Текст книги "Вдова на выданье (СИ)"

Автор книги: Даниэль Брэйн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

– Почему вы решили, что Зинаида?.. – опешила я. Я видела, как она умирала, и хотела ли она отравить кого-то, быть может, даже меня или моих детей, – кто знает, но неосмотрительно есть или пить отравленное самой – смерть слишком страшная.

Доктор покачивал головой. Он был немолод и сед, повидал, как я себе представляла, немало, и в том, что говорил, он был убежден. Насколько я могла судить, доктора в это время хватались за все, что подворачивалось, будь то переломы, тяжелые роды, травмы черепа и инфекционные заболевания, опухоли и отравления, и практика их была намного обширнее во всех существующих отраслях медицины. Правда, кладбища тоже больше, чем у моих современников.

– Милая моя Олимпиада Львовна, – снисходительно улыбнулся доктор, и я в его взгляде читала чуть ли не зависть ко мне, непосвященной, – вы юны и несведущи, а хлебный цвет пьют, чтобы плод из чрева изгнать. Перестаралась девка ваша! Но вот где она корень взяла, когда хлеб пораженный гниет за половину зимы, а за продажу зараженного зерна каторга полагается, вот это ума не приложу. Так что, пришлете мне подводу?

Глава одиннадцатая

У меня нет ни гроша, чтобы заплатить за эту чертову подводу. Паршиво, что у Ларисы тоже, скорее всего, нет ни гроша. И я придумывала, как оправдаться, чтобы доктор не развернулся и не убрался восвояси, припечатывая меня за скупость не самыми лестными словами.

– Барин, дозволите? – раздался хриплый голос, который я назвала бы прокуренным, но здесь я ни разу не учуяла ничего, похожего на табак. – Вы до ванек-то выйдите да ткните в любую телегу, на которой провианту не возят. По указу высочайшему на нужды докторов да полиции предоставить обязаны, да.

Я по кожевенному запаху догадалась, кто это мог быть, недоумевала только – откуда простому мужику знать тонкости, о которых неизвестно доктору? Имя мужика вылетело из головы, доктор, учуяв вонь, поморщился – а я считала, что брезгливость медикам противопоказана, или гримаса была не в адрес кожевенного производства, а в адрес лапотника-мужика.

– Больно ты, брат, грамотный, – ухмыльнулся доктор, с неприязнью косясь уже на меня, и я подумала: знает он все насчет подвод и указа, не может не знать, но норовит получить копеечку малую то там, то сям. – Есть такое дело, ну иди, от моего имени возьми подводу и не забудь еще кого прислать, тело перенести надобно.

Старый ты хрен, обозвала доктора я, а потом закатила глаза – плевать, что он заметит. Века идут, а люди не меняются.

– Я, барин, мужик, купцы меня слушать не станут, – спокойно возразил… Евграф, вот как его зовут. – А вы – барин, образованный, и говорить умеете, и шапку перед вами ломают. – Он вышел к нам, я постаралась не задерживать дыхание. С непривычки тяжко, но по опыту утренней своей поездки я уже знала, что скоро вонь въестся мне в слизистые и чувствовать ее я перестану. – Я, барин, с телом сам управлюсь. А вы ступайте, я тут подсоблю.

Я напряглась, не зная, чего от этого Евграфа ожидать. Доктор, что-то бормоча себе под нос, все-таки вышел, Евграф стащил с лавки ту самую тряпку, которая ночью служила ему постелью, и принялся оборачивать тело.

– Ох, Зинка-Зинка, бедовая твоя головушка, – расслышала я и поразилась, с какой болью Евграф произнес эти слова. – Куда же ты смотрела, дурка-дурнуха…

– Куда она смотрела, Евграф?

Он не спеша накрыл тело – тряпки оказалось маловато, ноги Зинаиды торчали, нелепо поджатые, окаменевшие, пугающие больше, чем ее удивленное собственной смертью лицо.

Евграф выпрямился и, как мне показалось, сперва убедился, что кроме нас с ним в кухне нет никого. Не считая мышей, но они безопасны.

