Текст книги "Любовница (СИ)"
Автор книги: Даниэль Брэйн
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 5 страниц)
Глава шестая
– Меня уволили с работы.
Может быть, так и нужно – подкупающая прямота. Все, кто подбивает клинья – Павел ведь пытается меня закадрить? – должны знать, с чем, с кем им предстоит иметь дело. В успешную и независимую я уже поиграла. Получилось как всегда.
– А кем вы работаете?
– Маркетолог. Очень рыночная профессия. Если не устраиваешься по специальности, идешь на рынок торговать.
Павел понимающе кивнул. Мне нравилось его понимание и в то же время оно отчего-то безумно бесило.
– Но это не все, – подсказал он.
Я не привыкла к тому, чтобы меня понимали. Так? Всю мою жизнь разные люди пытались меня загнать в какие-то им удобные рамки.
Наверное, всех пытаются загнать в эти рамки, но далеко не со всеми выходит.
– Вы что, хотите, чтобы я вот так вам взяла и все рассказала? – едва не заорала я…
А почему нет? Павел как случайный попутчик в плацкарте. Впрочем, нет, скорее в СВ. Сказал, что врач, но на простого врача не похож.
– Вообще все, с самого начала? – зачем-то уточнила я, и прозвучало как-то беспомощно.
– Если вы считаете, что вам станет легче, расскажите.
Я поскребла пальцем стол. Гладкая поверхность, похожа на мрамор, но все-таки это пластик, пусть и невероятно дорогой. Везде обман, даже в понтовых ресторанах. Быть может, и под видом блюд от шефа нам принесут разогретую кулинарию из ближайшего супермаркета.
– Вы психиатр? Психотерапевт?
– Ни то ни другое. Я невролог. Не удивляйтесь, паллиативный центр это не только онкология, Алиса. К сожалению, не только. И поверьте, что я и все остальные доктора делаем что в наших силах, но медицина не всемогуща.
А говорил, что волшебник, с грустью вспомнила я и поняла вдруг, что моя история нужна не только мне, но и Павлу тоже.
Может быть, он сможет помочь – и это не желание поживиться или услышать очередную печальную историю. Может быть, я и сама ему помогу. Видеть, как уходит человек, знать, что он обречен, и понимать, что ты ничего не можешь, это…
– Почти то же самое, – прошептала я, рассматривая собственное нечеткое отражение в столешнице. – Извините. Я подумала, что вы, возможно, даже нет, наверняка, много видите… неизлечимого.
Я подняла голову – Павел внимательно слушал. Не притворялся, нет, такие вещи легко считываются. Какие-то жесты, наклон корпуса. Взгляд.
– Я тоже неизлечима. Мне казалось, что годы терапии мне помогли, но вчера я убедилась, что ошиблась.
Я замолчала. Если ему действительно хочется знать, он даст мне понять.
– Вчера мне показалось, что вас сильно ранили, но не настолько, как ранили в прошлом, – негромко подтвердил Павел мои догадки. – Вчера вы всего лишь сильно ушибли палец, а прежде сломали ногу, и эта боль до сих пор преследует вас.
Подобную аналогию мог провести только врач, разумеется.
Нет, конечно, он не специально. Думал профессионально пошутить – я а ненавижу шутников, мне хватило. Но Павел не виноват в моих эмоциях, и несправедливо срываться сейчас на нем.
Вошел официант, принес минеральную воду, и, сам того не зная, он дал нужную паузу. Мне – чтобы решиться, Павлу – чтобы решить, а нужно ли ему в самом деле все это.
– Мне было двадцать два, и я готовилась выйти замуж, – неожиданно для себя самой спокойно сказала я. – Я была влюблена, это было взаимно, знаете, как это случается у молодых? Все, что не мы вдвоем, не имеет значения, мир сужается до одного человека, который стал внезапно таким важным и значимым… Да, потом я долгое время не могла смотреть на мужчин вообще… не потому что он со мной сделал что-то плохое, просто казалось, что все ровесники такие же… легкомысленные? Азартные? Я не знаю, какое слово подобрать.
