Текст книги "Любовница (СИ)"

Автор книги: Даниэль Брэйн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 5 страниц)

Глава восьмая

Никто не возвращается. Никогда.

Возможно, мне просто этого хочется. Тогда все стало бы точно как раньше – и взбалмошная девчонка, не знающая берегов, вернулась бы тоже.

Возможно, это именно так и работает. Наше прошлое кажется чем-то простым и понятным, и не имеет значения, насколько было нам тогда тяжело. С высоты прожитых лет те проблемы кажутся несущественными.

Грозящая двойка в четверти. Лучшая подруга, которая стала дружить с другой. Ненавистная физкультура. Ранний подъем – в семь утра. Нервы абитуриента. Бесконечная сессия. Парень, который не смотрит на тебя. Нехватка денег на модную юбку. Стрелки, которые никак не удается нарисовать. Собеседования и коллеги, которые не доверяют ничего важного – в общем, не доверяют вообще.

Неуверенность в каждом дне и попытки найти несуществующее. Безразличие людей – а когда они были другими? Диктат родителей. Первый кредит, который неясно чем гасить.

У меня были объятья, которые утешали. Голос, который всегда повторял, что я права. Человек, который вставал между мной и остальными, он был за моей спиной, нашептывал тихо, поглаживал по плечу.

Наверное, иногда, а может, чаще, чем нужно, он был дьяволом-искусителем. Вот так появляются Бонни и Клайд.

– Алина? – нахмурилась, глядя на меня, девушка в строгом сером костюме. – Вы что-то хотели?

Все знали всех, хотя сотрудников было множество, включая сестер, сиделок и докторов. А я с трудом вспоминала даже отдел, в который пришла. Группа сопровождения? Группа реабилитации? Девушка хмурилась все сильнее, из кабинета доносились неразборчивые голоса.

– Алиса, – поправила я.

– Извините, – равнодушно хмыкнула девушка. – Так что у вас?

– Хочу посмотреть на задержанного. Он ведь еще у нас?

Я вообще не знала, где он, но раз избитая девушка внизу ждала, пока его отпустят, решила, что посмотрю в лицо своему ночному кошмару. Конечно, я ничего не увижу. Какой-то другой человек, который меня никогда не видел.

– Зачем на него смотреть? – пробормотала девушка, но посторонилась. Одно из правил: если тебя кто-то просит, лучше помочь. Не всегда причину просьбы можно назвать открыто и в тот момент, когда она необходима.

Я шагнула в полный народу кабинет – светлые жалюзи на окнах, белый свет, светлая мебель, все как обычно. Закрытые шкафы – что за тайны прячутся за их дверями?

Но большинство тайн не стоит знать.

Два молодых крепких парня в полицейской форме, ссутулившийся мужчина в кресле. Он поднял голову, обернулся, безразлично взглянул на меня.

Какой знакомый взгляд. До боли. Словно машина времени перенесла меня на десять лет назад.

Это не ненависть – непонимание, отрицание, мечта, чтобы никого больше не существовало. Ненависть требует сил, усилий, эмоций, действия. Во взгляде мужчины, которому я дала бы намного больше тридцати двух, было желание оказаться на необитаемом острове.

Саша так же смотрел на людей. Они нам мешали. Люди требовали, чтобы мы считались с их интересами, не нарушали их границ. А нам хотелось, чтобы они выслушивали нас, не поучая, и соглашались, и восхищались нами – но это как опция.

Все ли в юности этим грешат? Возможно, не осознавая. У нас это стало точкой соприкосновения. Я это пережила, а Саша – нет.

– Ваша девушка ждет вас внизу, – я облизала пересохшие губы. Слова давались с трудом, резали горло, я ожидала, что вот-вот начну захлебываться кровью. – Что вы с ней сделали?

Полицейские вытаращились на меня. Один сделал страшное лицо, но оно меня не испугало.

– Ничего, – мужчина покачал головой. – У нее была истерика.

– Почему вы не пытались ее остановить? Вы же знаете, как это делается.

Все знают, с малолетства в фильмах и книгах нам показывают работающий рецепт. Хоть что-то из того, что показывают нам, правда.