– Вам, барыня, сколько раз говорено было: бросьте вы все, берите барчат да няньку и прочь из этого дома! – подойдя ко мне близко настолько, насколько ему дозволялось, дрожащим голосом проговорил Евграф. – Идти некуда? А хоть и в приорию, в село, в имение, мир не без добрых людей! Без куска хлеба не оставят ни барыню, ни барчат.

Он сделал внушительный жест рукой и указал мне на дверь. Я прислушалась – пока ни шагов, ни голосов.

– И смерть то не последняя! – прибавил он так уверенно, что я едва не записала его в маньяки. Но Евграф напоминал скорее блаженного со скверными пророчествами, чем человека, что-то знающего, хотя, конечно, я опять торопилась с выводами. – Берите, барыня, каструль, поеду да прослежу, чтобы ее отдали кому надобно.

Он наклонился, легко подхватил тело Зинаиды на руки и, переваливаясь, побрел к выходу.

– Откуда ты знаешь, кому надобно? – крикнула я ему в спину, не рассчитывая, что он ответит мне и на этот вопрос.

– А Матвея Сергеича же возил, – Евграф еще умудрился пожать плечами, перед тем как скрыться за дверью, а я, схватив кастрюлю, побежала за ним. – Доктор, который тогда к одру явился, все с обеда-ужина подчисто собрать повелел.

Так?..

– И-и? – Евграф шел медленно, я почти наступала ему на пятки и выкрикнула так, что он опять дернул плечом.

Может, я не пользовалась у слуг авторитетом, а может, «подлое сословие» полагало всех господ разом кем-то вроде домашних кошек. Денег не приносят, круглые сутки орут, дрыхнут, хотят чего-то неясного, спать не дают и требуют убирать за ними лоток. Евграф, не пропуская меня и пыхтя, открывал дверь на черную лестницу, я прижимала к себе кастрюлю и не решалась сказать ему, что мне разобраться с дверью сподручнее. Возможно, он сделал бы вид, что моих слов вовсе не слышит.

– Так что доктор сказал? – напомнила я, когда мы вывалились на темную лестницу. Я бросила взгляд на окошко – смеркается, и можно сказать, что день прошел не зря, если бы не тяжкая Евграфова ноша. – Когда изучил то, что ты ему с обеда-ужина отвез?

– Сказал, что брюхо у Матвея Сергеича излилось, матушка Олимпиада Львовна. А обед да ужин к тому дела не имели. А я скажу – вот, – и он встряхнул на руках безжизненное тело под простыней. – Тогда и я думал, что не имели. А вон – имеют.

Он легко толкнул ногой уличную дверь, ловко повернулся, придержав ее плечом, и мне пришлось протиснуться мимо него и покойницы. Есть ли какие-то суеверия, не пора ли прислушиваться к ним?

Я, обняв кастрюлю, смотрела, как Евграф косолапо бредет к телеге, возле которой стоял мрачный купец и расхаживал туда-сюда доктор. «Брюхо излилось» – похоже на перитонит, это заметно при любом, даже самом небрежном вскрытии, и, вероятно, тот доктор обстоятельно изучил все, что ели в тот день в нашем доме.

Ни Евграф, ни Лариса, ни купцы – а эти, конечно, с радостью повторяли досужие сплетни – не считали, что заключение экспертизы однозначно. Прасковья говорила мне то же, что и Евграф, и вот она-то не сомневалась в причине смерти, кто ее знает почему?

Кастрюле купец не обрадовался еще больше, чем покойнице, но доктор принял и тело, и вещественные доказательства и, кивнув купцу, отправился куда-то за угол дома. Евграф потопал за ним. Он не обернулся, и я почесала бровь и изумленно хмыкнула: как и обещал, Евграф собирался проследить, чтобы кастрюля не канула в какую-нибудь помойку.

Или наоборот, соврать Евграфу ничто не мешало, и никаких доказательств через час не останется.

Я развернулась и быстро пошла домой.

Я считала, что времени с момента моего возвращения прошло всего ничего, но сумрак накрывал наши убогие выселки, и вдалеке мычали коровы, требуя их подоить. Я остановилась на пороге, решив отправить Парашку за парным молоком, потом вспомнила, что дети молочное не едят. Для этого времени должно быть странно, никто здесь не подозревает о непереносимости лактозы. Тогда кого хотели отравить, если хлебный цвет в самом деле был в чем-то из принесенной мне еды? Меня? Прасковью? Детей? Безумие. Смерть любого из нас не давала никому ничего.

