Текст книги "Вдова на выданье (СИ)"

Автор книги: Даниэль Брэйн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Глава тринадцатая

Выручила гроза, как ни странно. Еще не рассвело, как разверзлись хляби небесные, дождь хлынул стеной, и коляску мне дали крытую и охотно – купцы предпочитали переждать непогоду, чтобы случайно не испортить товар, но и заработать были не прочь. Я, одетая в лучшее, что у меня было, в сопровождении Евграфа и молодого купчика тряслась опять по дороге в город, и он разительно отличался от города, каким был вчера.

Людей смыло с улиц, бежали по мостовым мутные бурные реки, редкие лошади нервным ржанием проклинали весь мир, телеги вязли в грязи, и хмурые мокрые ваньки, перекрикивая руганью гром, вытаскивали их на дорогу. Я мерзла, хотя Парашка притащила мне чей-то изумительный кожаный плащ-накидку, и я не побрезговала краденым. Неровно светились окна домов, деревья ссутулились и опустили лысые ветки, и все громыхало и пророчило апокалипсис через пару часов.

Но магазинчики работали, и владельцы как коршуны высматривали с крыльца любого, кто мог заглянуть на огонек. Мы протрусили мимо бакалейных и галантерейных лавок, я прикрывала полой плаща узел с украшениями и думала, что напрасно с утра Прасковья старательно сушила тряпочкой каждую цацку. Меня саму впору выжимать.

Здание Купеческого банка поразило основательностью и размахом. Пять этажей, высоченные потолки, швейцар, с которого спесь не сбила даже отвратительная погода. У архитектуры такого стиля – и знала бы я еще, как он назывался – была одна задача: заставить любого входящего сюда оставить надежду на что бы то ни было и ощутить себя песчинкой на дне морском.

За несколько лет до своей героической смерти я вот просто так, из любопытства и побуждения «потому что могу», свернула с центральной улицы приморского города в самом западном регионе страны в офис риэлтора. Видавшие многое джинсы, разношенные удобные кеды, неприметный мембранный анорак и поясная сумка известного корейского бренда впечатление не испортили, меня приняли как дорогого гостя, каким я и являлась, показали квартиру, на окна которой случайно упал мой взгляд, и оформили сделку.

Здесь все работало совершенно иначе, и начал швейцар с того, что преградил путь Евграфу. Я встала на дыбы, но было похоже, что и мне вот-вот закроют дорогу в банк, и я смирилась с тем, что правила тут иные. И снова придется, когда настанет срок, надевать на себя все лучшее сразу, бряцать золотом и терпеть, что передо мной будут расшаркиваться.

Я пожертвовала Евграфом, и не сказать, что он что-то потерял. Меня же величие банка придавило, но я не подала виду.

– Сударыня? – подскочил ко мне похожий на таракана приказчик. – Чего изволите?

«Хорош лебезить», – подумала я, но, успешно вообразив себя важной барыней, объявила:

– Заклад хочу сделать, проводи.

Из этого здания я должна выйти с парочкой миллионов.

И хорошо бы все же с ответом, почему мой муж не истребовал свои подарки назад, когда они могли спасти его предприятие.

Абсолютно не похоже на банки, к которым привыкла я. Я слышала людей и суету, но почти никого не встретила, кроме служащих – их было легко отличить по специфически озабоченным лицам, словно только им было ведомо что-то значимое, способное не то изменить, не то погубить, не то спасти мир. Мимо прошел толстый купец – пойди разбери, доволен он визитом или нет, но меня не волновали ни купцы, ни спасение мира.

Я должна спасти себя саму. И пока шла за приказчиком, думала – верно ли я направила стопы в банк, может, стоило обратиться к скупщикам? Но хотя эта мысль со вчерашнего вечера посещала меня пару раз, я безжалостно ее прогоняла. Возможно, и даже наверняка, я получу в банке денег намного меньше, чем в скупке, но куда опаснее фальшивые деньги, которыми меня влегкую мог наградить за мою неосведомленность любой не слишком обремененный моралью ювелир.

К моему удивлению, занялся мной совершенный мальчишка. Худенький белобрысый паренек, которому я дала лет семнадцать. Я выложила на стол свой узелок, раскрыла его и принялась наблюдать, как пацан сосредоточенно изучает свалившееся на меня богатство.

