миссис Форрестер? Мне надо зайти на стоянку за велосипедом. Нам не по пути? – Я не была в этом уверена, однако возражать не стала, и мы побрели по многолюдной Лексингтон-авеню.

– Вы ездите на работу на велосипеде?

– Иногда. Но дело обстоит не совсем так, как вы думаете. У меня мопед. Я купил его прошлым летом в Испании.

– Но ведь в Нью-Йорке такое движение… Не страшно?

– Да нет. Вообще-то меня трудно напугать. Я не слишком над этим задумываюсь. – Неужели ему наплевать на собственную жизнь?

– У вас есть дети? – Надо же о чем-то разговаривать…

– Сын. Изучает архитектуру в Йельском университете. А у вас?

– Дочка. Ей пять лет, а в этом возрасте еще радуются каждому прожитому дню. – Он засмеялся, и я заметила, что у него приятная улыбка. Когда он забывал напускать на себя суровость, то становился вполне нормальным человеком. Действительно, при упоминании о сыне у него в глазах зажегся странный огонек, или это мне только показалось?

По дороге мы беседовали о Нью-Йорке, и я пожаловалась, что после Калифорнии никак не могу привыкнуть к здешнему ритму. Город я любила, но своей в нем еще не стала. Пока что он напоминал мне зоопарк.

– Давно вы вернулись?

– С неделю назад.

– Ничего, скоро привыкнете, да так, что уже не захотите уезжать. А потом станете ссылаться на судьбу. Все мы так поступаем.

– Может быть, в один прекрасный день я все же вернусь в Калифорнию… – Стоило выговорить эти слова, как мне полегчало.

– То же самое я говорил про Испанию. Но такого не бывает. Ничто не возвращается.

– Почему? – Вопрос был наивный, но Харт ответил на него очень серьезно.

– Потому что мы уезжаем не по своей воле, а в силу необходимости. Ты покидаешь место, где тебе было хорошо, при этом часть твоей души умирает и остается там. А освободившееся пространство занимает что-то другое.

Жестокая правда. Когда я уехала из Сан-Франциско, одна часть моей души умерла, а вторая осталась с Крисом.

– Не хочется признаваться, но вы абсолютно правы, мистер Харт… А почему вы решили поехать именно в Испанию?

– Припадок безумия, надо полагать. Брак мой к тому времени распался, мне все надоело, работа валилась из рук… Тогда мне было тридцать два года. Я решил, что если не настою на своем, то уже ни на что не буду годен. И оказался прав. Я никогда не жалел, что уехал. Я провел десять лет в маленьком городке под Малагой, и это были лучшие годы моей жизни. Люди нашей профессии называют их «потерянными», но я так не считаю. Они мне дороги.

– И вы собирались вернуться?

– Да. Но в тридцать два, а не в сорок девять. Староват я для таких перемен. Все позади. Нравится, не нравится, а придется довольствоваться тем, что есть, до самой смерти. – Его рука описала полукруг. Господи, уж не болен ли он?

– Но это же абсурд! Вы можете вернуться туда когда угодно! – Мне почему-то не хотелось, чтобы он так просто отказывался от своей мечты. Похоже, он охладел ко всему.

– Спасибо, что вы принимаете это так близко к сердцу, но, уверяю вас, я слишком стар, чтобы питать иллюзии относительно Испании и своего призвания. – Он подкрепил свои слова язвительным смешком, и только тут я сообразила, что мы стоим на углу Шестидесятой улицы. До отеля было рукой подать. Пока мы прощались, в его глазах не гасли довольные искорки.

Как ни странно, но приходилось признать, что беседовать с ним было приятно, несмотря на привкус сарказма в его словах, и что после работы Харт становился очень обаятельным.

Он откланялся. Я повернула направо, вышла на Парк-авеню и оказалась у «Ридженси». Как-то там Сэм? Гордон Харт тут же вылетел у меня из головы.

– Привет, радость моя! Как прошел день?

– Никак. Я не люблю Джейн. Хочу обратно к дяде Крицу. Мне здесь не нравится. – Сэм выглядела несчастной, заплаканной и обиженной. Беби-ситтер Джейн и Сэм, мягко говоря, не пылали друг к другу любовью. Девица у меня была с характером и при желании могла отравить жизнь кому угодно.

