Текст книги "Вдова на выданье (СИ)"

Автор книги: Даниэль Брэйн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Глава девятая

Дети видят и слышат многое, и счастье, что они не могут себе все объяснить, да и не знают, что объяснять нужно.

Я осторожно ссадила малышей с колен, прислушиваясь к звукам в доме. Ничего подозрительного я не слышала и, продолжая напряженно улыбаться, распорядилась:

– Заплети Наташеньке косу и не уходи отсюда, если только пожар не начнется. Поняла? Не оставляй детей ни на минуту.

– Мама! – заканючил Женечка, сообразив, что меня опять куда-то понесло. Ты еще долго будешь расти, солнышко, прежде чем начнешь понимать: иногда приходится оставить то, что тебе дороже всего на свете, чтобы его защитить.

Но как же сложно каждый раз делать шаг за порог, зная, что малыши смотрят вслед!

– Я скоро вернусь, золотце, – пообещала я. – Мама вас очень любит. Прасковья, смотри у меня!

Парашка была не лыком шита, а может, я для нее так и осталась несмышленой подопечной. Прежняя Липочка так точно, а новую она знала какие-нибудь неполные сутки.

– Вот чего тебе, матушка, там потребно? – возмутилась она, принимаясь заплетать Наташеньке косу. – Не вертись, барышня, смирно сиди! Что, барыня, без тебя не помрет? Не она первая, не она и последняя…

Это вот на что она сейчас намекает?

– Вот… дурная, – прошипела я, проглотив слово, которое детям пока было знать ни к чему, и вышла, плотно закрыв за собой дверь.

Сначала странная смерть моего мужа, в которой Лариса обвиняла тихую Липочку, потом смерть Клавдии, потом попытка убить меня, теперь и Лариса при смерти? Кому же выгодно устранить всех – возможно, Домне, но из всего богатства – долги, старый склад вместо нормального дома и ряды, которые даром никому не сдались. А мне нужно быть рядом с очередной умирающей, когда явится доктор, чтобы хотя бы на этот раз не допустить на себя подозрений. Я не могу позволить себя обвинить, не имею права попасть в тюрьму, потому что я оттуда не выйду, какие в этом времени доказательства, какая презумпция невиновности, хорошо если раскаленным железом не тычут в ребра, как век назад, и не подвешивают на дыбе.

В коридоре висела гробовая тишина, и болезненный, приглушенный стон я услышала, лишь когда вошла в ту самую комнату, в которой вчера все началось.

И раздраженный голос Ларисы, сдавленный, будто ее душили.

– Чем доктору за визит платить, дура ты, дура? Мало я на Леонидку твою истратилась? А ты замолчи, встала и пошла работать, ленивая дрянь!

Домна что-то отвечала, но я не разобрала, пока не вбежала в кухню.

– Ой, матушка-матушка, ой, помоги, матушка, помоги! – измученно стонала Зинаида, скорчившись на грязном кухонном полу, и Парашка была права, она действительно сучила ногами, и юбка задралась, обнажив стройные ноги в изумительно новых черных чулках. – Ой, ой, помоги-помоги!

– Тебе что? – крикнула, чуть не плача, мне Лариса, и она сокрушалась не шутя. Что же, с учетом трат, которые у нее уже были, я ее кручину понимала. Слишком много смертей.

Слишком. Много. Смертей.

А то, что я вижу, похоже на что угодно: на перитонит, аппендицит, на колики или камень в почках, на внематочную беременность, в конце концов. Я не врач, и близко у меня нет медицинского образования, но зато есть общий уровень образованности, который в этом времени не снился даже маститым профессорам.

Не обращая внимания на визги Ларисы, я присела возле Зинаиды и заглянула ей в лицо. Она в сознании – уже хорошо, она способна на связную речь, ее не рвет, нет слюнотечения, и важно понять, ухудшается ли ее состояние или стабильно. Что я смогу поделать с этим пониманием, вопрос второстепенный.

– Посмотри на меня! – велела я, но Зинаида меня словно не слышала. Она продолжала стонать, теперь уже в голос, умоляла помочь, взгляд остекленел – ей было безумно больно, губы стали бледными, дыхание – отрывистым и совсем поверхностным. – Где у тебя болит, можешь сказать?