Все ведь правда было чудесно. Было ли нам хорошо друг с другом? Смогли бы мы прожить вместе сто лет долго и счастливо и умереть в один день? Сейчас мне казалось, что нет, мы бы быстро расстались, но расставание было бы не настолько…
Полным призраков.
– Не знаю, нравилось ли моей матери наше знакомство, потому что мне впервые в жизни стало плевать, что она скажет, и я не знакомила с ней своего будущего мужа. Она, наверное, сдалась. Может, терпела. Или считала, что это у меня ненадолго и не всерьез.
А я просто не считала необходимым, чтобы она вмешивалась со своими оценками и мнением. И, если вдуматься, это был чуть ли не единственный взрослый поступок за всю мою жизнь.
– Мы подали заявление на сентябрь, а в путешествие поехали летом, сразу после того, как защитили диплом. Взяли билеты в плацкарт и рюкзаки и удрали в маленькую южную страну, где чистое море и дорогие фрукты, и полным-полно развалин, где вообще никто ни за чем не смотрит, где все говорят на знакомом нам языке и все очень дешево, если не поддаваться на уговоры торговцев.
Сейчас, наверное, даже в этой стране все здорово изменилось. Но мне не было дела того, что сейчас. Тогда, важно было, что случилось тогда, когда мир казался огромным, сто долларов – огромными деньгами, а комнатушка в десять метров с удобствами на этаже – отелем высшего класса.
– Мы поехали на экскурсию на рафтинг. Нам обоим нравился адреналин, так, чтобы на грани риска. Мы мечтали, что однажды купим себе мотоциклы – дорогое удовольствие для вчерашних студентов. Скорость, риск, игра со смертью, это казалось таким увлекательным. Когда тебе двадцать два, кажется, что ты никогда не умрешь.
Я говорила, не слыша себя и не видя ни зеленоватого полумрака ресторана, ни лица Павла перед собой. В ушах стоял шум горной речки, голоса экскурсантов, хохот парня, неумело управлявшего лодкой. Перед глазами мелькали потертые оранжевые жилеты и солнечные искры на воде.
– Саша раскачивал лодку, я хохотала, остальные визжали, даже ругались… особенно одна женщина средних лет, она грозила такими карами, но ее никто не слушал. Мне было весело – я питалась страхом этих перепуганных теток и синеватых с похмелья мужиков. Они так боялись за себя. За свои жизни. Сашка кричал, что мы сейчас перевернемся, перевернемся, а-а-а, держитесь все, и парню с веслом эти шутки доставляли огромное удовольствие.
А потом мы перевернулись.
– Когда человек боится умереть, то будет держаться до последнего. Мы катались, наверное, полчаса, уже повернули обратно к автобусу, а Сашка все дразнил их «перевернемся». Всем должно было надоесть, но нет, представляете? – безостановочно говорила я, и губы у меня пересохли так, что даже потрескались, возможно, до крови. – Они цеплялись за борта и веревки все крепче, и лица у всех были такие злобные. Нас готовы были порвать, и я уверена, так и было бы. И парня этого, гида, отходили бы веслом на берегу.
Но до берега мы не добрались. Мы перевернулись.
– Саша крикнул «ах-а-а, держитесь» – и все. Все мы оказались в воде. Это больно. И холодно. Страшно? Нет, тогда страшно не было. Просто я на какое-то время забыла, что умею дышать.
Вздохнули искусственные ветки, вошел официант, поразив меня умением легко и непринужденно нести несочетаемую гору посуды. Он выверенно, не ошибаясь ни на сантиметр, расставлял тарелки, а я не дышала все это время.
Наверное.
Я видела острые мокрые камни, чувствовала противный вкус несвежей воды, легкие и нос сводило острой болью. И солнце шпарило так, что обжигало.