– Я не вмешиваюсь в ее состояние. Она взрослый человек, – пожал мужчина плечами. Он не понимал, кто я такая, не понимали этого и полицейские. Возможно, сыграло роль то, что я была старше многих сотрудников центра. Разве что медицинский персонал перешагнул за сорок лет, сотрудники шелтера были сплошь молодые. – Вам кажется, что я должен был сделать – что?

– Она могла причинить себе любой вред, – проговорила я. Да, любой. У меня до такого не доходило, может, поэтому я могу позволить себе заглянуть вглубь чужой души и ужаснуться тем потемкам.

Мужчина опять пожал плечами. Я сдерживала рвущийся истерический смех. Пришла, помешала работать, наплела сущей чуши, теперь глупо улыбаюсь и пялюсь – ненормальная просто, скажите, это сотрудница или клиент?

– Всего доброго, – промямлила я и вышла под прицелом доброй дюжины глаз.

Мой Саша был юным, красивым, высоким безбашенным парнем с гитарой – этакий мальчик-плохиш. Но любовь, особенно нездоровая, не выбирает. И низенький лысоватый мужчина с внушительным пивным животиком в свои тридцать два тоже терзает жертву.

Все, что я вынесла из сеансов мучительной терапии: если твоя привязанность причиняет страдания – у тебя есть палач.

Те, кто может поменяться ролями, меняется. И из матери, не спящей ночами, постепенно проступает дракон: не ходи, не делай, ты меня доведешь, ты уже довел, будь рядом, не смей, не поступай, не живи, потому что если будет иначе, страдать стану я, а мне это не нравится.

Я сбежала к себе, закрыла дверь, сидела, уставившись бездумно в компьютер. Я даже пореветь не могу всласть, потому что в мои тридцать два для слез есть только три причины: гормоны, потеря и умиление.

Павел пришел к концу рабочего дня, и я подняла на него слезящиеся глаза: похоже, мой испытательный срок закончен. Все неприятные новости сообщают к концу рабочего дня, будто пытаются из сотрудника выжать максимум напоследок.

– Вам кого-то напомнила эта девушка? – спросил он без предисловий и даже приветствия, что я расценила как скверный знак.

– Меня саму. – Я аккуратно промокнула глаза фалангой пальца. Если не краситься, как все кругом, то можно было бы использовать салфетки. Но в меня слишком въелось это «будь красивой», чтобы я могла вот так с наскока это в себе изменить.

Кому нужна эта красота? Мне самой? Для уверенности? А что еще нужно, чтобы вырасти наконец?

– Такой когда-то были вы? – Павел смотрел на меня как-то слишком внимательно. Может, он врал, что не психиатр, может, он именно тот, кто мне нужен как специалист?

– Наверное, так или иначе мы все когда-то были такими. Иначе я никак не могу объяснить, почему нам так стыдно за себя и свои поступки, хотя большинство ничего дурного не делает. Просто. Глупо.

– Алиса, подумайте и скажите, чего вам не хватает, чтобы вы стали такой, какой были до того, как вас бросил ваш молодой человек?

– Это я его бросила!

Все понятно. Господи, почему я такая дура?

– Второй вопрос. – Павел словно не слышал мой ответ обиженной женщины. Обиженной сразу и на весь мир. – Вы уверены, что вы готовы взять на себя ответственность за живое существо?

Я хлопнула глазами.

– Мне не пятнадцать.

– Животное требует внимания, денег и много сил. Это не просто потискать пузико. Вы не знаете, в какой момент вам придется сорваться посреди ночи и лететь в круглосуточную ветклинику. Сидеть там и ждать, может быть, приговора. А может, от вас потребуется решение. Непростое.

Вчера я сказала себе, что не могу позволить себе усыновить ребенка.

– Вчера… – я кашлянула. Вот зачем меня несет в какие-то дебри, зачем я выкладываю сокровенное на блюдо перед человеком, у которого ко мне исследовательский интерес? – Вчера я подумала, что могла бы усыновить ребенка. Но не имею права.