– О-о-ой! – взвыла Зинаида, и Лариса не выдержала:

– Чтобы духу ее не было в доме! – исступленно затопав ногами, завопила она, и я едва не оглохла. Отчаяние в голосе моей золовки было ни разу не наигранным, но только отчаяние, не испуг. – Вон! Сию секунду отсюда вон!

Возможно, Лариса говорила обо мне, но она сразу убежала, рыдая, и вряд ли от сострадания. Я с не меньшим отчаянием допытывалась у Зинаиды, что у нее болит, вспоминая все, что я знала о лечении…

Мои познания заканчивались на одной-единственной медицинской специальности, и то за прошедшие годы наука так ускакала вперед, что нынешним пациенткам не грозило, как мне когда-то, убить химиотерапией и облучением все яйцеклетки.

Может, подумала я, глядя на Зинаиду и не зная, как ей помочь, некоторые виды этой болезни себя коварно не проявляют до поры, но после не оставляют ни шанса, ни времени.

Зинаида дернулась, сильно ударилась головой о пол, скорчилась в новом спазме, ее начало рвать – я еле успела отскочить, ноги задергались хаотично, потом начались судороги… Я метнулась за водой, и это была уже капитуляция.

Мне не в чем себя винить, как бы гордыня ни противилась. Ничем я не помогу со всем своим багажом из сериалов, научпопа и интернета.

Зинаида успела вернуть в кухню поднос, в одной из фарфоровых чашек оставались сливки на дне, я выплеснула их, схватила графин с мутной водой, трясущимися руками налила воду, расплескав половину, а когда выпрямилась, встретилась взглядом с Домной.

Она покачала головой, и я обернулась. Зинаида лежала на полу, не двигаясь, взгляд ее застыл, рот приоткрылся, ноги были поджаты, руки прижаты к животу, будто бы она хотела перевести дух, убедиться, что приступ прошел, встать и отправиться исполнять приказание навсегда убраться из этого дома.

Но Зинаида была мертва, и я на ощупь поставила ненужную больше чашку на поднос.

– Вот так, матушка Олимпиада Львовна, – негромко сказала Домна. – Отмучилась.

Я заправила за ухо выбившуюся прядь.

– Нужно дождаться доктора, что он скажет, – так же тихо отозвалась я. Домна мне не ответила. Я стояла, смотрела на Зинаиду и думала, что в этом доме с детьми мне оставаться больше нельзя.

Вчера пытались убить меня, сегодня… Кому могла помешать прислуга? Если Зинаида – не случайная жертва, то почему она умерла, что-то видела, в чем-то была замешана, что-то знала? Домна тенью маячила за моей спиной, и я надеялась, что она не вонзит мне нож в спину. Вчера у нее был шанс убить меня, куда более подходящий.

Оглушительно что-то рухнуло, я с трудом удержала визг и шарахнулась, Домна, виновато опустив голову, стояла над упавшим подносом и вдребезги расколоченным фарфором.

– Не трогай! – рявкнула я так, что бедная Домна из полуприседа шарахнулась к плите. Я ее вчера здорово перепугала, но мне было не до того, чтобы накачивать себя ложным сочувствием. Я не видела, специально она свернула поднос или от неуклюжести, но догадывалась, что в эту эпоху уже проводили и вскрытие, и экспертизу.

Если несчастная Зинаида выпила яд, это должны установить. Теоретически, а практически могут списать на какое угодно провидение.

Если в сливках или какой-то другой еде на подносе был яд, то кому он предназначался? Моим детям – первая и самая невыносимая мысль, и я стиснула зубы так, что они чуть не закрошились, но Прасковья сказала, что малыши не любят молочное, и я сама убедилась, что творог они есть не стали, хотя и были голодны. Вряд ли для всех оставались тайной их предпочтения в еде..

Меня хотели отравить? Прасковью? Или Ларису? Или того, кто и умер в конце концов?

– Не губите, барыня Олимпиада Львовна! – простонала Домна, пластаясь возле плиты и совершенно не боясь обжечься. – Соберу осколки да выкину тихонечко, может, Лариса Сергеевна не узнает, забудет про сервиз! А узнает…

Мне в голову пришла лихая мысль.

– Скажу, что я разбила, – ухмыльнулась я и выжидающе посмотрела на Домну.

