Текст книги "Вдовье счастье (СИ)"

Автор книги: Даниэль Брэйн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

– Зло всегда должно быть наказано, малыш. – Но лучше не рубить голову и императорскому подарку, кто знает, как нам это аукнется. – Но все нужно делать по закону. Дракона мы отпустим, пусть летит, он же зверь, правда? А королеву арестуем и завтра будем судить.

Дети уставились на меня широко распахнутыми глазами. Я и сама смотрела бы на себя точно так же – я потеряла берега, что я несу и как я объясню детям четырех и пяти лет, что такое суд и как он должен работать? Как я растолкую это детям, растущим в обществе, где правосудие таково, что лучше бы его вовсе не существовало? Хорошо, если судьи верят на слово или клятвам, а не лупят палками что свидетелей, что потерпевшего, в моем мире долгое время могли и лупили, что характерно, считая, что все правильно, добросовестно лупили, не корысти ради, а истины для.

– Завтра… я буду судьей, а вы мне расскажете, как королева похитила Гришу, зачем она это сделала и чего добивалась от вас, хорошо? А сейчас давайте позовем Лукею и Ефима, чтобы они тут все разобрали, и пойдем… дети ужинали? – обратилась я к Палашке, та кивнула. – Пойдем спать. Завтра у вас много дел, и у меня много дел завтра тоже…

Пусть совсем немного времени я пока проводила с детьми, но я видела, как они тянутся ко мне. Им не хватало самого важного в жизни – матери. Я наслаждалась, глядя, как они прекрасно ладят между собой, как заботятся друг о друге, как наперебой предлагают мне помощь с малышом Гришей. Особый восторг у детей вызвало то, что спать они будут вместе со мной и друг с другом. Негигиенично? Неправильно? Пошли все вон или пусть предъявят мне мнение специалиста, которого я сочту за авторитет.

Палашка уже даже не возражала и не жаловалась, рассудив, что пусть барыня тронулась, но хоть не лупит и не гонит прочь со двора. Ефим же, которого я позвала разбирать баррикады, потащил стулья к краю кровати, и когда я озадаченно прищурилась, пояснил:

– Так, барыня, матушка поступала. Нас положит, а сама к барыне, она, когда мы малые были, у барыни, купчихи-вдовы, служила. А стулья, чтобы мы с кровати не падали, вот и я так делаю.

– Молодец, – одобрила я. Шансы свалиться с огромной «купеческой» кровати у детей невелики, но предусмотрительность Ефима понравилась.

Оставалась Лукея, и было не до нее. Спать здесь ложились рано, как и вставали, и пока еще можно было чего-то добиться, я отправила Ефима вниз, за дворником и его сыновьями, Палашку оставила сидеть с детьми, а сама прошла на кухню и приказала Лукее накрыть на стол.

– На кухне, матушка? – залебезила она.

Узел она уже разворошила, вещи сложила стопочкой, еду выставила на широком подоконнике, чтобы та не испортилась, но все равно надо съесть все как можно скорее. Плюс этого времени – экологически эталонные продукты, минус – хранить их негде, хоть вешай мешок за окно… Лукею происхождение узла занимало, но она крепилась изо всех сил, понимая, что у меня не то настроение, чтобы соваться лишний раз ко мне с расспросами. – Гостей ждешь кого?

– Жду, – отрезала я. – Да, на кухне, я уже ела на кухне, в чем проблема? И то, что я принесла, на стол ставь.

Лукея проглотила все, что по этому поводу думала, и принялась расставлять на столе нехитрую посуду. Ушлая старуха прекрасно понимала, что ее спокойная и обеспеченная старость повисла на волоске, и старалась не усугублять и без того шаткое свое положение.

– Вот что, Лукея, – я, задумчиво рассматривая ужин – не роскошно, но сытно и вкусно наверняка, а Фома и его сыновья не чванливые баре вроде моего деверя Леонида. – На первый раз заруби себе на носу: не зли меня, поняла? Стоишь ты сущую ерунду, но если я тебя еще раз за чем-то поймаю, пороть не стану, я тебя просто продам. Это в моем доме ты нянька, а что у нового хозяина будет – одной Всевидящей ведомо. Поняла?

– Как не понять, матушка-барыня! – опечаленно вздохнула Лукея и озабоченно посмотрела на половинку гуся. – А то ты дура-дурой была, а вот поди ж ты, что нонче стало!