– Почему?

Павел умел изображать искренний интерес. Не он ли писал скрипты на досуге?

– Потому что, как вы сказали, я еще сама не выросла. Хорошо. Я признаю свое поражение. Я сильно завишу от мнения других людей. Мне сложно принять решение – какое-то глобальное, я имею в виду. Хотя, знаете, я взяла ипотеку.

Меня несло. Опять попутчик, только он же уже мой работодатель. Ну, сам напросился, теперь пусть знает обо мне абсолютно все.

– Терапия меня убедила в том, что нужно попробовать жить самостоятельно. Есть люди, которые лепятся к юбке матери, а я как-то… – Я поморщилась. Ни к чему приплетать сюда еще и мою мать. – Я оглядываюсь всегда. Мне сложно взять и сделать что-то по-своему. А вместе с тем моя работа требует решений, и я справляюсь. Действительно неплохо справляюсь. Значит, мне сложно принять решение за себя.

Мне не пятнадцать, я легко сдаю экзамены в вуз, но не могу решить, какую юбку надеть сегодня.

А вдруг меня не одобрят.

Неважно кто.

А вдруг какой-то авторитет решит, что я ничего не стою.

– Я даже не знаю, чем вам помочь, – сокрушенно, как будто я просила у него совета, сознался Павел. – Терапия, но это вы в курсе и без меня. Кот? Я не рискну сейчас доверить вам живое существо. Пожалуй… но вы на это не согласитесь.

Вот это уже интересно. На что? Но я молчала, а Павел ждал, что у меня не хватит терпения.

– Вы сами подсказали мне решение, Алиса. Работа. Где многое исследовано до вас, где есть наставники и коллеги. Вы замкнулись в себе слишком рано, не получили жизненный опыт – это не страшно. Есть опыт чужой, как говорят, что умный учится на своих ошибках, а мудрый – на чужих. Попробуете сразу стать мудрой?

Я улыбнулась. Это смешно, но ведь попытка не пытка?

– Очень многие наши сотрудники волонтерят в шелтере или клинике. Подумайте и скажите мне прямо сейчас, что выбираете вы?

Глава девятая

Я постепенно сходила с ума, но лечение Павла работало.

Я выматывалась, я приходила домой и падала, и мне было уже не до звонков, которые раздавались с незнакомых номеров, не до подарков, которые продолжали приходить. Я как-то открыла документы на квартиру и выяснила, что до меня здесь жила семья с молодой дочерью. Совсем девчонкой, как вариант, ее парень вернулся откуда-то… или развелся. И знать не знает, что вместо бывшей гордячки-одноклассницы в квартире обитает серьезная дама за тридцать.

Иначе я не могла объяснить ни жуткого плюшевого медведя, ни сумасбродные букеты. Не дарят женщинам такое, не дарят, нас больше привлечет новая скороварка ценой в крыло боинга, ортопедический матрас или оплата стоматолога. И даже Саша, будь он… жив, сообразил бы, что за прошедшие годы мои потребности изменились. И вместо надписей на асфальте и песен при луне мне нужно уже – о боже, какая пошлость! – материальное.

Хотя бы новые сапоги. А лучше – платеж по ипотеке.

Медведей и букеты я выставляла на подоконник в подъезде, и там они не задерживались.

Я выбрала шелтер, что предсказуемо. Смотреть в глаза обреченным людям я не могла.

Не один раз я пожалела.

Не один раз я подумала, что шелтер – фикция.

Избитые женщины приходили порой сами, иногда их привозили друзья и родственники. На ком-то почти не было следов побоев, на ком-то не было живого места. Кто-то приезжал один, кто-то с детьми и животными, и тогда прибегали сотрудники нашей передержки и ветврачи, приезжали суровые женщины из органов опеки, и колесо было уже не остановить. Но чаще было другое, и я не могла этого понять.

В попытках сохранить не семью – брак женщины делали одинаковые ошибки. Прощали побои и пьянство. Верили, что это в последний раз. Отдавали все деньги и давали доступ к своим счетам, предсказуемо мужья тратили все средства хорошо если на кредиты, чаще на гулянки. Злые были лишь те, кто уличили мужей в измене.