– Я только на берегу поняла, что повредила ногу. Все остальные были в жилетах, они же пугливые, они приехали развлекаться, а не ловить адреналин… Та женщина, которая орала громче всех, позвонила куда-то, и приехала скорая. Она увезла меня на родину через границу. Никто не пострадал, кроме меня. А Сашу так и не нашли.
Шутник.
Люблю ли я его до сих пор? Нет, наверное. И не жду. Я давным-давно похоронила эту историю. И любовь я забыла – она игрушечная, любовь, хотя игрушка была любимая.
Как мало, оказалось, нужно для того, чтобы призраки снова начали стучать в мои окна.
Не потому ли, что я его больше не жду и не люблю?
– Пять лет спустя Сашу признали умершим. Меня вызывали в суд. Зачем, я так и не поняла, может быть, так положено. – Я подвинула к себе тарелку с салатом – вот что я могу: заесть свое прошлое. Лучше бы я в самом деле заедала стресс, подумаешь, лишних килограммов пятнадцать. Зато здоровая психика.
Мне надо было добавить – меня многому научила эта история. Например, сперва думать, потом предлагать и тем более делать. Это же я уверяла, что раз место в лодке еще есть, а жилетов на всех не хватает, то ерунда, ничего не произойдет, все же катаются.
Это я поощряла Сашкину страсть к безумию. Впрочем, я и сама сходила с ума.
Это была моя идея отпуска, я уговорила Сашу на рафтинг, я своим смехом подначивала его выбешивать всех экскурсантов.
– А потом… Ну, потом я прошла терапию. Меня убедили в том, что я не виновата в случившемся. Потом я познакомилась… это уже неважно, мы расстались. Вот, это практически все.
Павел выслушивал меня молча, и я не понимала, это правильно, так и нужно, или какие-то кивки, ахи, слова поддержки или осуждения должны прозвучать. Я не откровенничала никогда с матерью, она знала все в самых общих чертах, терапевт задавала очень много дурацких вопросов – что я чувствовала в тот момент, а что в этот, как будто я помнила, черт возьми. Подруг у меня не было – таких, чтобы я осмелилась рассказать им. Следователь… его вообще ничего не интересовало, я была свидетелем, одним из десятка, да и дело, как я поняла, никакое не возбуждали. Вряд ли кого-то там, по ту сторону границы, заботило качество туристических услуг.
– В вашем шелтере, в вашей клинике ко мне подошла Роза. Она то ли цыганка, то ли актерствует.
Павел нахмурился, меня это отчего-то воодушевило. Надеюсь, я вывернула душу наизнанку не зря и кто-то окоротит эту ненормальную. Какая бы беда у нее ни произошла, она может пристать со своими пророчествами к человеку, у которого тоже случилось горе, так никто не обязан лечить ее рассудок ценой своего.
– Она сказала, что он вернется. Что я перестала ждать, а он вернется. И вся моя терапия, Павел, полетела к чертовой матери – я снова живу в кошмарах наяву и не хочу возвращаться домой. Мне страшно. Что посоветуете мне как врач?
Терапевт полагала, что мне нужно больше вникать в реальность. Каковы шансы выжить, почему не нашли тело, как часто бывает, что не находят тела, и как признают людей умершими. Она работала, по ее выражению, с моим воображением, которое у меня почему-то осталось детским – когда в двадцать пять все еще боишься высунуть ногу из-под одеяла, чтобы не спровоцировать монстра. Ам – и все.
– А ваша любовь… ваши отношения, Алиса, помогли? – спросил Павел, и я чуть не поперхнулась от неожиданности.
– А при чем тут… – вскинулась я.
– Я не психиатр и не психотерапевт, – перебил меня Павел, – чтобы советовать. Возможно, у вас живо чувство вины – и тогда у меня очень плохие новости. Оно уже никуда не уйдет, вы так и будете жить с ним до конца дней.
Никак не вязался сухой профессиональный тон с его словами. Слишком личное он декларировал так, будто выступал на конференции с медицинским докладом.