Свою работу паренек исполнял ответственно, выписывая что-то на бумаге. На часах то и дело прыгала минутная стрелка, украшения перекочевывали из узелка в две разные кучки, я ждала и нервно заламывала под столом пальцы. Новый, но уже привязавшийся ко мне жест.

– Что же, Олимпиада Львовна, – поднял голову паренек и неотразимо улыбнулся. Я напряглась. – Я могу вам дать за все четырнадцать тысяч целковых.

Я моргнула. В электрическом – да, черт возьми, ура прогрессу хотя бы в банке! – свете мне подмигивали камнями мои драгоценности.

– Сколько? – хрипло переспросила я. – Да вы меня грабите.

– Увольте, Олимпиада Львовна, – развел паренек руками. – Вот это кольцо стоит сто двадцать целковых, моя цена – пятьдесят.

Каких, к чертовой бабушке, сто двадцать?..

– А сколько стоит вот это колье? – указала я на самый, на мой взгляд, дорогой предмет в коллекции.

– Затрудняюсь сказать точно, я же не ювелир, но в оценке оно стоит две тысячи. Я взял на себя смелость дать за него тысячу, вот, взгляните, – и он подвинул ко мне лист.

Четкий, понятный, каллиграфический почерк. Я смотрела и не верила глазам – как колье может стоить так мало, как?

Но это давало ответ, почему муж не покушался на мои цацки.

– Они… фальшивые? – я закусила губу. Мне не приходила в голову эта мысль, но ведь никто не мешал моему мужу дарить мне… не подделки, но золото чуть похуже, камни чуть подешевле. Не «чуть», судя по тому, что я услышала.

– Ни в коем разе, – успокоил меня паренек. Видит Всемогущая, он старался. – Один момент, я вам покажу.

Он поднялся, неосмотрительно оставив меня со всеми украшениями, и отошел к глухому массивному шкафу. Я сидела и собирала в кучу рассыпавшийся стеклышками калейдоскопа мир. Это провал, катастрофа. Конец всему.

– Я, пожалуй, обращусь к ювелирам, – покачала головой я, все еще не подавая виду, что растеряна. Да, возмущена оценкой, но не растеряна до такой степени, что хоть вой. – Ваша цена неприемлема.

Золото лепреконов, черт возьми. В волшебном горшочке одни глиняные черепки.

– Воля ваша, Олимпиада Львовна. Но ювелиры вряд ли дадут вам сразу все деньги за это все, – молодой человек повернулся, держа в руках бархатную коробочку. – Залог за треть цены, или под выкуп, это возможно. В такое время живем, сударыня. Игроки носят в скупки украшения почитай каждую ночь… вот, взгляните.

На алой подкладке покоилось настоящее произведение искусства. Похожее колье я видела в Алмазном фонде много лет назад – россыпь бриллиантов и изумрудов, переплетенные веточки и дрожащие капельки росы.

– Графиня Богатова принесла вот буквально перед вами, Олимпиада Львовна. Я дал пятьдесят тысяч, и это Бурже. Камни? Утешит вас великая сила, Олимпиада Львовна, их цена тысяч семь.

А все остальное – бренд, имя, работа мастера. Я глубоко вздохнула, посмотрела парнишке в глаза, уже не пряча свое отчаяние, и он сочувственно – или он актер еще более великий, чем банкир – улыбнулся.

– Я прибавлю еще две тысячи, Олимпиада Львовна, на свой страх и риск.

Надо было «кошачьи глазки» строить раньше, а не корчить из себя железную леди.

– Я понимаю ваше бедственное положение, сочувствую горю вдовы, – продолжал паренек, закрывая коробочку с колье и возвращая ее на место, – но в наше время, увы, драгоценности перестали быть капиталом. Ваш покойный супруг, Матвей Сергеевич, приносил нам диадему незадолго до своей безвременной кончины. Неплохая была работа, но я не смог дать за нее больше двух с половиной тысяч целковых.

С мягким щелчком закрылась дверь шкафа, выпустив тайну на белый свет. Да, я за скудным завтраком наскоро просмотрела список, который нашла в бумагах, и попыталась сличить его с тем, что перебирала и готовила к продаже Парашка. Список не совпадал с тем, что было в ее руках, и я подумала… да ничего я не подумала, мало ли, когда был составлен этот перечень, сколько с тех пор утекло воды. Теперь стало ясно: мой муж забрал и продал кое-что из украшений – самое дорогостоящее. Но даже все, что у меня имелось, его спасти не могло.