Парашка провела эти часы с большей пользой. Комната была все такая же грязная, но все из подвала она притащила, кроме сундука, зато его содержимое валялось на моей кровати, и часть вещей дети приспособили для игры. Парашка, сидя как всегда с шитьем, притворялась, что не видит, как в какую-то мою рубаху Наташенька нарядила куклу-болванку, а Женя превратил мою соломенную шляпку в экипаж.

Припомнила мне, как вчера я рявкнула на нее и шлепнула по руке, едва она замахнулась на малышей. Да и черт с ней, зато с причинно-следственными связями у старухи все замечательно, и за что ей попало, она смекнула без разъяснений.

– Евграф уехал, – сказала я, подходя к кровати и оценивая фронт работ. Вещи в это время стоили очень дорого, но не в том состоянии, в каком они были у меня, мое барахло могло заинтересовать только старьевщика. – Как вернется, прикажу ему перенести сундук, а завтра с кроватью решим что-нибудь. Спать тебе где-то нужно. Тело… Зинаиду увезли из кухни, иди щи вари.

Прасковья без возражений встала, кинула шитье, начала составлять на грубый деревянный поднос все, что я привезла от купцов.

– Я спрашивала Ларису про мои драгоценности, – со вздохом добавила я, вспомнив свое фиаско. – Она показала сундук, в котором их держала. Она или врет, что они пропали, или… или не врет.

Ничего не ответив, Парашка ушла. Я встряхнула некогда прекрасное шелковое платье – носила я его еще до беременности, заметно, что его потом расшивали под мой немаленький живот, – подумала, бросила его обратно на кровать и села на пол.

– Идите ко мне. Поиграем вместе.

Материнству ведь надо учиться так же, как и всему остальному? Дети радостно подбежали, а я вздохнула, смаргивая слезы, в потолок. Что я могу им дать прямо сейчас, чтобы этот вечер они запомнили?

Мне просто нужно представить, что я такой же ребенок, как они. Забыть, что мне почти пятьдесят, что за плечами огонь, вода и медные трубы. Увидеть, что деревяшка в рубахе – самая настоящая цесаревна, шляпка – карета, а лошади… да вот же они, не обязательно им быть видимыми, чтобы существовать. За кроватью – чудовищный лес, в котором живет кошмарная двуликая ведьма, а там, у стены, бурное море. И из-за гор за грязным окном прилетает чудовище, его стоит особенно опасаться, с ним нет никакого сладу, мама, закрой глаза, обязательно закрой глаза, если ты его не видишь, его нет! И не шевелись, иначе оно убьет нас всех, и цесаревну тоже!

Детский мир полон опасностей. Они, пожалуй, страшнее, чем то, что видят взрослые. Как узнать, насколько близко чудовище за окном, как почувствовать ведьму, крадущуюся со спины, как далеко достанет очередная волна – и сколько нам еще пути до дворца и стражи?

Детский мир впечатляет сильнее любого кино. Сердце у меня после наших приключений колотилось, словно я с риском для жизни прошла сложнейший квест. Открыла все двери, разгадала все коды, сложила нескладываемое и победила непобеждаемое. За пару часов меня встряхнуло так, что ни о каком сне не могло быть и речи, если дать мне планшет… – бумагу и перо, забудь навсегда о планшетах! – я напишу книгу, которая станет бестселлером. Не напишу, для этого одних эмоций мало, но запросто могу рассказать тому, кто сможет.

Щи у Парашки вышли отличные, по ее довольному лицу я поняла, что она в процессе готовки напробовалась вволю и можно детей без опаски кормить. Малышам сытный ужин после игры пришелся кстати, я переодевала их, накрывала одеялом, и они оба клевали носиками, а глазки закрывались сами собой. Свой материнский долг я сегодня выполнила, и если местная богиня будет благосклонна, то завтра я буду чувствовать себя не менее удовлетворенной.

– Евграф сказал, что смерти были и будут еще.