С Фомой и тремя его сыновьями мы засиделись до глубокой ночи. Я приобщила и Ефима, и впятером мы обсуждали мое новое начинание. Лукея дважды заваривала чай, потом прибежала растерянная Марфа, остолбенела, увидев новую барыню за столом, сидящую по-простецки, с мужиками, раскрасневшуюся в азарте, с растрепавшимися волосами, всплеснула руками и с негромким криком «А расстегай-то, расстегай!» унеслась, чтобы тотчас появиться с еще горячим пирогом. Мы продолжали мозговой штурм, и я чувствовала себя среди мужиков-лапотников намного уверенней и свободней, чем в компании даже купцов, не говоря уже о манерных дворянах. Все-таки и я сама «от сохи», легко можно вывезти девочку из деревни, а вот наоборот… а нужно ли?

Мне это нравилось, черт возьми, и мужики нравились тоже. Хитрости у них хоть отбавляй, что далеко ходить, Ефим и Лукея два сапога пара, причем с сюрпризами два сапога. Но при этом хитрость и подлость простого сословия подкупали отсутствием фальши, и если оценивать качество зла, то белокурой титулованной хамке Вышеградской я припомню при случае все издевки, а та же Лукея…

Она же как я, только об этом не знает. Со всеми, кто сейчас окружает меня – Фома, его сыновья, Марфа, Лукея, Палашка – со всеми я одной крови. Я самая обычная женщина, несмотря на то, кем я была и кто я есть, и горжусь этим, имею на это право.

По молодости Фома пару лет прослужил в трактире, где чаевничали извозчики, и был в курсе многих тонкостей. Он взялся помочь с организацией, в частности, с тем, что мне представлялось самым сложным – получением жетонов, и предложил приспособить к делу своих племянников – молодых, но работящих и непьющих. Кроме того, оказалось, что для извозчиков придумали множество правил, и я старалась их все запомнить, понимая, что закон здесь суров там, где я и не подозревала.

Уже существовали правила дорожного движения – кто бы мог подумать, и за несоблюдение лихачей карали так, что мои современники во всех социальных сетях кричали бы о полицейском произволе.

Скоростные ограничения – не больше десяти верст в час летом и не больше двенадцати зимой. Я озадачилась, как в эту эпоху измеряли скорость и не было ли тут предвзятости, но посмеялась сама над собой. Нести прогресс в массы, изобретая радар – утопия, даже если бы я и умела что-то изобретать. Извозчикам определяли стоянки, за остановку в неположенном месте можно было схлопотать немаленький штраф. Оштрафовать могли и за нерасторопность, и за грубость, и за неряшливый вид.

Извозчики не могли останавливаться посреди улицы, обгонять и подрезать другие коляски, они были обязаны пропускать встречные экипажи и при движении держаться правой стороны. Привязывать лошадей к фонарям и тумбам воспрещалось, за это тоже можно было получить штраф, а то и лишиться жетона. Извозчикам запрещалось сходить на тротуар или стоять на углах улиц. Штраф за первое нарушение составлял два-три золотых… и когда Фома озвучил эту цифру, я строго оглядела своих будущих работников и предупредила, что штрафы извозчики будут платить из своего кармана.

Но в общем для меня не было ничего незнакомого, пусть ни такси, ни перевозками я никогда не занималась и не предполагала, что когда-то начну. Даже правила дорожного движения я бы слегка ужесточила… но это, если все выгорит, потом.

Уснула я, когда начинало светать, покормив закряхтевшего Гришу и завернувшись в толстое, тоже, наверное, «купеческое», одеяло. Я была сыта, полна планов, рядом со своими детьми, в своей квартире, и что бы ни произошло за сегодняшний день и что бы мне ни готовил день завтрашний, в моей судьбе случился перелом, и завтра мне будет, может, смертельно, невыносимо тяжело, но – уже легче.

Глава семнадцатая

Камень оказался камнем.

Громадную скалу немыслимым образом раскололи на куски и раскидали их в голой, озябшей от сырости роще. Продрогшие деревья обнимались тощими дрожащими веточками, а я брела по расчищенной тропинке среди белых камней и кустарника с красными ягодами.