– Эй, подожди немножко. Мы же с тобой дома, скоро вернемся в свою квартиру. Все будет хорошо, дядя Крис прилетит в Нью-Йорк и придет к нам в гости, в школе появятся новые друзья, и…

Не хочу. В парке бегает большая злая собака. – Боже, ее взгляд разрывает мне сердце… – Где ты была весь день? Я скучала. – Ох-х… Опять этот вопрос, вечный кошмар работающей матери, и самый убедительный аргумент на свете: «Я скучала…» Увы! Сэм, радость моя, я должна работать… Нам нужны деньги, и я… Я должна, Сэм, честное слово, должна, вот и все…

– Я тоже скучала без тебя. Но я работала. Мы ведь уже говорили об этом, правда? Я думала, ты все поняла. Интересно, с чем будет наша пицца? С грибами или с сосисками?

– Гмм… С грибами или с сосисками? – При мысли о пицце девочка слегка оживилась.

– Скоро узнаем. Расковыряем и посмотрим. – Я улыбнулась. Сэм пришла домой как раз вовремя.

– О'кей. С грибами. – Я снова поймала на себе взгляд дочки и поняла, что она хочет о чем-то спросить. – Мама…

– Что, моя радость?

– Когда приедет дядя Криц?

– Не знаю. Посмотрим. – Проклятие… Лучше не спрашивай… Пожалуйста…

Пиццу принесли через полчаса, и мы с Сэм склонились над ней, на время забыв обо всем остальном. Я не знала, когда приедет Крис и приедет ли он вообще, и не желала об этом думать. Много чести. У меня есть Сэм, у нее – я, и больше нам никто не нужен. Огромная, пышная пицца с сыром и грибами занимала почти весь стол в стиле Людовика XV, красу и гордость отеля «Ридженси». Много ли надо человеку для счастья? Тем более когда речь идет всего о нескольких днях? Совсем немного. При взгляде на Сэм хотелось улыбнуться. Я чувствовала себя неплохо, день сложился удачно. Сэм тоже улыбнулась в ответ. Похоже, настроение у нее тоже улучшилось…

– Мама…

– Угу? – с полным ртом промычала я.

– Можно тебя о чем-то попросить?

– Конечно. О чем угодно, но только не проси у меня еще одну пиццу. – Уф-ф… Лопнуть можно.

– Нет, мама, я не про пиццу. – Моя тупость привела Сэм в негодование.

– А про что?

– Я хочу сестренку.

Глава 19

Второй рабочий день прошел еще лучше, чем первый. Я почувствовала себя своей. Собрание не представляло собой ничего особенного, но оно позволило мне познакомиться с коллегами и окончательно понять, что к чему.

Я сидела рядом с Джин. Джон Темплтон держался как президент компании из картины начала пятидесятых годов, а Гордон Харт стоял у стенки, следя за происходящим. Когда собрание закончилось и мы потянулись к выходу, я ожидала, что Гордон заговорит со мной, но этого не произошло. Он был увлечен беседой с одним из младших редакторов и даже не взглянул на меня.

За два часа я услышала одну-единственную вещь, имевшую ко мне прямое отношение. Негритянский певец Милт Хаули согласился дать журналу интервью, и Джон Темплтон поручил это задание мне.

Стоило вернуться в кабинет, как позвонил Мэтью Хинтон и пригласил на ипподром. И я снова не сумела отказаться.

А перед ленчем я наконец дозвонилась до Хилари Прайс. Несколько дней назад ее секретарша ответила, что Хилари улетела в командировку. В Париж.

Я познакомилась с Хилари Прайс в самом начале своей карьеры. Какое-то время мы вместе работали в одной редакции, но с тех пор она достигла высокого положения в самом престижном журнале мод, не имевшем ничего общего с «Жизнью женщины». В этом сверхмодном журнале занимались тем, что раскрашивали лица моделей в зеленый цвет, а потом наклеивали на них павлиньи перья.

Мы понравились друг другу с первого взгляда. Нет, это была не та шумная, непосредственная, искренняя дружба, которая связывала нас с Пег. Тут все было тише и спокойнее. Я знала, что до уровня Хилари мне еще расти и расти, и это меня сдерживало. Но не слишком. Я могла позволить себе распустить волосы и сбросить туфли, она – никогда… Хилари. Всегда спокойная, опрятная, без единой складки на одежде, благоразумная, элегантная, остроумная. Частенько строгая, но еще чаще добрая. Очень шикарная, очень столичная, очень интеллигентная женщина, которой хотелось подражать. Она вызывала всеобщее восхищение, потому что нее были бездна вкуса и тот взгляд, который обычно называют «искушенным». И в то же время ей не было чуждо ничто человеческое. Ее подлинный возраст всегда покрывала таинственная завеса. Тридцать пять, что-то вроде этого… Сама она об этом никогда не говорила. Хилари успела развестись и пожить в Милане, Париже и Токио. Ее первым мужем был пожилой итальянский граф, которого она называла Чекко (я только потом догадалась, что это сокращенное «Франческо»). Когда Хилари выходила за него замуж, он стоял на краю могилы. Видно, это ей только казалось, потому что он прожил достаточно долго, чтобы успеть жениться на семнадцатилетней девушке через три недели после развода. Трубку сняли после второго гудка.