Наивно было и полагать, что купец третьей гильдии будет баловать жену шедеврами ювелирного дела. Он покупал ровно то, на что у него хватало средств, что могло вызвать восторг и зависть у таких же, как он, мелких предпринимателей.

Шестнадцать тысяч, из которых половина сразу уйдет на долги. Какую-то часть долгов я могу придержать, бесспорно, часть, которая не касалась моей семьи, моего мужа. Люди, с которыми сотрудничал он, нужны и мне, и мне придется выровнять наши отношения. Я не могу быть в долгу перед теми, с кем намерена говорить и действовать на равных, иначе меня затопчут. Это бизнес, мой голос обязан звучать с прочими наравне, а в бизнесе равенство обеспечивают только деньги.

Что я могу сделать на эти шестнадцать тысяч, что? Формально средства немаленькие, но это если не рассматривать их как стартовый капитал.

– Я могу предложить вам кое-что, Олимпиада Львовна, – ласково сообщил мне паренек, садясь на свое место напротив меня. – Если вы наймете у нас квартиру, то за первые три месяца мы возьмем с вас меньше на двадцать процентов, – и он кивнул на гору ничего не стоящих сокровищ. – Всего сорок два целковых, после трех месяцев – пятьдесят три целковых. Недавно построенный дом, второй этаж, три комнаты, меблировка. Оплату за год вперед вычту из причитающихся вам средств – шестьсот три целковых.

Банк нигде не упустит своей выгоды, ни в одной эпохе. Пока я осмысливала предложение – возможно, оно превосходное, если учесть, что я ни черта не знаю о ценах на аренду недвижимости, – паренек сунул мне под нос буклет.

«Доходный домъ Купеческого банка» выглядел так же монументально, как и сам банк. Три этажа, причем первые два очевидно для более чистой публики – окна выше, архитектура позаковыристей. Я пролистала буклет: ванная, спальня, столовая, гостиная, два закутка для прислуги, кладовая, кухня, печное отопление, электричество…

Внутри меня взвыла избалованная комфортом дамочка из двадцать первого века. Хотя бы я смогу не ломать глаза, темнота этой эпохи невыносима.

– Банк компенсирует вам выплату неустойки хозяину вашего нынешнего жилья – пятьдесят процентов. Водопровод, канализация, прекрасные соседи, – соблазнял паренек, а я не сопротивлялась искушению. – Университетский профессор, вдова генерала…

– Я согласна, – быстро сказала я. Минус одна проблема – жилье, и самое важное, что о нем ни одна живая душа не будет знать. Профессор и генеральша – не круг общения купцов, мое место жительства останется тайной, у меня будет запас по времени, я смогу его использовать с толком.

– Извольте в кассу?

Я получила пятнадцать тысяч триста девяносто семь целковых ассигнациями и стояла, сжимая в руках эту кипу денег, хохоча про себя – когда-то я запихивала наличку в бюстгальтер и штаны, ох, сколько у меня было потайных карманчиков! Паренек кому-то что-то негромко сказал, и через пару минут очередной тараканоподобный приказчик притащил мне кожаный саквояжик с тиснеными золотыми буквами.

– Серьезно? – грустно ухмыльнулась я, когда паренек распахнул передо мной саквояжик, и моей издевки никто не понял. Что же, вместо «Купеческий Банкъ» можно было так же золотом выбить «грабить здесь», и это было бы намного честнее.

Помимо провокационного комплимента мне принесли договор на гербовой бумаге и связку ключей, и я, разумеется, наставила клякс, прежде чем изобразила подобие подписи. Паренек почему-то начал коситься на меня и потирать нос, и когда я бросила на себя взгляд в начищенное стекло шкафа с бумагами, поняла – таким образом он намекал, что мне стоит немедленно отправиться в дамскую комнату и постараться оттереть чернила с лица.

Да к черту, у меня есть дела поважней.

– Мы немедленно едем вот по этому адресу, Евграф, – выдохнула я, показывая буклет. – У нас есть квартира, и я тебе сейчас расскажу, что я решила.

Глава четырнадцатая

Я расплатилась с нашим возницей за то, что он уже сделал – много он не запросил, – поймала лихача и приказала ему ехать по адресу, который мне дали в банке.