Такую же скалу я видела на поклоне, и это действительно был песчаник, валуны почти мне по пояс белели в алых каплях ягод, на каждом обломке была выбита фамилия, а под ней россыпью поблескивали золотые, серебряные или медные медальоны, такой же в точности привез мне от пастыря Ефим, и теперь мне было нужно найти семейный склеп и напоказ прилепить на камень свидетельство того, что моего покойного мужа приняла Всевидящая, а у меня хватило средств выкупить у местного клира это доказательство.

Ночью прошел сильнейший снегопад, под утро снег развезло и затянуло город липким туманом, добирались мы с Ефимом утомительно долго через парализованные улицы – не бич это запруженных машинами миллионников двадцать первого века, отнюдь, хватало и лошадей, чтобы все встало намертво. Но мой экипаж был легкий, проходимый, и хотя лошадка к концу пути выбилась из сил, мы все же приехали на место. Камень же словно не тронула стихия, и я уже собиралась спросить у Ефимки, как это возможно, но вовремя увидела, что любой магии – ладно, почти любой – есть объяснение. Тропинки, камни и кусты расчищали от липкого тяжелого снега самые обычные люди, и мне пришлось подождать, пока мы сможем пройти дальше.

Первая аллея была «мещанской», затем мы свернули на «купеческую», и чем дальше мы уходили от края – кладбища? Погоста? Как назвать это место? – тем меньше становилось медных и серебряных медальонов. «Дворянская аллея» благородно светилась тусклым золотом в тусклый день. Я помечтала – как было бы замечательно влепить сюда медную табличку, но стоило скорее озаботиться тем, как влепить. По дороге я видела много посетителей, но никого, кто клеил медальон к камню, и поэтому я беспомощно взглянула на Ефима. Он остался единственным моим проводником против собственной воли, бедняга, и ему придется выносить мой невольный каприз.

Ефим вздохнул, стянул с себя кушак и бросил его на снег. Что же, мне встать перед обломком скалы на колени? Поклон, это называется поклон, и моя задача кланяться как можно ниже или достаточно преклонить колени и не рыть лицом снег?

Я с ненавистью к покойному шлепнула медальоном по камню, а когда отняла руку, увидела, что золотую пластинку будто втянуло в песчаник, и выковырять ее оттуда уже не представлялось возможным. Я усмехнулась: Всевидящая, если это ее шутки, знает людей, вот почему ни одна золотинка отсюда не пропала.

Как люди узнали, что нужно божеству? Ох, Вера, темная материя, не тыкала бы ты ее палкой, как бы ни было любопытно…

– К завтрему, барыня, почистят город, – обрадовал Ефим, когда мы шли к выходу с камня по более короткому, но не расчищенному еще до конца маршруту. – Полегче будет.

– Завтра? – переспросила я. – Полегче что? – От недовольства, а может, от собственной невнимательности я наступила на скользкое место, потеряла равновесие и едва не выругалась.

– Так траур, барыня, – удивился Ефим и придержал меня за локоть, чтобы я не свалилась в снег, и сразу же убрал руку. – На камень ездить положено.

Что будет, если я не приеду? Я остановилась, потопала сапожком, стряхивая снег, обругала себя целенаправленно – держать себя в руках даже при слугах. Особенно при слугах. Те слова, которые меня подмывало сказать, барыне знать неоткуда и не от кого.

– Кем положено? – раздраженно буркнула я. – И сколько мне ездить?

Ефим помолчал, почесал под картузом затылок – неудивительно, что ему потребовалось время поставить на место мозги, если бы я услышала от своих современников вопрос, как пользоваться туалетной бумагой или мылом, была в шоке не меньшем.

– Три года, барыня. Пока траур идет.

Мой муж этого не заслужил. И я не намерена каждый день бухаться на колени, рискуя заработать цистит или застудить почки, чтобы – чтобы что?

– Мой муж этого не заслужил, Ефим, – отрезала я. – И… я займусь детьми и делами. Мне есть чему посвятить свою жизнь, кроме оплакивания человека, который отправил меня с детьми в эту зад… задворки. Что будет, если я забуду сюда дорогу?

Я его озадачила. Похоже, что ничего не произойдет, но что люди скажут, и Ефим растерянно пожал плечами, так ничего и не ответив. Люди пусть болтают что хотят – я так решила.

Площадь перед траурными аллеями постепенно заполнялась экипажами, посетителями и нищими. Вездесущее отребье со всех концов города стекалось к местному кладбищу, чтобы протянуть руку и плаксиво выцыганить хоть медячок у проходящих мимо господ, мещан и мастеровых. Мужчины бросали милостыню себе под ноги, дамы швыряли монетки прямо в снег, подальше от себя, и иные нищие за ними даже не наклонялись, зато другие, видимо, не настолько сытые, кидались как дворовые псы на кость, отталкивали друг друга, кричали, и я после пары таких коротких и яростных схваток увидела на снегу пятна крови.