– Возможно, у вас страх одиночества. Бурное воображение. Возможно, депрессия, не удивляйтесь, не всегда в депрессии хочется лезть в петлю и жизнь становится не мила. Она может проявляться по-разному, – Павел улыбнулся, снова чересчур профессионально, мне даже захотелось запустить в него чем-нибудь, чтобы сбить эту докторскую спесь. – Часто приходят, к примеру, матери, которые ведут дом, работают, растят детей, уделяют им время, и получают диагноз «депрессия».
Я слушала его и раздосадованно мотала головой.
– Мне не поставили этот диагноз, вы не угадали. Так было бы легче и терапевту, и мне.
– Роза, – он повернул к себе тарелку, воткнул вилку в мясо и принялся отрезать кусок. – У нее пару месяцев назад погибла дочь, разбилась на машине вместе с мужем. Наша клиника оказалась по пути, у нас отличная хирургия, но сделать мы уже ничего не сумели, только констатировали смерть. Алиса, Роза раз за разом приходит к нам и пугает наших посетительниц не потому что у нее поехала крыша. Так говорят, потому что правда совсем паршивая.
Мне пришлось ждать, пока он прожует. Вообще это правильно – не забывать об ужине, еда остывает, пока мы делимся сокровенным. Сперва сытость, после сострадание.
– Роза никакая не цыганка, она обычная попрошайка, каких тьма по всему городу, и дочь у нее промышляла тем же. Конечно, это не имеет никакого отношения к трагедии, просто поймите, Роза не прорицательница, не колдунья, она мстит нам за то, что мы якобы ничего не стали делать. И не всегда получается ее отловить до того, как она найдет очередную жертву.
Я терзала мясо, цепляла на вилку божественный сладкий картофель и принимала истину как она есть. Все раскладывалось по полочкам, точно так же, как на терапии когда-то. Никакой мистики, никаких тайн, никаких надежд.
– Она отыгрывается на беззащитных женщинах, потому что не может навредить нам.
Когда объясняют необъяснимое, все становится неинтересным. Правда, трудно сказать, вернутся ли страхи, когда я запру дверь квартиры изнутри.
– Все равно я хочу кота, – сообщила я тоном капризной девочки, и Павел коротко рассмеялся. Я нахмурилась, положила вилку и нож на тарелку. Что смешного в желании завести кота?
– Прежде всего вам нужна работа, Алиса, – пояснил Павел, и в глазах его заплясали веселые чертики. – Животное – это дорого, поверьте мне. Но раз вы не хотите ждать, а я, так уж вышло, могу сегодня побыть волшебником и совершить чудо. Я предлагаю вам работу у нас.
– В клинике?
Кем? Возить каталки и утешать несчастных? Кто бы меня утешил, я не умею, и потом, это не та зарплата, которая мне нужна.
А еще просто необходимо, чтобы кто-то меня научил говорить «нет» людям, которые искренне хотят мне помочь, и обосновывать свой отказ так, чтобы никто не остался в обиде.
– В клинике. Если вы полагаете, что у нас нет отдела маркетинга, вы заблуждаетесь. У нас есть и маркетолог, и копирайтеры, и даже блогеры, которые выглядят независимыми, но на самом деле заняты исключительно нашим проектом и получают зарплату. К примеру, среди текущих задач – выяснить, какая реклама цепляет людей сильнее. Вы знаете, что «жалобная» реклама заставляет людей сделать в прямом смысле копеечный перевод и таким образом угомонить свою совесть, а позитивный контент побуждает менять жизнь?
Я пожала плечами. Моя жизнь была настолько насыщена мной самой, что я не растрачивалась на сожаления. Но хорошо, что Павел не пеняет мне за черствость души.
– Например, «помогите котику, в приюте нечего кушать» – это какие-то разовые пятьдесят рублей. А «рыжее счастье в дом» – это пристроенная кошка.
– Вы мне хотите отдать кота? – не поняла я.