Я не боялась, что отвозивший нас в банк купчик растреплет лишнее: в конце концов, я ушла со свертком и вернулась с ним же, а что украшения заменил саквояжик, под полой плаща никто не видел. Дел же у меня, вдовы-должницы, в банке могло быть полно. Спроси кто, и я глупо похлопаю глазками: отказали в кредитовании, да и все.

Дом располагал уже с входной группы, квартира оказалась чудесной. В ней пахло краской и свежим деревом, вся мебель была новенькая, только из мастерской, и Евграф, хотя и покачал головой, услышав стоимость аренды, признал, что лучшего варианта сыскать было бы сложно. Я мысленно просила прощения у Прасковьи – ни курочек, ни уточек, хотя прудик какой-никакой был выкопан и прекрасно просматривался из окна кухни. Со стороны улицы я видела странный пустой бульварчик – ни погулять, ни посидеть в тени, но назначение и прудика, и бульварчика было сугубо утилитарным и вынужденным: пожары все еще были бичом всех городов. Из прудика таскать воду, на бульварчике горевать, глядя на пламя из окна.

Столовая была мне не нужна, оставалось решить, куда девать мебель оттуда, и я озадачила Евграфа: перетащить стол и стулья в гостиную, и плевать на задумку декоратора, а из просторной квадратной комнаты соорудить детскую. Тридцать целковых я выдала на покупку детских кроваток – «Больно дорого, барыня», – и всего, что может понадобиться моим малышам.

После дел по дому Евграф должен был съездить в участок и выяснить все о смерти несчастной Зинаиды. Я понимала, что за красивые глаза и убойный запах кожи ему не скажут ничего, зато пара целковых развяжет язык кому нужно.

Деньги начинали испаряться, едва появившись, и я даже не прогнозировала, сколько их останется у меня к вечеру.

Дождь, к счастью, поутих, то есть хотя бы люди стали попадаться на улицах, и из экипажей скапливались небольшие пробки. Я ехала в Царские, черт бы их побрал, ряды, а следом собиралась отправиться к купцу Обрыдлову. Порадую его возвратом долга, потом обсудим, как можно превратить наследство моего покойного мужа в что-то, приносящее доход.

Все оказалось хуже, чем я думала, начать с того, что меня не хотели пускать. Красивое, огромное, почти во всю площадь, трехэтажное здание с башенками, похожее на замок. Сейчас, во время дождя, оно словно мерцало и казалось миражом. Но, может быть, архитектор и задумывал такой эффект – цвет стен, причудливые украшения окон, стекла, в которых отражалось свинцовое тяжелое небо. То ли нет этих рядов, то ли они есть, но если и есть, то не про твою честь, купчиха Мазурова.

Швейцары торчали возле каждого входа и без особых угрызений совести решали, кому пройти, кому нет. Я им не нравилась. Как стражи из фэнтези, вяло подумала я, глядя, как здоровенный мужчина в ливрее и с каменным лицом преграждает мне путь. Молви «друг» и войди или дай ему на лапу… нет, не сработает.

Я пожала плечами, натянула плащ посильнее и пошла к другому входу, стараясь обходить лужи. Там меня тоже ждала неудача, но возле третьей двери я притворилась, что захожу вместе с престарелой величественной дамой и ее лакеем, и страж не решился протестовать. Я подмигнула даме – лакею не рискнула бы никогда, не то время, дама же посчитала меня, возможно, тронутой, но звать на помощь не стала. Я, шалея от того, что мне удалось провернуть – вдуматься, так я пока больше проиграла, чем выиграла, – шла с дурной улыбкой вдоль рядов.

Я проиграла, а не выиграла. Обрыдлов был не просто прав… старый матерый волк, прожженный купчина, он всю жизнь свою посвятил тому, чтобы выжить в этой мясорубке, а я – я явилась в чужой монастырь, искренне удивляясь, чего эти замшелые мамонты не играют по моим правилам.

Цен не было ни в одной витрине, но я могла представить, сколько стоят вон та шуба, вон та накидка и вон тот готовый мужской костюм. Если я решу шикануть, мой саквояжик опустеет, а вероятней всего, я буду еще и должна. Продавались и платья… когда-то, давным-давно, еще до своей болезни, я была девочка-девочка. Потом я стала начинающей предпринимательницей, а следом я могла купить уже все, что душе угодно, и тряпки меня не вдохновляли.