Парашка раздумывала, зажигать ли еще свечи. Откуда она их принесла, я не знала, стащила, естественно, но мне же плевать.

– Болтает хуже бабы, – ощерилась Парашка. – Вот где его, лядащего, носит? Через его мне спать на полу. А и впервой, что ли, вона я девкой под кустом спала! – и она злобно захихикала, сощурив глаза. Я слушала ее и чувствовала, как по позвоночнику крадется ледяная капля – да в своем ли вообще старуха уме, или ее ностальгия по преступному прошлому – что-то такое, что мне не понять?

Несмотря на возбужденное состояние после игры, я хотела лечь спать, но ведьма Парашка не позволила. Она заставила разбирать и сортировать вещи, бегала и напрасно ловила Домну, проверяла, ушла Лариса спать или нет, караулила и крыла крепкими словечками загулявшего Евграфа, а я тем временем раскидывала свои тряпки в три кучки: носить, попробовать починить и завтра же отдать старьевщику. «Три медяка, а все деньги!» – талдычила Парашка, и я, помня, с каким отчаянием смотрела вслед нищему, обобравшему меня в награду за помощь, смирялась. Да, деньги. Сейчас я снова считала деньгами то, за чем пару дней назад даже бы не наклонилась.

Смешная жизнь. И очень жестоко мудрая. Сперва тебе кажется, что тысяча рублей за ботинки – сумма огромная, спустя десять лет ты не взглянешь, что предлагают за эти деньги. А еще через десять лет ты не поверишь, что за тысячу рублей вообще что-то можно купить, кроме чашки латте. И инфляция тут ни при чем. Это уровень жизни, качество жизни.

А затем ты поймешь, что на тысячу можно прекрасно жить целую неделю. И даже при этом не голодать.

Щей нам хватит на пару дней, благослови, Всемогущая, добрых людей, благодаря которым мы этим вечером сыты.

Я положила батистовую рубаху в кучку «зашить». Нет, зашивать уже нечего, но можно попробовать перешить в рубашку для Жени или Наташи. Авось не расползется под иглой.

Дверь открылась, вошла Парашка, зыркнула на меня, подошла к столу и задула свечи, оставив всего одну. Я встала, и она поманила меня обратно к двери.

– Что еще? – устало спросила я. – Садись и шей, если сон не идет. Я с ног валюсь.

Взгляд старухи пригвоздил меня к полу. Я, возможно, себя накручивала, и отношение к моей няньке покойной Зинаиды было тому не последней причиной, но Прасковья пугала меня всерьез. Сейчас передо мной стояла не ворчливая неряшливая нянька, а настоящая разбойница. Может, она прячет за пазухой нож.

– Пойдем, матушка, – позвала Парашка тихо, прошипела, как прохудившийся надувной матрас. – Пойдем. Покажу тебе кое-что. Увидишь – решишь, как быть.

Глава двенадцатая

Я старалась не оглядываться на детей. Как мать я самое слабое звено. Мои дети – моя уязвимость, Парашка могла до сих пор этого не понять, она все еще видит перед собой убогонькую барыньку, над которой грех не поглумиться при случае.

– Пойдем, барыня, – Парашка стала настойчивей. Так, притворно-ласково, с темным жадным блеском в глазах, заманивала ведьма в свой домик Гензеля и Гретель. И, потеряв терпение, она подошла и дернула меня за рукав.

Ей не удалось убить меня днем с помощью яда, и теперь она прельщает меня, чтобы под покровом ночи пырнуть ножом и сбросить в канаву? Я все еще колебалась. Я справлюсь с ней, если она решит напасть, но если в какой-то момент я оплошаю, что станется с моими детьми, что их ждет – полное и беспросветное сиротство?

– Да скаженная, что ты делать-то будешь! – с раздражением, но совершенно не зло рявкнула Парашка, и я решилась, сделала шаг – и застыла. – Идем, идем, пускай спят барчата, нам недалече! Не топай только, тихонечко ступай, – и она подтолкнула меня в спину.