– Ни в коем случае. Кот – ваш выбор. Я предлагаю работу.
Он не торопясь полез в карман пиждака, вытащил ручку, не с первого раза что-то написал на салфетке и показал мне. Я подслеповато прищурилась – мягкая бумага не самый подходящий материал для того, чтобы на нем писать.
Я моргнула. Закусила губу. Посмотрела на Павла.
– Это оклад. Вас устраивает?
Мне не должно быть никакого дела до того, откуда у шелтера такие суммы. Это вообще не моя забота.
– Да. Но вы не знаете мою квалификацию.
Это процентов на тридцать выше, чем рыночная зарплата начальника отдела. За такую зарплату мне пришлось бы пройти пять собеседований и порваться в лоскуты, и то не факт, что меня бы взяли.
А может, хватит везде и во всем искать подвох?
– Я не сказал, что у вас не будет испытательного срока. На общих основаниях, Алиса. Ну так как?
Ну допустим.
Есть вопрос, который я очень хочу задать, но не задам.
Я считала, что он ко мне клеится. А оказалось?
Глава седьмая
Мне кто-то прислал букет.
Отвратительные красные розы. Бессчетное количество капельных красных роз. Я кусала губы почти до крови, орала в трубку – слава богу, курьерская компания оставляет чеки, – но мне так никто ничего и не сказал.
«Мы не имеем права сообщать вам персональные данные» – я готова была биться о стену. Таков закон. Даже мне при моей далекой от права профессии это известно, ничего поделать с этим я не могла.
Я поставила букет в банку, одну из тех, которые соседи оставляли на столике на первом этаже. Я всегда считала, что это бонус для любителей консервировать и своеобразная забота об экологии.
Оказалось – это же ваза. Для тех, у кого в доме нет подходящих ваз.
Выбросить розы рука не поднялась. И из проклятого букета мне всю ночь шептали – ах да, все те же призраки.
После разумных слов Павла мне перестали мерещиться голоса и все, что меня пугало. Роза мстит. Розы мстят. Кто мстит мне розами?
Алекс если и покупал букеты, то готовые. Красные мелкие цветы как капли крови напоминали о единственном человеке, который считал, что красные розы пристали девушке.
Самой лучшей из самых лучших.
Саша уверял, что я совершенство. Уверял не только меня, но и всех остальных. Никто никогда не мог говорить что-то против меня. Никто не имел права во мне сомневаться. Я не знала, что думает по этому поводу мой терапевт, это было против правил лечения, но я отказывалась говорить на эту тему. Нет больше ни человека, который так полагал, ни его ко мне отношения.
Саша поддерживал меня во всем, и я отвечала ему тем же. Была ли моя поддержка фатальной? Если бы я не потакала ему, что бы произошло?
Я работала в клинике уже больше недели и за это время успела понять, как прав был Павел, говоря, что им необходим маркетолог. Маркетолог, социолог, таргетолог, пиар-менеджер и черт знает кто еще в одном лице. Михаил, мой непосредственный начальник, только посмеивался, глядя, как я пытаюсь разобраться и хотя бы наладить забуксовавший рабочий процесс, но между беззлобными насмешками помогал.
И я все же не впадала в отчаяние.
– Я отправил тебе данные с последних опросов, – сообщил Михаил, заглядывая в кабинет. У меня был отдельный, маленький, но отдельный, и после огромного опенспейса мне казалось, что я сижу в одиночной камере. – Посмотри, просчитай, есть вероятность, что нам потребуется увеличивать бюджет и количество мест для пожилых людей.
Я кивнула. Кто мог бы подумать, что безликие соцопросы обнажают все скрытое. Кто мог бы предположить, как много стариков с удовольствием перебрались бы в комфортные и не очень комнаты домов престарелых.
– У тебя что-то произошло? – Михаил собирался уже уйти, но прошел в кабинет, закрыл дверь. – Я могу чем-то помочь?