Но мне придется разориться хотя бы на одну приличную вещь. Проклятые стереотипы.

Клиентов было немного, они скорее прогуливались, чем что-то приобретали, хотя нескольких дам, от которых за версту несло миллионами, я заприметила. Интересно было оценивать и лица, и манеры приказчиков, и я стала всматриваться уже не в товары, а в людей.

Вот этот господин точно знатен и платежеспособен. А эта дама – белая косточка и самая что ни на есть голубая кровь, но хозяин с удовольствием выгнал бы ее – а не может. В карманах у нее ветер, а на старой карете облезший герб, и это обязывает. А вот купчиха, причем богатая, или жена какого-нибудь портного, набирает всего, что пожелает, приказчики суетятся, но учтивости нет.

Я вообразила себя на месте этой купчихи. А потом, зазевавшись, налетела спиной на кого-то и чуть не выронила саквояж.

– Прошу проще… – браво приподнял шляпу молодой мужчина и закончил на явном миноре: – …ния, сударыня…

Не тянула я на особу, перед которой стоит раскланиваться. Я, тем не менее, кивнула, прощая джентльмену свою же оплошность, и пошла дальше в поисках моих рядов. Канцелярия, книги, что я еще могла закупить на деньги, что у меня имелись? Я прошла два канцелярских магазина и один книжный. Именно в книжном толклось больше всего людей – и с этой идеей облом.

Огромное здание я обошла дважды, но ничего, похожего на пустующий сектор, не нашла, а потому без стеснения заглянула в первый попавшийся магазин.

– Доброго дня, хозяин! – поздоровалась я, понятия не имея, верно ли. – Ищу ряды купца Мазурова!

Приказчик озадаченно наклонил голову. Мой вид и саквояжик в руках подсказали ему, что я не посетительница, а явилась по делу. Надпись я от людей отвернула, но все равно саквояж выглядел солидно.

– Мазурова? – переспросил он, наклоняя голову к другому плечу. – Пантелей! Купец Мазуров чем торгует?

– Не могу знать, Серафим Ильич! – ответил кто-то из подсобки. – А торгует?

– Торгует? – уточнил у меня Серафим Ильич и опять качнул головой.

– Нет, у него ряды здесь, самой торговли нет, – пояснила я до невозможности официальным тоном и покачала саквояжиком. – Дело у меня до его вдовы, а как сыскать ее, кроме как в рядах, не знаю.

– А! – осенило Серафима, и он так тряхнул головой, что я испугалась – оторвется к чертовой матери, осторожнее нужно. – Это, стало быть, третий этаж. Там выморочные ряды. Пустые. И мазуровские, должно быть, там.

Значит, Обрыдлов ошибся и еще кто-то рискнул так же, как и мой муж?

– И много таких рядов? – сдвинув брови, полюбопытствовала я. – Мне говорили, что все купцы с прежних рядов свои доли продали.

– Два? – Серафим снова склонил голову вправо. – Или три. Место там непроходное, дешевое.

Делать здесь мне было нечего, и я поднялась на третий этаж. Я уже проходила и там и убедилась, что – да, тут совершенно нет посетителей. В эту эпоху уже начали «отмывать деньги»? Минимизация налогов из другого источника доходов? Или имиджевый вариант, который себя окупает, но в других точках?

Теперь я была внимательней и нужные мне ряды не сразу, но отыскала. Что же… мой муж хотел как лучше, вышло как всегда. Ему досталось самое никчемное помещение, но, как ни странно, просторное. Вряд ли он был дураком, но бизнесменом – точно препаршивым.

Мало света, потолки ниже, чем в элитных магазинах внизу, нет мрамора, нулевой пафос, но зал двести, а то и триста квадратных метров. Два других зала по соседству были такие же, и в одном шло какое-то шевеление, я даже постучала в стекло, но мне никто не ответил. Окна всех трех залов были занавешены тяжелыми бежевыми портьерами, чтобы не отпугивать публику, которая сюда забредет, но это был мертвый капитал, разумеется, мертвый. Обрыдлов опять прав – никто не покупает ни один зал, ни другой, а с третьим пытаются еще что-то сотворить.