Выходит, «все кончено» только тогда, когда появляется новая женщина. До тех пор все еще можно склеить, поправить, забыть. Я оформляла документы, помогала устроиться на новом месте и, конечно, выслушивала однообразные исповеди.

И все равно я не понимала. Любовь? Никакой любви нет, это видно невооруженным взглядом. Оглядка на то, что скажут другие люди? Другие люди – друзья и родственники, соседи – кричали «разводись» и ругались на наших подопечных, не стесняясь всех нас, и порой не всегда цензурно, стоило тем дать задний ход. «Хоть плохонький, зато не одна» – возможно, но эту максиму опровергали буквально каждые три женщины из десяти. Деньги и уровень жизни? О них речи не шло, те, кто мог себе позволить другое место, снимали квартиры, а не койку в комнате на шесть мест. Привязанность? Чувство собственности? Чувство страха?

Недостаток опыта, как у меня, и нежелание снова что-то менять в своей жизни? Надежда, что все образуется само?

Я осознала, откуда дежурные улыбки и отработанные скрипты. Одно неверное слово, и жертва превращалась в защитника собственного мучителя. Я дважды так оплошала, и на мое счастье рядом оказались другие, более опытные сотрудники.

Но я училась. Павел был прав – я познавала чужой опыт, я взрослела. Так ребенку в четыре года необходимо проверить самому, жжется ли спичка и если да, то жжется ли так же и свеча. В десять лет ребенок уже способен делать выводы и часто предпочитает самостоятельно не рисковать, зачем, когда другие уже рискнули.

Я поняла, что прав был Алекс – я на многое закрывала глаза. Я видела, но полагала, что мне лучше не замечать все, что он не особенно и скрывал. Я обижалась, что он не говорил мне всей правды, а правда в том, что она мне была не нужна. И так понятно, что в ноябре не выйдешь из дома в легкой куртке, даже если прогноз показывает плюс пятнадцать. Но если и выйдешь, то один раз, второй раз будешь намного умнее.

Я поняла, что моя мать из тех, кому повезло не оказаться на месте этих женщин – измученных, запуганных, желающих спрятаться в шкаф и чтобы все было как раньше. И что она ставит это себе в заслугу, но нет, это была заслуга отца. Будь он иным, и я была бы как те несчастные дети, которых уводили от матерей, сообщая, что они точно так же, как и их мужья, недобросовестно относятся к родительским обязанностям и не обеспечивают безопасность ребенка.

Сначала мне это казалось несправедливым. Казалось странным, что сестер и лучших подруг привозят в шелтер. После я начала понимать, что никто не вправе рисковать ради других людей самим собой и тем более – семьей, детьми.

Из семейных ссор получались постановления о возбуждении уголовного дела. Взгляды женщин становились бесконечно виноватыми. Мы превращались в заклятых врагов. Я, получая очередное клеймо, говорила себе, что я всего лишь учусь на чужом опыте.

– Это все из-за вас, – прошипела мне молодая, лет двадцати пяти, женщина. Охрана не пропускала постоялиц шелтера в здание клиники, но она, вероятно, ходила на процедуры. – Из-за вас у меня теперь нет мужа.

– У вас нет мужа не из-за нас.

Я отступила от скриптов, в конце концов, я не могу всю свою жизнь предварительно написать на листе бумаги.

– У вас нет мужа, потому что вам стоило лучше узнать человека, прежде чем создавать с ним семью. Быть может, прислушаться к другим людям. Доверять им больше, чем себе, потому что у них больше опыта и насмотренности. Потому что они уже видели такое – или очень похожее. А вы вышли замуж, родили двоих детей, прекрасно зная уже, что муж игрок и пьяница. Желая наладить отношения, отдали ему свои карточки. Уходили из дома, чтобы «не злить его», и оставляли детей с пьющим отцом. Вы молоды, но вы приняли на себя ответственность за детей. И вы ее не оправдали. Хорошо, что не случилось ничего катастрофического.

– Но не случилось.