Профессиональная деформация. Мнимое участие. Мне еще по словам доктора о Розе стало понятно, что далеко не все решает нужда и потребности человека. Даже здесь, а может, особенно здесь, никто не даст больше, чем необходимо, выяснит эти потребности дотошно и вроде бы без эмоций.
Но мне все равно нечего говорить.
– Нет… не выспалась просто, – и соврала: – Смотрела сериал.
– Какой?
Наверное, даже уборщица здесь обладает навыками допроса.
– Не помню названия. Какая-то турецкая муть. Глупость несусветная, но затягивает. Ты вряд ли будешь такое смотреть.
Как долго я смогу врать, чтобы меня не разоблачили?
Мне хватило участия Павла. И если бы не работа, которую он мне предложил, я прекратила бы с ним общение. Попутчик – это значит: поезд прибыл, соседи по купе разошлись.
За работу я была благодарна втройне. Она отвлекала, голова была занята не прошлым, а будущим – новым днем и задачами, которые мне предстояло решить. Распределить время так, чтобы его хватило, чтобы не тянулись хвосты на завтрашний день – не всегда удавалось. И я засыпала, прокручивая в голове список задач, а не давние воспоминания.
Конечно, букет прислал Алекс. Кто же еще. Саша не знает и знать не может мой адрес. Он даже не может знать…
Он умер. Он признан умершим.
И все-таки это ведь не одно и то же?
Мать позвонила как всегда очень вовремя – я слышала из ванной, как надрывается телефон, но выбегать как ошпаренная не стала. Перезвонила, когда освободилась, как стоило ожидать – мать основательно меня помариновала.
– Почему трубку не берешь?
– Я была в ванной.
– Понятно, для матери времени нет никогда. Я договорилась с Лизаветой на вечер пятницы, и на субботу ничего не планируй. Ко мне приедет тетя Настя с сыном.
– Хорошо провести время.
– Не строй из себя дурочку! – не вытерпела мать. – Хороший парень.
Я хмыкнула. До того, как в моей жизни появился Алекс, разные «тети» с потомками шастали к матери регулярно. Иногда совпадало так, что я оказывалась дома у матери в неподходящее время.
– Хороший, как сын тети Моти, – съязвила я. – Только что освободился за примерное поведение.
– Тети Марины, – металлическим тоном поправила мать. – Ну освободился, и что? Его вообще ни за что посадили. Судья такая попалась.
– И судья, и следователь, и вообще все кругом, один он не виноватый. Мама, я понимаю, тебе очень хочется, чтобы я сменила фамилию. Я только не понимаю, почему я должна подбирать на свалке брачного рынка барахло. Я себя не на помойке нашла, так, к слову.
– Да… – мать набрала в грудь воздуха.
– И ни к какой гадалке я не поеду. Я найду, куда деньги потратить, и без нее.
– Вот! – моментально, как по щелчку пальцев, переключилась мать. – Ты взяла ипотеку. Зачем тебе одной двухкомнатная квартира?
– А во второй комнате теперь кот живет. – Никакого кота до сих пор не было, но это неважно. – Он мало ест, не храпит, не делает мне мозги. Может быть, я еще усыновлю ребенка.
– Алиса, ты совсем сошла с ума?
Мать перепугалась не на шутку. А мне это показалось хорошей идеей.
– Да, наверное. В общем, я пошла узнавать, что мне для этого нужно, пока.
Хорошая идея, чтобы не слышать мать еще пару недель.
Я не смогу никого усыновить, я не могу, я не имею на это право. У меня у самой детство в голове и черт знает что мерещится из букета. Прекрасно, что еще пара дней, и я смогу его выкинуть с чистой совестью.
Букет завял уже к утру, и я вынесла его на помойку. Хорошо было бы точно так же выкинуть все, что мне мешает жить. Но для этого нужна особая магия.
На рабочем столе меня ждали пачки из типографии – свежие опросники, которые мы оставляли для посетителей. После я соберу их, создам таблицы и обработаю данные. Мы узнаем, о чем люди молчат. Самое важное они напишут на обороте, и я опять прочитаю чью-то историю и вспомню материну обиду: хочешь как лучше, получается как всегда.