Я захотела есть, рыскала в поисках кабинета управляющего и зыркала по сторонам, а заодно припоминала, попадалось ли мне что-то, похожее на кафе. На нужный кабинет мне указал щеголь-приказчик, и я свернула в неприметный из центральной галереи закуток, постучалась и, услышав короткое «Прошу!», зашла.

Управляющий был немолод и устал, сидел с кучей бумаг и вряд ли был рад моему визиту. Я не стала отнимать у него время, представилась и спросила, что могу сделать с наследством, которое моему сыну оставил его отец. Я опасалась, что мне потребуется разрешение суда или опеки, если она здесь существовала, но мне нужен был лишь покупатель на ряды.

– Акционерное общество, возможно, выкупит у меня ряды? – спросила я вполне очевидную вещь. Да, пусть за меньшие деньги и я снова потеряю, но что мне делать с площадью в месте, где один чертов портсигар стоит больше, чем все мои драгоценности?

– Что вы, милая Олимпиада Львовна! – невесело засмеялся управляющий и сложил на бумагах руки. – Или ищите кого-то на стороне, или… не знаю!

«Дурак был ваш покойный супруг», – читалось в его взгляде, и я не спорила. Дурак. Амбициозный неуправляемый дурак.

Я не нашла, где можно перекусить, и терпела неприятную резь в желудке, зато в полуподвале наткнулась другое важное заведение – с диванами, лепниной и важной дамой при входе. У другой двери дежурил осанистый господин, и доведись мне встретить этих людей в иной обстановке, я по незнанию реалий решила бы, что это граф и графиня, не меньше. У смотрителей туалетных комнат был апломб, а мне посещение сего заведения обошлось как поездка на лихаче.

– Здесь где-нибудь есть кафе? Трактир?

Дама меня прокляла, но вслух высокомерно заметила:

– Не пристало трапезничать в торговом месте, сударыня.

Ну да, ну да, ухмылялась я, выбираясь на улицу, под дождь. Рассказывай мне сказки, как невостребован фудкорт.

Я ехала в редакцию, чтобы подать объявление о продаже рядов, и под стук копыт замечание туалетной дамы стало навязчивым. Возможно… нет, нет никаких «возможно», есть возможности, кому их знать, как не мне, и в редакцию – шумную, суетливую – я влетела с горящими глазами.

– Чего изволите? – пробегая мимо, поинтересовался мужчина с усиками киношного злодея.

– Я… – стушевалась я, но на пару секунд. – Скажите, сколько у вас стоит реклама?

– Обратитесь вон к тому господину, сударыня, – посоветовал мне киношный злодей и исчез. Я протолкалась к столу, за которым сидел замученный пожилой мужчина, и задала ему тот же вопрос.

– Двадцать грошей за размещение на последней странице, сорок – на первой, – заученно отозвался мужчина, принимая у другого посетителя исписанные листки и одновременно что-то записывая. На меня он не смотрел. – За главную новость среди прочей рекламы – пятьдесят грошей.

У него были печальные коровьи глаза, и я продолжала пытать его скрепя сердце. Цена на объявление была… копеечная, но одного объявления мало на данном этапе.

– А сколько стоит рекламная статья? – Мужчина наконец воззрился на меня с тоской. – Полоса?

– Тысяча целковых, сударыня. Будете брать?

Грабеж. Хотя коровья грусть в глазах мужчины сразу сменилась азартным блеском, и будь на моем месте кто почувствительней, сдался бы.

– Да, я учту, благодарю покорно.

Мне наступили на ногу, проклятый саквояж оттягивал руки, шум надоедливо глушил мысли. Если туалетная работница права, а я могу доверять ее экспертному мнению, одной статьи мне…

– Пардон! – Мне еще раз наступили на ногу, и я сделала охотничью стойку. Если бы неуклюжий господин, похожий на знаменитого бельгийского сыщика, попытался удрать, он оставил бы у меня в руке свой рукав. – Пардон? – воскликнул он чуть ли не оскорбленно, а я, прижав к себе саквояж, ткнула пальцем в характерно заляпанную и исчерканную пачку бумаг в его руках:

– Вы писатель!

– Да, сударыня, – быстро ответил он, и было заметно, что это ему польстило. Возможно, в те времена, когда фотография была не всем по карману, а интернет не существовал, селебритиз привечали поклонников с более открытым сердцем, а не бегали от них, опустив голову и натянув капюшон.