Она замотала головой еще на середине моей благородной до глупости фразы.

– Нет, барыня, не вы, – заупрямилась она. – Соберу и выброшу, а чтобы вас Лариса Сергеевна по щекам била за мою вину, такому не бывать.

Я снова заскрипела зубами. Легче легкого считать всех вокруг дурней себя, но пока меня переигрывали все поголовно. Может, стоит позволить и Домне это сделать?

Рискуя, что она свалится в обморок от отвращения, я опустилась на колени и тщательно принюхалась. Губы Зинаиды были приокрыты, я повела носом, но был ли то слабый запах сливок или что-то еще?

– Барыня… – выдохнула за моей спиной Домна. – Да все как есть помешались в этом доме. Кого узнать-то можно…

Я не торопясь поднялась, подошла к ней, и была Домна бледнее полотна. Она застыла, считая, что, окончательно рассорившаяся с крышей, я сейчас ее просто придушу, и дергаться бесполезно. Но я уловила от ее губ ясную сливочную сладость и расстроенно отошла на шаг назад.

– Кто с подноса ел? – сурово спросила я, пока Домна не опомнилась.

– Я, барыня, сливок выпила… – Домна шмыгнула носом. – Чуточек налила, на донышке.

– А Зинаида что ела?

– Да не время ей, – Домна следила за мной, как кролик за удавом, и я вспоминала не самый приличный анекдот про добропорядочного джентльмена и овцу. Стоило раз показать зубы… – Она вечером, что оставалось, ела, да на утро припасала себе… Пришла, поднос поставила, а потом упала, заверещала… Да примет ее Всемогущая!

Она беззвучно заплакала, я стояла потерянная. На что я рассчитывала – что с ходу расставлю все по местам и поймаю кого-нибудь за руку? Я даже не знаю этих людей, впрочем, они меня, к счастью, не знают тоже.

Я отодвинула Домну от плиты, заглянула в пару кастрюль, которые больше походили на изысканные и какие-то никчемные, неутилитарные горшки. Одна мне показалась чистой, и я, взяв ее, служившую полотенцем тряпку и относительно чистый половник, присела на корточки и осторожно начала собирать с пола осколки и остатки еды.

Домна всхлипывала, я сосредоточилась на том, чтобы не порезаться. Хлеба, кажется, было больше… и сухарей, а творогом и без всякого яда можно запросто отравиться. Любой эксперт моего времени наорал бы на меня, а затем вытряс все из кастрюли и в назидание надел мне ее на голову, чтобы не портила вещественные доказательства, но я легкомысленно понадеялась, что в эту эпоху врачам и судебным медикам наплевать, насколько правильно все сложено и ненадлежащим, кстати, лицом.

Приезда доктора я скоро не ожидала. Бросив прощальный взгляд на утирающую слезы Домну – крокодиловы слезы? – и тело Зинаиды, я вместе с кастрюлей направилась в свою комнату.

Парашка не сидела без дела – пока дети что-то вытворяли со своей жутковатой деревянной куклой, она штопала и наблюдала за играми краем глаза. Я поставила кастрюлю на стол и хлопнула в ладоши, чтобы привлечь внимание.

– Не вздумай отсюда есть и вообще открывать ее! – предостерегла я Парашку. – Там осколки и, возможно, яд. Да, Зинаида умерла, – добавила я тихо, – и думаю, не просто так. Оставим докторам, они разберутся.

– Да как же, матушка, карман держи шире! – фыркнула Парашка, ожесточенно тыкая иголкой в детские штанишки. Новость ее не удивила, кастрюля не заинтересовала. – Как купчина помер, небось, не разобрались!

Я перестала дышать. В смерти моего мужа тоже присутствует тайна, и, может, обвинения Ларисы и Обрыдлова имеют под собой основания? Доведенная до отчаяния Липочка могла пойти на крайние меры, и у меня язык не повернется ее осуждать.

Как спросить, чтобы Парашка озвучила причину смерти моего мужа, а не начала опять попрекать меня слабой памятью?

– Разобрались, – я поджала губы и скрестила на удачу пальцы правой руки. – Ты, баба дурная, не поняла ничего.