В первый день моей работы к нам привезли избитую женщину. Муж, который только вернулся из тюрьмы, отыгрался на ней за заявление. Женщина обвинила нас в том, что шелтер заставил ее довести дело до суда, а мужа – до казенной койки.
Где-то в этом был смысл.
Правда, за пару лет она не сделала ничего, чтобы начать жить иначе.
В приемной, куда я спустилась с опросниками, сидела девушка. Я улыбнулась ей, мельком отметив, что у меня уже появилась дежурная улыбка: умеренное сочувствие и готовность помочь. На самом деле – исключительно в рамках моих обязанностей.
Девушка подняла голову, и я замерла.
Дело не в том, что она избита. Под глазом синяк, бровь рассечена. Пухлые губы исколоты, но это явно вмешательство неумелого косметолога из подвала. В глазах тоска.
Мне показалось, что я смотрю в зеркало. Особенно сильно меня смутила краска на волосах – пятнами, я точно так же красилась когда-то раз в две недели, меняя цвет, пытаясь найти лицо, которое меня устроит в зеркале.
Как ни странно, я перестала это делать после того, как вернулась из отпуска одна. После того, как забрала заявление из загса, ведь никакой свадьбы состояться уже не могло.
Мне нужно было что-то сказать.
– Добрый день. Вас уже осмотрел доктор? Я принесла опросники, можете ознакомиться, – я подвинула к девушке пачку, скрепленную «крабиком». – Ручки вот.
Я выпрямилась, чувствуя, что девушка смотрит мне в спину. Поразительно некомфортное ощущение, кто знает, правдиво оно или нет. Но ведь оно никогда не подводило.
– А можно я поеду домой?
Я обернулась. Мне что-то говорили в первый день на инструктаже. Что именно?
– А кто вас сюда привез?
Здесь никого насильно не держат. Но здесь клиника и врачи, которые дают экспертные заключения.
– Полицейские.
Я с шумом глотнула воздух. Все тело сковало как будто спазмом, но и без этого я не могла растерянно оглядеться в поисках кого-то более сведущего, чем я. Моя неуверенность вредит шелтеру, вредит клинике – казалось бы, сколько условностей в таком месте. Но люди приходят сюда для того, чтобы каждый сотрудник вселял в них уверенность.
Не для того, чтобы кто-то так же потерянно трясся и бледнел.
Когда-нибудь я выучу скрипты, которые нам полагается знать как таблицу умножения. Когда-нибудь я даже перестану удивляться, что от людей, призванных помогать и спасать, требуется точное следование придуманному протоколу.
– Скажите, а они могут арестовать моего парня? – девушка смотрела с отчаянием, но я уже успела насмотреться на это. Страх остаться без истязателя отчего-то сильней, чем страх остаться без жизни.
Возможно, потому что истязания видятся только тем, кто смотрит со стороны? Со стороны здравого смысла.
– Все зависит от того, за что его задержали, – с облегчением выпалила я, вспомнив нужный ответ, что вкупе с моей ненатуральной улыбкой прозвучало пугающе. – Это будет решать полиция, а не мы.
– Он ничего не сделал, – замотала головой девушка. – Он мне говорил, что все эти люди того не стоят.
Ладно. Улыбка задергалась, но потому что я еще не умею быть как следует вовлеченной.
– Пожалуйста, кому мне сказать, что Саша ни в чем не виноват? Мы просто дурачились.
Это я заглянула в бездну или она в меня?
– Он шутник. Он любит меня, не то, что все подумали.
Может быть, это снова воображение? Как это называется – я фаталистка?
– А сколько вашему Саше лет?
Ни одним скриптом этот вопрос не предусмотрели.
– Какая разница? Ему тридцать два. Разве это имеет значение?
Да. Имеет.
Мне почти на этом же самом месте предрекли сегодняшний день.