Еще загадочней, если Парашка собирается выманить меня на улицу, чтобы никто не узнал. Она не взяла свечу, мы вышли в коридор и оказались в полной темноте, и лишь сейчас я сообразила, что старуха все это время шастала вот так, на ощупь. Страхом то, что испытывала, назвать я не могла, но неприятное, как гусеница, за пазухой извивалось чувство без названия. Отшвырнуть и прекратить сию же секунду, но… нет.

Я зашипела, едва ступив по коридору – я различала контуры стен и акварельные проплешины там, где были окна, быстро идти я не могла при всем желании, а Парашка торопила и требовала, чтобы я не издавала ни звука. Я ведь всегда успею закричать, верно? И знаю, что кричать, чтобы сбежались все домочадцы – «пожар», это разбудит даже мертвого.

Не исключаю, что кто-то мертвый в этом доме снова есть.

Коридор, дверь в зал, проход в кухонный коридорчик, тяжелая дверь на лестницу – мы шли к черному ходу, и я гадала, может ли там оказаться в это время хоть одна живая душа. Окно на лестничной площадке светилось холодным призрачным пятном, я спустилась ниже и разглядела ущербный месяц, смотревший на меня. Парашка не позволила мне прохлаждаться, опять пнула в спину, но мы шли вовсе не на двор.

– Ну куда, куда, малахольная! – запричитала Парашка, дергая меня в проход, ведущий к моей бывшей комнате, и от досады я скрипнула зубами и обругала саму себя. Всего-то какое-то барахло валяется еще в комнате, а что нянька не поставила меня в известность – настоящая Липочка могла повод для такой таинственности знать.

Оставшийся путь до двери я уже насмехалась: Парашке не позавидуешь, барыня, резко съехавшая с хорошо знакомых рельсов, это проблема. Пускай, главное, чтобы с рассудком не простилась сама Парашка, сумасшедшие обычно очень сильны.

– Ну вот и пришли, матушка, чего упиралась? – в ухо мне выдохнула старуха, лягнула дверь и бесцеремонно впихнула меня в комнату, а мне оставалось онеметь, окаменеть и проклясть все на свете.

На столе прыгал потревоженный нашим вторжением огонек свечи, а рядом скалой застыл Евграф, и сбежать от двоих у меня не было никаких шансов. Парашка перекрывала мне путь к спасению, Евграфу руку протянуть, чтобы меня сцапать, а здесь, в подвале, никто не услышит, хоть оборись я или в самом деле гори все синим пламенем.

– Ну стала, матушка, что стала? – заворчала Парашка, снова меня толкая вперед, и посетовала сообщнику: – Что с ней делать прикажешь? То кидается, вон, на благодетельницу с канделяброй, а то стоит! Барыня, а барыня! – безнадежно гаркнула она мне в ухо так, что я вздрогнула. – Тьфу!

И мне прилетела несильная, но отрезвляющая пощечина, за которую я, впрочем, была благодарна и огрызаться не стала – потом, пусть пока продолжает считать, что я чокнулась. Но Парашка, теряя времени, отпихнула меня в сторону, ткнула кривым пальцем в сундук:

– Давай!

Я же в сундук не влезу, как ни складывай? Евграф поднатужился, уперся руками в крышку, затрещали доски пола – я поразилась, насколько тяжелый сундук, ведь он уже пустой, какого черта его сделали таким неподъемным? Евграф пыхтел, Парашка командовала, и наконец моему взгляду предстал обшарпанный, занозистый пол, в темноте ничем не отличавшийся от прочего в комнате. Парашка отодвинула теперь Евграфа, присела, начала ковыряться в досках, ничего у нее не выходило, и продолжать пришлось все тому же Евграфу. Я послушно ждала, хотя закрадывались подленькие мысли, что если не в сундуке, то под досками моему телу достанет места.

– Ну, пошел отсель! – взволнованно крикнула в спину Евграфа Парашка и, не дождавшись толком, пока тот отойдет, нырнула по локоть в образовавшуюся щель. Что-то звякнуло, и я… – Ну вот, целехонькое все, а ты говорил – дурная затея да дурная. Сам ты дурной.

Парашка выпрямилась и сунула мне бархатную тряпку, облизнувшуюся длинным золотым языком. Я подхватила матово сверкающую цепочку, потянула за нее, тряпка мягко легла мне прямо под ноги, а в руках у меня осталась увесистая брошь, скрепляющая драгоценные цепочки.