– А что не понять, с седмицу животом маялся, выл волком! – выпалила Парашка, и я оглянулась на детей, но их не занимали наши разговоры. – Дохтырь пришел, щупал-щупал, руками развел. А, что они могут, коновалы! Так и помер. А я скажу, и хорошо, и не спорь, матушка, со мной, не спорь! – она сделала последний стежок и хищно щелкнула зубами, откусывая нитку. – А то бы ты поумнела, посмелела да сама его на тот свет отправила.

Час от часу все же не легче. Только я вспомнила кучу диагнозов, которые при здешнем уровне развития медицины были смертельны, как глупая баба взяла и все мне испортила.

– Сиди здесь, смотри за детьми, и только попробуй кастрюлю тронуть, я тебя высеку так, что вставать до самой смерти не сможешь! – Я перегибала палку, но уже отлично представляла, насколько Прасковья своевольная, и лучше заранее обозначить, какая кара ей грозит за ослушание, чем после рвать на себе волосы. – Я скоро приду.

Ларису я нашла сразу – в комнате, где вчера я слышала голоса ее и покойной Зинаиды, и дорого бы я заплатила, чтобы узнать, о чем они говорили. Быть может, и это абсолютно не исключено, Лариса отравила прислугу, подсыпав яд незаметно для всех, пока выплясывала и истерила над подносом. Звучит как очень плохой сюжет очень скверного детектива, но жизнь и не такое дерьмо подкидывает.

Что моя золовушка жила лучше всех нас, было видно по беглому взгляду. Две относительно добротные кровати, застеленные одинаковыми покрывалами, горки сплющенных подушек, солидный комод, шкаф, которому не помешает умелый плотник, пока он не рухнул вместе со всем барахлом, жиденькие занавески на окнах и драный, но все же ковер на полу. Лариса сидела за бюро над пяльцами и, когда я вошла и закрыла дверь, обернулась ко мне лишь на секунду.

– Дошью, пойду прогуляюсь, приберешь тут, – приказала она желчно. – Что Зинка?

– Умерла.

– Хвала Всемогущей, на доктора не тратиться, – проворчала Лариса и переставила пяльцы ближе к свету.

– От чего бы ей умирать, сестрица? – жалобно спросила я. Вышло фальшиво, но Лариса то ли не заметила, то ли я так и должна была пропищать.

– Знамо дело, шляться ей меньше пристало, – Лариса швырнула на столешницу моток ниток, выпрямилась, уставилась на свою неоконченную работу. Корявенько, мастерица из нее аховая. – Вошкалась с приказчиками, вот и… Сестра ее пожалела, приголубила, место в доме дала, потому как за каморку и объедки работать не очередь стоит. А она как была гулящая, так и осталась. Сколько волка ни корми, он все в лес так и смотрит. Позор какой, какой же позор! – она закрыла лицо руками, и я с удивлением отметила, что в ее словах больше действительно непонятного стыда, чем сопереживания.

Да, внематочную беременность я и сама предположила, все, в конце концов, может быть. Лариса подозревает, что какая-то ловкая бабка переусердствовала? Все возможно.

– Скажи мне, сестрица, вот что, – ласково начала я, подходя к ней, и старый ковер скрадывал шаги. – Бусы у тебя красивые. Смотрю – и зависть берет. И стоят, наверное, дорого. Продать, так можно и дом топить, и мебель купить нормальную, и не впроголодь жить.

– Не тебе дарено, не тебе зариться, – просипела Лариса, хватаясь за свои жемчуга.

Я по-цыгански зацокала языком, улыбаясь при этом как можно шире.

– А что мне дарено, сестрица, где оно? – оскалилась я, и вид мой не предвещал ничего доброго. Лариса этого в упор не видит, на ее месте я как минимум выбралась бы из-за бюро, пока я еще не приблизилась и не схватила – да хоть тот же подсвечник. Но теперь поздно, подсвечник вот он стоит. – Колье, фермуары, кольца, диадемы… за такие сокровища можно половину города купить.

Моя рука зависла в сантиметре от подсвечника. Я не собиралась пускать его в ход, никакие бриллианты не стоят того, чтобы окончить свою жизнь на каторге и обречь детей на сиротство, но после того, как удачно вчера я выступила, грех не исполнить на бис.

– В ногах у меня валялась, просила принять за милость, за кров, за стол, – выдохнула Лариса, продолжая терзать жемчуга. – Руки целовала. Забыла?