– Алло?

– Хилари? Это Джиллиан.

– С возвращением, дорогая. Фелиция передала мне, что ты звонила. Каким ветром нашу голубку занесло обратно в Мекку? – пошутила она.

– Кто его знает? Боже, как я рада тебя слышать! Как прошла поездка в Париж?

– Превосходно. Только все время шел дождь. Коллекции демонстрировали отвратительные. В Риме намного лучше. Заезжала к бывшему мужу, Чекко. У него новая любовница. Очаровательная девушка. Похожа на жеребенка.

– Как он поживает?

Сносно, а если учитывать его возраст, то лучше не бывает. У меня мурашки бегут по коже, когда я вспоминаю, сколько ему лет. Должно быть, он подкупил Фортуну, и та регулярно исправляет в паспорте дату его рождения… Бумага все стерпит. – И тут мы рассмеялись. Временами она любила позлословить. Я никогда не встречалась с Чекко, но частенько видела его во сне в образе кошмарного чудовища. – А ты, Джиллиан… Что с тобой, дорогая? Ты не ответила на мое последнее письмо, и я начала волноваться.

У нее были те же хрипловатый голос и иронический тон, что и прежде. Но за иронией таилось сердечное тепло, безошибочно передававшееся собеседнику. Конечно, тут сказывалась и привычка, однако я была уверена в ее искренности. Хилари умела говорить кратко и приучала к этому других. Стиль у нее был как у дикторов, читающих сводку новостей.

– Итак, Джиллиан, отвечай по существу. Когда приехала? На сколько? Чем занимаешься?

Я кратко ответила на первые два вопроса, а затем принялась рассказывать о «Жизни женщины», о Джоне Темплтоне, о чудом свалившейся на меня двухмесячной работе, о сломанном тазе Джулии Вейнтрауб и даже о поисках подходящей столовой. Нет ли у нее каких-нибудь мыслей на этот счет?

До меня снова донесся смех и приказ повторить все сначала, только помедленнее.

– Что там с Джулией Вейнтрауб и столовой? Если я правильно поняла, тебе не то нужно разыскать сломанный таз и купить Джулии Вейнтрауб столовую, не то купить ее таз и сломать твою столовую… И чего там у меня нет? Таза или столовой? У меня есть и то и другое, но оно не продается, моя дорогая. Боюсь, жизнь в Нью-Йорке не пошла тебе впрок.

Тут я захохотала в голос. Она все прекрасно поняла, но не могла отказать себе в удовольствии прикинуться дурочкой.

– Что ж, Джиллиан, я никогда не встречалась с Джулией Вейнтрауб, но очень рада, что у тебя есть работа. Значит, на какое-то время ты пристроена. Кстати, в вашем журнале работает мой старый друг, человек по имени Гордон Харт. Ты еще не познакомилась с ним? Впрочем, когда тебе, ведь прошло всего два дня…

– Конечно, познакомилась. Он довольно симпатичный, хотя и изрядный зануда. Я не знала, что вы друзья. Ты никогда об этом не говорила.

– Друзья, но совсем не в том смысле, как ты подумала. Я дружила с его женой. Тогда я только что приехала в Нью-Йорк, а она работала фотомоделыо. Они с Гордоном собирались разводиться, и он хотел отправиться в Испанию, возомнив себя Эрнестом Хемингуэем от живописи или кем-то в этом роде. Там я и столкнулась с ним через несколько лет. Впоследствии мы часто встречались по журнальным делам. Он один из самых уважаемых людей в этом бизнесе. Очень талантливый человек. Да и симпатичный. А занудство… Каждый защищается от окружающего мира как может. Он огородил себя стеной высотой в милю… Господи, при чем тут Гордон? Скажи лучше, как продвигается твой «роман века» с Кристофером? – Я писала из Калифорнии не только Пег.

Я умолкла. Паралич не то языка, не то сердца.