Да, милая, еще месяц назад я сама считала точно так же. Но две недели здесь научили меня тому, что не удалось всей моей жизни.

– Но могло. Представьте, что было бы, если. Простили бы вы себя?

Думаю, да. Если бы муж месяц не пил, носил цветы и ревновал.

– Считайте, что вы лежите на операции, – предложила я. Глаза женщины были настолько темными от гнева, что я знала – ее удерживает только камера от того, чтобы вцепиться мне в волосы. – Будет больно, будет страшно и непонятно, но зато вы будете жить.

Но я уже знала – она вернется к тому, от чего ее спасли против воли. Не этот муж, так другой, как капля воды похожий на первого, и другая я будет говорить ей, тридцатилетней, то же самое. А возможно, другая я будет куда больше резка.

Я была уверена, что опять кто-то скажет о моем своеволии Павлу, но я спокойно ушла домой. Допуская, впрочем, что пропесочивать меня начнут завтра.

Я подходила к подъезду, и внезапно меня ослепил свет фар.

Машина стояла на месте, да и рвануть ко мне резко она не могла, в заставленном дворе оставался слишком узкий проезд, не до маневров. Дверь хлопнула, и я увидела, что ко мне направляется Алекс.

Это оно? Вернется, когда я уже перестану ждать?

Сердце дрогнуло. Однако чувства такая противная вещь. Слабительное для характера. Я замедлила шаг, гордо вскинула голову и вспомнила, что на мне ни грамма косметики, на мне старые джинсы и кеды, и вообще я не выгляжу так, как женщина, которая не страдает.

– Ты изменилась, – проговорил Алекс, оглядывая меня. Он тоже изменился – даже машина была другой. – Волосы остригла. Зачем?

Я пожала плечами.

– Так модно.

– Ты знаешь, Алиса… я ушел от жены.

Я отчего-то поверила. Сразу, не переспрашивая, поверила, что так и есть. Что-то в Алексе было такое – хозяина жизни он оставил, видимо, в супружеской спальне.

– А как же завод, Алекс? И люди, перед которыми ты ощущаешь ответственность?

– Я продаю свою долю. Так будет лучше для всех. Поговорим? У тебя дома.

Старая рана закровоточила. Я не чувствовала победу.

– Пойдем поговорим.

Мы молча поднялись, я отперла дверь, и призраки, если ждали меня, попрятались.

– А это что? – указал Алекс на букет, и я с обидой отметила, что в его голосе звучит обычное любопытство. Ни капли ревности.

– А, ерунда… Тут до меня жила семья с молоденькой девчонкой. Я так понимаю, ее парень то ли из армии вернулся, то ли еще откуда, вот присылает, собирается помириться… Соседи заберут, не буду же я собирать этих медведей.

Я положила сумку на стул, каменея. Значит, не Алекс. Точно не Алекс присылал мне вот это все.

Я знала, что это не он, но допускала.

Я обернулась, Алекс по-хозяйски запирал дверь и готовился снять свои дорогие туфли.

– Сначала я думала, что это ты. Потом позвонила в курьерскую службу.

Безупречные губы скривились в знакомой брезгливой усмешке.

– Я не стал бы присылать тебе такую дрянь.

И это правда.

– Проходи. Я очень устала, поэтому ненадолго, хорошо? Мне завтра рано вставать.

Алекс выпрямился, сжимая в руке ложку для обуви. Губы снова скривились и на этот раз превратились в бледные щелочки. Он недоволен, ну надо же.

Наверное, я все еще люблю его, но почему-то не хочу входить заново в эту реку. Там черти водятся в мутной воде, и ничего хорошего мне ожидать, конечно, не стоит.

– Алиса, я ушел от жены к тебе, – тихо и очень отчетливо повторил Алекс, а я подумала – и что, тебе некуда больше пойти? С твоими деньгами и возможностями? – Ты понимаешь, ты слышишь меня? Я подал на развод. Процесс будет долгий и обременительный, но это всего лишь вопрос времени.

А где кольцо? Хотя бы то, которое я оставила тогда на столике в ресторане?