– Нет, помню. Напуганная молоденькая вдова с двумя малышами на руках. Только что мужа похоронившая. Зима прошла, сестричка, тоска прошла, ума у меня прибавилось, хочу свои драгоценности назад. Ни крова, ни стола, ни заботы, которые ты брату обещала, я не увидела. Ну? – я размяла пальцы, вроде как сподручнее ухватить подсвечник.

Не могла же она все продать, об этом бы непременно узнали все кредиторы. Их немало, судя по всему, пусть суммы долга и небольшие, хотя три тысячи Обрыдлову… Не удалось бы ей сохранить продажу в тайне, на пороге дневала и ночевала бы разъяренная толпа, а может, они и дверь выбили. Харитон считает, что драгоценности запрятал куда-то мой муж, не бог весть какой он ценный источник информации, но все же.

– Я жду, сестренка, – поторопила я. Пальцы обвили подсвечник. – Терпение у меня долгое, ты знаешь, но и ярость отменно хороша. Довольно мне при таких капиталах жрать то, что домовые мыши не доели. Но самое главное…

Я доверительно наклонилась к ее уху, Лариса разжала пальцы, выпустив бусы, и замерла.

– Самое главное, сестреночка, кормить этим детей.

Лариса сидела истуканом, и я, хотя и отыгрывала свою роль, не могла взять в толк, какая ей выгода молчать. Мой муж бахвалился среди купцов украшениями, которые он мне покупал, наверняка они стоили целое состояние. И, что тоже немаловажно, при всех своих долгах и потере всего капитала мой муж не потребовал, чтобы я все драгоценности ему отдала.

Это была такая любовь? Своеобразная, но надо признать, что по какому-то кодексу он полагал, что все украшения – мои, и он на них не претендует.

– Мой муж ни разу не потребовал, чтобы я украшения ему отдала, дела поправить, – тут же озвучила я. – Стало быть, понимал, что в черный день я без куска хлеба с маслом и без крыши над головой не останусь. Вставай, сестра, показывай, где что прячешь, – жмурясь, как кошка на солнышке, пригласила я. – Не дашь по-хорошему, дашь по-плохому.

Лариса сидела, уставившись в одну точку. Я же внимательно оглядывала комнату, прикидывая, где она может прятать украшения. По описи их немало, и пусть кольца занимают места всего ничего, но диадему не сунешь под жиденькую перину, а в бюро…

Свободной рукой я дернула ящик, и Лариса взвизгнула и подскочила. По столу разлетелись из ящика надушенные бумажки, я подняла одну: «Милый соколик Николенька…»

А у Ларисы есть сердечный интерес. Хотя письмо выцвело, вестимо, женился соколик давно и благополучно на ком-то помоложе и побогаче.

Я не успела уловить движение и поплатилась. Лариса проворно вскочила и с шипением стиснула руки на моем горле. Попытка смешная и неумелая, но всерьез, и мне было больно, поэтому я, недолго думая и не стараясь вырваться, бросила на столешницу подсвечник, резко и сильно двинула локтем назад, и хватка на шее разжалась.

Долю секунды я смотрела на схватившуюся за бок Ларису и думала – ну я же давала тебе шанс. Теперь ты охаешь и от сердца плачешь, а сейчас тебе будет еще хуже.

– Не ори, – предупредила я Ларису, стягивая ей волосы на затылке, больше для острастки, иначе она не сможет говорить. – Одного раза тебе, сестричка, хватит, чтобы понять – не надо меня больше злить. Не спрашивай, где я этому научилась. Не узнавай, что я еще умею, договорились? Кивни или мяукни что, а то я думаю, что ты умом от страха повредилась. Ну?

– Мерзкая, – всхлипнула Лариса, и по щекам ее текли злые, обиженные слезы. – Какая же ты мерзкая, погибель ты лютая! Будь проклят тот день, когда Матвей тебя в дом привел!

– Великолепно, часть «не буди лихо» тобой усвоена. Вторая часть – «охал дядя, на чужое глядя». А тетя вопила благим матом.

Крышевавшие мой диковатый бизнес в конце девяностых «братки» выглядели устрашающе. Иногда они деловито шли куда-то по рынку, помахивая утюгом, и я думала – его даже в ход пускать не обязательно, он сам по себе провоцирует желание паниковать. Я сейчас сама себе напоминала черт знает кого – не то Соньку Золотую Ручку, не то главаря рэкетиров.