Стеклярус или бисер. Я потерла грани мелких камней пальцем, Парашка скуксилась, на меня глядя, и снова занырнула в щель в полу.

– Дай-ка тряпицу какую! – велела она Евграфу. – Вон, на кровати глянь! И сюда ее. Ноги-то убери, раскорячился, как пенек! Вот, матушка, все честь по чести, и не смотри на меня, благодетельнице-то ручки не жгло, поди, сирот обирать, а надо было мыша ей в ларь киднуть, да Евграшка отговорил, мол, вонять будет, а так, глядишь, еще сколько не хватится. Ну так хватилась и хватилась, а место тут укромное, все свое лучше к себе поближе держать. И не вздумай отдавать, матушка, ничего благодетельнице! Не ей дарено, не ей владеть.

Парашка брызгала слюной, губы растянулись в оскале, но выглядела она бесконечно довольной. У меня даже мыслей не было никаких, в такой я была прострации.

– Не вздумаю, – хрипло пообещала я. Список того, что мне законно принадлежало, я помнила плохо, но драгоценностей Парашка вытащила больше, чем в перечне было строк. Может быть, он изначально был неполон, а может, там было указано только все самое ценное. – Почему мой муж это все не продал, не знаешь?

Почему я из всех вопросов задала самый сейчас неважный?

– Жене дареное – женино и есть, – отрезала Парашка и, отряхиваясь, выпрямилась. – Хочешь, сама смотри, осталось что в полу или нет.

Я кинула брошь к остальным украшениям и из вредности опустилась на колени, все еще думая, что наступило самое подходящее время, чтобы ударить меня по голове, и на этот раз без пощады. Под насмешливым взглядом Парашки и бесстрастным – Евграфа я шарила рукой по изумительно сделанному тайнику – ни единой щербинки, ни одной задоринки, кто-то отшлифовал доски на зависть любому краснодеревщику.

Больше в тайнике не нашлось ничего, и я поднялась. Сказать мне обоим было нечего.

– Спасибо.

– То-то, – захихикала Парашка и обменялась разбойничьим взглядом с Евграфом. – А то расщедрилась, матушка, и сама впроголодь, и барчата впроголодь. Так и не заикалась про золото свое, а то за два дня затвердила, ну, думаю, так пора!

Ко мне окончательно вернулось ощущение реальности. Я дернула Прасковью за руку и, когда она повернулась ко мне, заключила ее в объятья.

– Спасибо, нянюшка! – прошептала я. Чуть позже я осознаю, что мытарствам конец, нужна еще пара минут. – Прасковья ладно, но ты, Евграф?..

– А как я, барыня, перед покойным барином да барыней покойной ответ держать буду, когда час мой придет? – слезливо вопросил он и развел руками. – Как барину Николе Львовичу скажу, что, мол, барышню, дочь любимую, единственную, да сестру его балованную, заобидеть кому дозволил? Мне барин Никола Львович как велел? Барышне слугой быть, как ему был доселе, а неначе быть битым да проклятым! Я, барыня, вечно по Лесу Черному мыкаться не хочу, слово да долг свои знаю!

Парашка высвободилась из моих рук, встала, оттопырив зад, принялась собирать украшения в узел. Я шмыгнула носом – выходит, Евграф, как и Прасковья, мои слуги, и родители и брат – у меня был брат? – отправили их со мной, когда принесли меня в жертву. Жестокость, приправленная благородством, и что бы я делала без своих людей?

– Завтра, – веско наказывала Парашка Евграфу, виляя задом и стараясь не звенеть драгоценностями, – с утречка, пойдешь к купцам, подводу спросишь, да куда ехать – не говори, а скажи, что ввечеру барыня рассчитается. Да подводу, смотри, крытую бери, а я скажу, что барыня к колоннам поехала, да и повод хорош, за Зинку Всемогущую упросить. А там барыню в банку спроводишь, да смотри, чтобы не увязался никто!

– Да кто за мной, нищей, увяжется, – пробормотала я, облизывая пересохшие губы и сцепив руки перед собой.