– Хилари, не знаю толком, что тебе ответить. Не телефонный разговор.

Понятно. Тогда отложим. Если понадоблюсь, ты знаешь, где меня искать. А почему бы тебе не приехать в четверг после работы? Выпьем, поболтаем, и ты мне все расскажешь. Я подумаю, кого пригласить. Наверное, Гордона и еще четверых-пятерых. Компания будет тесная, все свои. Может, у тебя есть какие-нибудь пожелания?

– Нет, предоставляю все тебе. Идея замечательная. Но все же подумай о столовой, ладно? На тебя вся надежда. Хилари, ты гений! Большое спасибо. К какому часу приезжать?

– В шесть устроит?

– Вполне. Обязательно буду!

Это приглашение дорогого стоило. Черт побери, обеды у Хилари славились на весь Нью-Йорк. Да и закоулки города она знала не хуже старого мусорщика. Днем раздался звонок, и Хилари сообщила, что видела подходящую столовую в доме, принадлежащем одной актерской чете. Жена когда-то изучала сценографию и страстно накинулась на столовую с красками и кистью. Она называла это «созданием адекватной окружающей среды». Описание Хилари было более конкретным:

– Черт побери, ты ешь, а у тебя за спиной настоящие джунгли!

Похоже, игра стоила свеч. Я позвонила и получила приглашение заглянуть к ним по дороге домой.

Это было нечто. Столовая напоминала кадр из «Маугли»: всюду были намалеваны деревья, фрукты, цветы, над головой нависали облака, под ногами расстилалось озеро, а из кустов выглядывали разные дикие звери. Вся мебель была в стиле «сафари», за исключением красивого стеклянного стола и громадных подсвечников. Да, ничего себе…

Я удалилась с гордо поднятой головой. По крайней мере одно задание выполнено. Приду в «Ридженси» и до возвращения Сэм выпью бокал холодного белого вина…

Едва я открыла дверь люкса, как задребезжал телефон. Мысль о том, что это звонит Крис, не успела прийти мне в голову. И слава богу. Потому что это был Гордон Харт.

– Хелло. Хилари сказала, что послезавтра вечером мы обедаем у нее. Подождать вас у лифта? – Его голос звучал куда добродушнее, чем на работе. Примерно так он разговаривал во время вчерашней прогулки.

– Спасибо, но в четверг я уйду пораньше. Мы не виделись с Хилари со времени моего отъезда из Нью-Йорка.

– Что ж, не буду навязываться. Как вам работается?

– Вообще-то замечательно, но я немного отвыкла от такого ритма. Сказывается отсутствие практики.

– Ничего, привыкнете. Куда вы исчезли утром? Я хотел пригласить вас на ленч. Но в следующий раз вам не улизнуть!

– С удовольствием…

– Значит, договорились. Желаю вам приятно провести вечер, Джиллиан. До завтра.

До свидания… – Странный звонок. И человек странный. Казалось, бездонная пропасть отделяет его от остального мира. Он оставался бесстрастным даже тогда, когда его слова звучали дружелюбно, и это слегка сбивало с толку. Но Мэтью Хинтон не шел с ним ни в какое сравнение. У Гордона были душа и сердце. С первого взгляда было видно, что ему пришлось пережить трагедию. Но кто или что заставило его страдать? Я рухнула на кровать и уснула, так и не успев обдумать это.

Меня разбудил телефонный звонок. Ничего не соображая, я потянулась к трубке. На сей раз это действительно был Крис. На душе сразу потеплело, на язык просились ласковые любовные слова… Я сонно улыбалась, чмокала в трубку, вслушивалась в звуки его голоса. А потом повернулась на бок и посмотрела на часы. Четыре пятнадцать… Значит, в Сан-Франциско час пятнадцать… И тут мне почему-то вспомнилась Мэрлин. Прежде чем я сообразила, что делаю, у меня издевательски вырвалось:

– А где Мэрлин? Разве она не пришла ночевать?

«Ух-х…» – выдохнула я. Крис отпрянул от трубки, словно получив пощечину. После этого мы говорили о моей работе, о погоде, о планах Криса, о его фильмах и старались не упоминать ни о Мэрлин, ни о чем-нибудь действительно важном. Паршивый получился разговор. Мы играли, а Мэрлин пряталась за углом, подсматривала и подслушивала. Нам обоим было не по себе, я злилась и мучилась, а Кристофер чувствовал себя неуютно. Другой на его месте чувствовал бы себя куда хуже. Но от Криса ничего иного ждать не приходилось.