– Смотри, до чего ты меня довела! – пустила я в ход примитивный козырь, и он сработал.

– У меня ничего нет, – выпалила Лариса, выпучив от боли и страха глаза. – Отпусти меня, у меня ничего нет.

Глава десятая

– Хитро, – хмыкнула я, руки, разумеется, не разжав.

– Я не знаю, где это все! Я бы все продала, давно продала, если бы знала! – зачастила Лариса, сжимаясь, потому что я не отпускала ее волосы. – Я… это Клавдия. Думаю, что она. Куда-то спрятала. Я искала и не нашла. Я все обыскала. Весь дом. Все снизу доверху. Они были, были здесь, в сундуке под ее кроватью, закрытом, прикованном. Я открыла его, едва схоронили ее. Ничего не было. Ничего.

– Открывай сундук, показывай и не дури.

Я выпустила ее с облегчением – рука у меня затекла, – и полагала, что Лариса начнет визжать, попробует еще раз на меня накинуться, но нет. Она вытащила из-за пазухи ключик на тонкой серебряной цепочке, оглядываясь на меня, подошла к кровати, застыла, я кивком подбодрила ее, и Лариса, опустившись на колени, полезла под кровать. Мне показалось, она считает себя уже покойницей.

Как только я получу назад все свои украшения, уеду из этого дома. Долги? Я их раздам, не думаю, что их больше, чем стоимость моих драгоценностей.

Но в сундуке было пусто, если не считать обрезков светлых локонов.

– Клянусь, я не знаю, где они, – Лариса неуклюже поднялась и просяще прижала к груди руки. – Они пропали! Ключ был один, вот этот… помнишь же, как я умоляла тело сестры вытащить!

Та самая женщина, которая смотрела на меня из толщи воды. Понятно, почему у меня близнецы, это обычно наследуется.

Несчастный случай или тоже убийство?

– Она не расставалась с ним! Во имя Всемогущей, оставь меня! Я ничего не знаю! Не меньше твоего мне обрыдла нищета! Ты хоть с Матвеем жила как барыня, а я…

– Да, – согласилась я, так и не приняв решение, верить ей или нет, и рассматривая пустой сундук. Толстая цепь змеей тянулась к ножке кровати. – Как барыня. Кстати, если вдруг ты все-таки захочешь спросить, где я этому научилась, – я изобразила, будто хватаю ее за волосы. – От мужа своего и твоего брата. Жила я, как барыня. Только бил он меня, как свою рабу. Я ребенка потеряла из-за него. Кровью моей и жизнью малыша моего это богатство оплачено, так вот сама посуди, пролью ли я кровь, заберу ли чью-нибудь жизнь, чтобы его обратно вернуть, или нет.

Лариса перестала реветь и побледнела до такой степени, что даже губы ее посинели. Она замотала головой, и прическа ее, и без того пострадавшая, рассыпалась по плечам.

– Ложь! – убежденно выкрикнула она. – Это ты на Матвея клевещешь! Не поднял бы он никогда на тебя руки!

Может, Парашка и решила мне отчего-то соврать, только то, что мне снилось, с прежней Липочкой было на самом деле.

– Скажи, а как тебе в голову пришло меня за купца Ермолина при живой его жене сватать? – спросила я, и Лариса, охнув, с размаху села на кровать.

Я совершенно не хочу быть настолько прожженной стервой. Но как быть, если иначе меня проглотят и не подавятся.

Я намного ниже своей золовки, но сейчас она сидела, сгорбившись, а я над ней нависала, и преимущество было вроде бы на моей стороне: кто выше, тот и прав, кто тише, тот и прав, кто сильнее, тот и прав, и если бы это работало. Какая разница, кто прав в одиночном споре, в итоге выиграет тот, кто полностью владеет информацией, а вот ее у меня был критический недостаток.

Зато, как я могла не единожды убедиться, на Ларису легко давить «психологически», ей нетрудно манипулировать. И я мало того что подошла к ней вплотную, еще и распрямила плечи, и понизила голос.