Я могу заложить украшения, а могу и продать. Сколько бы ни было у меня долгов – у меня лично, не у покойного мужа – я их даже закрою, поскольку мне понадобится поддержка и Обрыдлова, и прочих купцов. Я завтра же съезжу в эти ряды, и я не я, если не найду им применение. Лакшери-сегмент я не потяну, если я правильно представляю, то одна товарная единица в этих рядах стоит, как все, что сейчас так трепетно сворачивает в узел Парашка, но не люксом единым стоит этот мир, как не люксом единым стоял в мое время. Книжный магазин, канцелярские товары или что-то похожее – то, во что я имею финансовую возможность вложиться.

– Завтра, как из банка выйду, Евграф, поищешь квартиру, – сказала я, и все еще происходящее казалось мне сном каким-то. – Такую, чтобы мне с детьми и тебе с Прасковьей жить.

– А Лариса Сергеевна как же? – удивленно пробасил Евграф, и я чуть по лбу себе с размаху не саданула. Как в его голове одновременно уживается кража и верная служба – неведомо. Даже ему самому, скорее всего.

– Перебьется, – хмыкнула я, а Парашка, затушив свечу и оставив нас в полном мраке – ведьма, черт бы ее побрал! – заторопила на выход.

Мне по-прежнему этот мир казался полным тьмы. Не образно, в прямом смысле: едва гас хоть какой-то свет, и я терялась, почти впадала в панику, и, мелкими, нервными шажочками переступая за Парашкой, я думала, что любой из местных обитателей от яркого моего мира легко мог сойти с ума. Светодиодные лампы, неон рекламы, вспышки камер и телефонов – против робких, дрожащих огоньков и темноты, подступающей отовсюду.

Но и Парашка, и Евграф без труда ориентировались там, где я растерянно замирала. Я была убеждена, что они прекрасно видят все, что их окружает, пусть контуры, очертания, но видят, а я брела наугад, вытянув руки и проверяя каждый свой неуверенный шаг.

И лишь месяц следил за нами с высоты, совсем ничему не дивясь. И в нашем заляпанном окне он видел то же, что и веками до этой ночи – людей нечестных, вороватых, бесстыжих, зато искренних в своих намерениях и ни в чем не раскаивающихся.

Я, по крайней мере, не раскаивалась ни в чем и пообещала себе вознаградить и Прасковью, и Евграфа. Они оба легко могли потихоньку продать мои цацки одну за другой, и никто бы их не уличил и не схватил за руку.

Парашка, идущая с прижатым к груди узлом, открыла дверь, ведущую с лестницы в коридор кухни, и впереди вспыхнул огонек такой яркий, что слезы мгновенно расплавили мне зрение.

– Ты что там в узле прячешь, Прасковья? Лиса старая, а ну дай сюда!

У людей много масок, для каждого встречного найдется своя. Мне демонстрировали заискивающее раболепие, перед старухой-нянькой Домна показалась знающей свое место в этом доме экономкой.

– Не твоего худого ума это дело, – процедила я, входя в туманный желтый круг. Явление Домны, когда Парашка так добросовестно выверяла, кто в доме спит, а кто нет, было ожидаемым, если вспомнить, что она успевает бегать к дочери, пока хозяйка почивает.

Но мы покинули комнату, оставив открытым тайник, и это упущение. Может, Евграфа за моей спиной Домна и разглядела, а может, и нет, но незачем вызывать лишние кривотолки. Тем более не нужно, чтобы Домна сунулась туда, куда ее никто лезть не просил.

– Евграф, вот Домна дверь тебе придержит, спустись и принеси, что в комнате осталось, – негромко приказала я, надеясь, что он поймет. – Кровать мою, как раз Прасковье сгодится.

– Как велите, барыня, – отозвался Евграф и затопал вниз. Домна переводила взгляд с меня на Парашку, и выражение лица у нее менялось с холуйского на высокомерное.

– Прасковья, дай сюда, – протянула я руку и внутренне взмолилась – лишь бы драгоценности не выдали сами себя, не выпали, не издали ненужный звук. – Иди на кухню, лохань возьми и воды налей, только теплой! Исподнее дорогое, испортишь – высеку.