– В вашем романе, – выпалила я, пока писатель не вырвался, – вы непременно должны написать сцену объяснения между героями в ресторации. Обед, ясный день, неожиданное выяснение отношений. На людях. Эмоции, слезы, пара пощечин. Да, это верх неприличия, но читателям понравится, что ваши герои неидеальны.

Писатель хлопнул глазами, сыщицкие усы нервно дернулись. Извини, приятель, твой костюм говорит сам за себя, и, может, ты респектабельный графоман, которого никто не печатает, – но, скорее всего, твои книги – бестселлеры. Ты просто обязан взять на себя нелегкую ношу и выдумать то, что пока еще не существует. Я только надеюсь, ты не пишешь фэнтези про драконов или бояр-аниме.

– Я не сумасшедшая, – заверила я, хотя именно с этого и начинают все психи. – Я воспитывалась в приории. Я должна была стать сестрой. – Может быть, Всемогущая не покарает меня за кощунство, хотя какое ей дело до мирской суеты. – Вам не хватает в романе искры. Не хватает того, чего не ждут.

– Но в ресторациях не обедают дамы, сударыня, – проговорил писатель растерянно. – Дамы обедают…

– Да, я знаю. И все же послушайте меня.

– Господин Пивчиков, три недели! – подскочил к нам вертлявый мужчина и тут же умчался. Пивчиков приуныл, я отпустила его рукав и нежно погладила, кажется, перейдя вообще все границы.

– Последуйте моему совету, маэстро.

За три недели я хорошо если успею сделать какой-никакой ремонт, но пока еще книгу наберут и напечатают, и все равно может статься, что кто-то окажется прозорливее и откроет подобное заведение раньше меня. Но, как бы то ни было, ни у кого нет тех проверенных временем знаний, какими располагаю я.

Мне придется потрудиться, и тысяча целковых – кошмар, но я отложу эти деньги, они пригодятся. Я выбралась на улицу, вдыхая влажный, не похожий на тот, к которому я привыкла, воздух – рыхлая земля, конский навоз и полное отсутствие бензиновой смеси и пыли. На площади я поймала какого уже по счету лихача и, укрывшись под капюшоном, поехала к купцу Обрыдлову.

Я везла ему долг, коммерческое предложение и надежду, что он прикажет подать что-нибудь на стол, но Обрыдлова дома не оказалось, зато меня с распростертыми объятиями встретил Сила, которому я с легким сердцем призналась, что голодна. Сила кивнул, подозвал мальчонку, проводил меня на второй этаж – рядом с кабинетом Обрыдлова оказалась уютная приемная, – и усадил подле худенькой седой дамы, а сам ушел. Через пару минут примчался парнишка, поставил передо мной поднос с чаем и выпечкой, и я приветливо окликнула даму:

– Угощайтесь, сударыня! Пахом Прович, как всегда, щедр.

Дама купчиха – не то чтобы у меня наметанный глаз, но платок, крой платья, прическа, все указывало на сословие. Иная купчиха могла одеваться как дворянка, но вряд ли наоборот. На мое приглашение дама отозвалась неохотно, мазнула по мне неприятным колючим взглядом и не оттаяла, даже когда я самолично налила ей в чашку чай.

– Не сказал Сила Карпыч, когда Пахом Прович явится? – проскрипела дама, шумно – бесит! – прихлебывая чай.

– Подождать повелел, – чарующе улыбнулась я и была бы не против, если бы даме надоело ждать и она уступила мне очередь. Неизвестно, сколько она отнимет у Обрыдлова времени, а у меня еще столько дел. – Скоро будет.

– Третий час жду подлеца, – вздохнула дама и поставила опустевшую чашку на стол. Кто-то пробежал по коридору, и она гаркнула так зычно, что я чуть не поперхнулась плюшкой: – Эй, кто там, Сила, Харитон! Пахом Прович скоро явится?

– Скоро, матушка Агафья Самсоновна! – крикнул в ответ невидимый Сила и загромыхал сапогами по лестнице.

Я дожевала плюшку, и мне она показалась резиновой и встала в горле, ни туда, ни сюда. Агафья Ермолина не узнала меня, выходит, она понятия не имела, кого сватали ее сыну при еще живой невестке, и не знала меня в лицо?