– А почему ты не спрашиваешь у меня? Мое мнение тебя не интересует?

Я тоже выпрямилась, прислонилась к стене, хотя меня учили так никогда не делать. Правда или нет, но люди считывают это как оборону.

– Ты хотела замуж, семью и детей, – напомнил Алекс. – Забыла?

– Я и сейчас хочу. Но знаешь…

Нет, я абсолютно сейчас честна. Мне как-то с лихвой хватило чужих ошибок. С головой. Я поняла, что уходить надо бесповоротно, что отношения – не то, за что необходимо цепляться до последнего. И если что-то не так…

Не так было то, что я от Алекса чрезмерно зависела. Настолько, что закрывала глаза на то, что он нечестен со мной. А его это очень устраивало.

Не так было то, что я предпочитала считать себя абсолютно счастливой и излечившейся.

Не так было то, что Алекс считал себя вправе давить на меня.

Не так было то, что от ситуаций клиенток шелтера все это отличалось лишь тем, что у Алекса было образование, статус и деньги. И он скорее нанял бы кого-то, чем избил меня сам.

А все остальное – точно так же.

Вот я и научилась наконец отличать хорошее от плохого и ставить на первое место себя, а дальше уже весь прочий мир.

– Прости, но мы распрощались, – сказала я. – Мы расстались. А ты с порога мне заявляешь, что пришел ко мне жить.

– Ты завела себе, что ли, кого? – зло спросил Алекс и в этот момент вообще перестал отличаться от мужей обитательниц шелтера.

– Нет. Ты знаешь, я вдруг поняла, что отношения это вообще не главное. Что можно не заморачиваться и просто жить. Без всей этой красоты и кучи косметики. Без встреч, когда ты устала, через «не могу». Без постоянного учета чужих интересов. Пусть будет как будет. И да, я устала, так что если твой разговор сведется к тому, что мы должны снова быть вместе, я сразу тебе отвечаю – нет.

Алекс взялся за ручку двери.

– Смотри, пожалеешь, – с ухмылкой сообщил он. Я поморщилась.

– Мы в жизни жалеем о куче вещей. Одной больше, одной меньше.

Хлопнула дверь. Я осталась одна. Было пусто – в квартире и на душе. Но так, будто я выкинула всю старую мебель, ободрала стены и жду мастеров.

А это идея?..

Я быстро переоделась, швырнула котлеты на сковородку – послезавтра у меня выходной, а завтра зарплата, я обязательно по дороге домой зайду в магазин и куплю всякой всячины. И приготовлю себе шикарное меню на неделю, как в ресторане, даже лучше. А пока пусть жарятся эти котлеты, а я гляну, что там предлагают по ремонту квартир.

Котлеты давно были съедены. На часах мигало двадцать один пятьдесят девять. Конечно, мне никто не отвечал на почту, ни дизайнеры, ни мастера, все завтра. Квартира мне досталась как есть, и я откладывала ремонт, все равно не достанет денег, но, может, хватит откладывать жизнь на потом?

Кухня непременно станет номером один. Нечего мелочиться, возьму вот эту, все, что нужно мне для готовки, еле поместится в восемь метров, останется место для крохотного столика, чтобы кофе попить – плевать! Мне главное кулинария, я ведь живу одна, а есть я буду в большой комнате. С красивой сервировкой. Куплю посудомоечную машину, хотя всегда считала, что для одного человека это как-то нелепо. Что еще? В спальне поставлю шкаф-купе и кровать. И что-нибудь для релакса, нет, не телевизор, к примеру, фонтанчик. Или аквариум. И кошачий домик, рано или поздно я приду к тому, что приму ответственность за кота, так?

И в большой комнате будет… надо подумать. Впрочем, это задача дизайнера, совместить несовместимое, кабинет и столовую, или что там еще…

Кто-то настойчиво звонил и звонил, и я поднялась. Соседи, я ведь не отнесла подарки на подоконник, теперь им интересно, можно ли все забрать.

Я посмотрела в глазок – какая-то женщина, судя по росту и фигуре. Щелкнул замок, открылась дверь.