Весь мой опыт подсказывал, что в поговорке «муж и жена – одна сатана» огрех, куда лучше она подходит няньке и ее воспитаннице. Парашка с поклоном, не преминув лягнуть Домну как бы случайно, вручила мне узел.

– Да что ты, матушка, забижаешь, когда я исподне портила? – возмутилась она с непритворной обидой. – А что высечь, так как барин покойный, батюшка твой, меня за рубаху свою шелкову сек, так боле так сечь и некому! Рука у барина была – ой, тяжелая!

Она благоговейно всхлипнула, для убедительности пустив слезу.

– Таких бар, матушка, нонеча не сыскать. Иди, все состирну тебе чистенько.

Парашка повернулась, Домне досталось пинка еще раз, и я подумала, что стоит расспросить старуху, чего они не поделили. Липочка, чья жизнь из неги и довольства превратилась в сплошные эмоциональные, черт бы их побрал, качели, вряд ли видела дальше своего нелюбопытного носа. Но, как верно заметила все та же Домна, в этом доме все очень внезапно сошли с ума.

– Из приории приезжали, барыня Олимпиада Львовна, – тихо молвила Домна, мигом потупив взгляд. – Лариса Сергеевна не приняла их, сказала – неможется, а Прасковья ваша, дурная, никакого почтения не оказала!

Вражда у них обоюдная, и на что Домна надеется? Подхалимаж, верно, не давал сбоев с прежней затюканной Липочкой, у меня же просящие, с отблесками свечного пламени глаза вызывали отвращение.

– Не до почтения ей, а из приории как приехали, так и уехали. А ты стой, пока Евграф поднимется, дверь ему держи, – напомнила я Домне и тоже ушла. Сердце неприятно и нервно дергалось от того, что все могло бы кончиться совершенно иначе, хотя если вдуматься, я никому бы не отдала свой трофей. Ни Ларисе, ни призраку мужа, ни самому императору, взбреди ему в голову посетить наш пропахший крысами шалман.

Дети спали, и я обессиленно шмякнулась на стул, прижимая к себе драгоценности. Адски хотелось пить, но пока не пришли Парашка и Евграф, я так и сидела истуканом. Евграф, оглядываясь на кроватку с малышами, старался производить как можно меньше шума и оттого топал, как стадо слонов. Он ставил у стенки кровать, а Парашка с помощью лохани и тряпок превращала подлинное богатство в мечту тряпичника, и священнодействовала она как заправская чернокнижница.

Идеальный план, и ведь она поняла меня с полуслова – вот лохань, вот вода, и украшениям влага не повредит, а на вид – в тазу плавает замоченное белье. Парашка отошла на пару шагов, наклонила голову в одну сторону, в другую, оценивая маскировку, решительно полезла в разложенные раньше стопки вещей, вытащила мои заношенные панталоны и бросила сверху, примяла. Евграф нижним барским бельем смущен не был, дождался, пока украшения будут надежно спрятаны, и вышел, крадясь на цыпочках.

– Безупречно, – растянула губы в слабой улыбке я, поднимаясь, и шатаясь пошла к кровати. День долгий, силы уже на исходе. – Проси у меня что хочешь, Прасковья. Все выполню.

– А курочек да уточек, матушка! – моментально сориентировалась она. – Вона Евграшке скажу, чтобы квартерку искал с сараюшкой. Да? Больно уж курочек своих охота. Моих-то помнишь, матушка? Цыплятков помнишь? Не вытащить тебя было малую из сараюшки!

– Помню, – соврала я, пытаясь расстегнуть пуговицы на лифе. Где-то я читала, раз пуговицы спереди, стало быть, владелица платья небогата, или то касалось более древних времен?

Комната и макушки моих малышей расплывались. Я плохо соображала, два дня – неужели прошло всего два дня? – и столько событий, что я забыла, кем я была, где я была, и некогда было оплакивать, что я потеряла. Все, что было теперь для меня важно, сопело рядом, только руку протяни, и отмокало под панталонами.

К важному прибавить ехиду-няньку и Евграфа. И эти двое стоят целой армии. Парашка, что-то приговаривая, раздевала меня, а я уже падала головой на подушку и обнимала детей.

Что-то мне принесет новый день.