– Купец Обрыдлов, Пахом Прович, с моего с купцом Ермолиным брака выгоды никакой не видит, – прошептала я, и Лариса вздрогнула. – А мы ему все еще три тысячи должны. Матвей Саввич молод, глуп, в торговле слаб, у матери под каблуком, – перечислила я все, что успела узнать о моем потенциальном будущем муже. – Но самое главное, сестрица милая, Матвей Саввич все еще женат.

Ларису заметно трясло от злости. Она сидела, разглядывая щели на полу или считая дыры на ковре, но по ее побелевшим костяшкам, по сжатым в тонкую полоску бледным губам я понимала, что она не бросается на меня с оплеухами лишь потому, что я ей наглядно объяснила: я сильнее. В самом что ни на есть физическом смысле.

– Что ты от меня хочешь услышать, окаянная твоя душа? – наконец проговорила она, ломая собственные кисти так, что я даже испугалась – переусердствует. – Никто об этом не знает. И я никому не скажу. И Агафья Самсоновна ничего не знает. Думает, что то денежный интерес.

Лариса подняла голову, я встретилась с ней взглядом и приложила все усилия, чтобы лицо мое осталось бесстрастным. Денежный интерес звучал издевкой что касательно меня, что касательно Ермолина. Ничего не утаить в таком тесном кругу, все о нашем плачевном состоянии знают, разве что брак двух нищих устраивал обе стороны, а значит, и все купеческое достопочтенное общество.

– Я не скажу! – нервно взвизгнула Лариса. – Во имя Всемогущей! Были бы у меня эти проклятые драгоценности, я бы в лицо тебе их швырнула, только чтобы ты убралась отсюда!

– Что ты не скажешь, сестрица?

– Что ты в Ермолина влюблена! Девка… паршивая! – выплюнула она в сторону, бледнея еще сильнее и кривясь от отвращения. – Как тебя, сластолюбицу, братец подле себя терпел!

Похоже, что это причина, по которой купец не церемонился со своей юной супругой. Бил, но любил, откупался драгоценностями, снова бил, опять откупался, а глупая Липочка еще дразнила его, флиртовала напропалую, вместо того чтобы заниматься детьми. Но Прасковья ни словом не намекнула, что подоплекой моих страданий была ревность со стороны мужа, а если кто и знал о запретной страсти своей хозяйки, то она.

Лариса утирала злые слезы, я улыбнулась и легонько провела пальцем по ее виску. Она шарахнулась так, будто я ударила ее еще раз, причем сильнее, чем прежде.

– Врешь, сестрица, – покачала я головой и убрала руку. – Все врешь, и про денежный интерес, и про мои к купцу чувства…

Лариса дернула плечом, скакнула от меня в сторону, не вставая с кровати, а затем поднялась, по широкой дуге обошла сундучок, подошла к бюро, взяла зеркальце и принялась прихорашиваться, не обращая уже никакого внимания, что я торчу у нее за спиной.

– Ты просила устроить брак с Ермолиным, Липа, – твердо повторила Лариса. – Твоя воля, даже полгода траура не выждала. Я тебя сватала по праву родни твоей. Жене его уже недолго осталось, только ты, – она обернулась, и я успела заметить в ее руке крошечные острые ножницы и быстро отпрыгнула, – ты все испортила.

Накинется или поостережется?

– Агафья Самсоновна тебя в доме примет, баба ты добрая, рожавая, – раздувала капюшон, как кобра, Лариса, вместо ядовитых зубов выставив ножницы перед собой. – Только нужна ты им без… детей, – вовремя поправилась она. Да-да, ножницы тебя не спасут, дорогая. – Нарожаешь новых. Не была бы плодовита, с рук тебя уже не сбыть.

– А деньги?

– Ты нищая! – Лариса, размахнувшись, бросила ножницы на бюро. Не сказать, чтобы мне полегчало, я предпочла бы полную ясность в ее словах, и стой она хоть со связкой гранат. – Я твоей утробой тебя просватала! На что ты еще годна? Ермолиным – дети, тебе – дом да горячий хлеб! Ни слова я не сказала Агафье Самсоновне про твою страсть, поди с глаз моих прочь, видеть тебя, развратницу, гадко!

Я, конечно, не подчинилась, хотя бы уже потому, что уйти я должна по своей воле, иначе в следующий раз придется опять начинать все сначала и объяснять Ларисе, кто здесь хозяин положения. Я стояла и раздумывала – вероятно, Липочка была не так и глупа, или ей пару умных мыслей нашептала все та же Парашка. Забрать детей от купца и из приории можно в любой момент, а какими бы ни были Ермолины бедными, вряд ли живут в таком дерьме, как мы. Липа могла рассчитать, что выйдет замуж, забеременеет, родит, вызволит детей от первого брака и устроит свою новую жизнь пусть не в роскоши, зато не в подвале.

Ермолиным же, с учетом болезни первой жены, наследники, причем как можно больше, желательно мальчики, актуальны. А вдова, благополучно родившая двоих, это гарантия. Печальный случай бедняги Обрыдлова я в расчет не брала.

– Пока Авдотья Ермолина жива, планам нашим не суждено сбыться, – глубокомысленно протянула я, заставив Ларису сперва окаменеть, затем закрыть лицо руками, потом опустить руки, выпрямиться и вздохнуть. Тон мой сейчас был таким, словно мы беседовали как две заговорщицы, и будь Лариса попросвещенней и посмекалистей, сбежала бы сама, сверкая пятками, потому что вела я себя как человек с явным психическим расстройством. – И денег нет, так жить нам с тобой под одной крышей, а жемчуга, – я указала на нитки, и Лариса тут же прикрыла их рукой, – продать придется, милая. Есть у меня на них виды…

Я бы все равно не сказала, что я задумала, но мне к тому же и помешали.

– Доктор, Лариса Сергеевна, – заскреблась под дверью Домна. – Доктор приехал. Просит подводу, чтобы тело в участок забрать.

Я подошла и распахнула дверь. Домна казалась еще ниже и незаметнее, она посерела за эти пару часов. Лариса была заревана и растрепана, но Домна отнесла это на смерть несчастной Зинаиды.

– Полно, Лариса Сергеевна, матушка, убиваться, – прохныкала она, сама едва не плача. – А подводу бы испросить.

– Кто нам даст телегу покойницу возить, да без денег?

Я, пользуясь тем, что Лариса принялась голосить и проклинать вряд ли в чем-то виновную Зинаиду, выскользнула за дверь. В кухне сейчас мне оказаться было намного важнее, чем выслушивать то, что я и так уже знала со стопроцентной уверенностью: денег нет.

Парашка, когда я зашла в свою комнату, зашикала на меня – дети уснули, я же молча указала на кастрюлю. Парашка сунула мне ее с таким лицом, как будто крышкой я прикрыла гадючье гнездо. Но, может быть, она была не так уж и далека от истины.

Доктор, когда я вошла, как раз поднялся, закончив осматривать тело.

– Я Олимпиада Мазурова, – представилась я и поставила кастрюлю на свободное место на краю плиты.

– Добро, – сухо кивнул доктор. – Может, вы поторопите, Олимпиада э-э…

– Львовна. – Я кивнула на кастрюлю. – Здесь все с подноса, который Зинаида принесла сперва моим детям. Но они молочное не едят, капризничают, и Зинаида отнесла все в кухню обратно. Возможно, отсюда она пила и ела.

Доктор покивал, подошел, поднял крышку, вздохнул, оценив, в каком состоянии я ему принесла улики.

– Домна, работница, уронила поднос, – прибавила я кисло. – Но я все собрала.

Пока доктор смотрел на меня как на диво дивное, я начала ковать железо. От Зинаиды не пахло сливками, зато пахло от Домны. Возможно, яд был в хлебе или же в сухарях? Может, их собрали со всех углов, а до того посыпали отравой от крыс и мышей. В этом доме считали, что я и мои дети достойны только объедков.

– От чего Зинаида могла умереть?

– Думать нечего, – махнул рукой доктор и с сожалением посмотрел на тело. Лариса считала, что сплоховала бабка со спицей, но тогда юбка была бы в крови. – Rigor mortis… э-э… быстрое окоченение нижних конечностей и живота, посинение губ, отравление хлебным цветом, картина с древности хорошо известная. Вы, Олимпиада Львовна, поторопите, чтобы подводу мне дали, не в коляске же тело в участок везти. Не знаете, где могла ваша Зинаида хлебный цвет раздобыть? Средство, в империи давно запрещенное.