– Помилуй, барыня, детки голодные! – завыла замотанная в тряпье нищенка, протягивая ко мне сочные ручки. – Четверо малых не евши сидят!

Бог подаст. Или иди работать, вызверилась я про себя, нищенке же ничего не сказала и не обернулась в ее сторону. Можно подумать, я купаюсь в деньгах, чтобы еще тебе что-то давать, да и… ученая я вашим братом и вашей сестрой за столько лет своей прошлой жизни. Беременных годами, как матерая слониха, девиц и прытких безногих, за которыми не мог угнаться ни один наряд, я повидала и в своем городке, и в столице, и жили они много лучше, чем те, кто день за днем честно работал в поте лица.

Нищие были противны демонстративной запущенностью, незамутненной наглостью и чужды мне еще и клановостью. Я привыкла быть одна. Привыкла, что единственный человек, кто мне поможет, это та самая девочка, после – женщина, которую я каждый день вижу в зеркале и говорю устало – привет, дорогая, неплохо выглядишь, мы с тобой еще посражаемся за место под солнцем! Наше время еще не ушло, мы на коне, мы многое можем. Мы с тобой всегда будем вместе, ты и я, я и мое отражение в зеркале. Улыбнись, Вера! Вот так, и сожми бубенцы в кулак!

Я всегда была одна по-настоящему. Первый мой муж в самом начале моего подъема покинул страну, подавшись за лучшей долей, и долгое время мы переписывались, поддерживали друг друга, рассказывали об успехах и неудачах, но я все больше уходила в работу, а он женился на местной девушке и завел очаровательных малышей, общались мы с ним все реже, не то чтобы отдаляясь, просто жизнь развела… постепенно и дружба сошла на нет и адреса стерлись из памяти ноутбуков. И второй муж, который очень старался, но так и не смог мне простить, кто я есть, кем я стала, и в конце концов гордыня его доконала, – два моих мужа были лишь эпизодами. Хорошими эпизодами, несмотря ни на что, оба брака я считала удачными. Спасибо за все, всего хорошего, дальше нам не по пути. Занимательно, что в этом мире мне сразу предоставили вдовство…

Нищенка кричала мне вслед недоброе, я не вслушивалась. Навстречу мне шел человек, которого я узнала не сразу, но когда поняла, кого вижу, отступать и прятаться за людьми было слишком поздно.

– Вера Андреевна, – приподнимая цилиндр темно-красного цвета, слегка поклонился мне Петр Аркадьевич, и вид у него был изумленный. – Вы привезли кулон?

Чертов родственник поймал меня на горячем. Так решивший провести уик-энд на курорте начальник на соседнем лежаке видит болящего подчиненного, но если олл-инклюзив вместо предписанного врачом постельного режима не повод для увольнения, то я попалась всерьез. Петр Аркадьевич не мог не знать, сколько стоят услуги пастыря и проклятый кулон, как и не мог не знать, что мне неоткуда взять такие деньги.

Из его дома, он должен быть уже в курсе.

– Мир не без добрых людей, – с невинной улыбкой скорбящей вдовы проговорила я, мысленно кроя родственника последними словами и украдкой высматривая городовых.

– Вы, Вера Андреевна, счастливица, – Петр Аркадьевич подошел ближе, озабоченно ко мне наклонился, даже коснулся моего предплечья, может быть, как родне ему было позволено. – Всевидящая уберегла, а возможно, они и ждали, пока дом опустеет, вот откуда узнали? У холопов языки без костей, сечь их, да некому.

Я доверительно смотрела в его ничего не выражающие глаза.

– С утра дворник увидел стекла битые, кликнул городового. Дом мой ограбили, Вера Андреевна, аккурат как вы съехали, вынесли все, кроме мебели, – снизошел до разъяснений Петр Аркадьевич. – Кое-что отыскали уже, платья ваши и Григория вещи, несколько ложек… Остальное кануло, но хотя бы вы живы.

Когда надо, дура-Вера и не помышляет рыдать, а ситуация располагает. Мне бы побледнеть, хотя, впрочем…

– Вера Андреевна, голубушка, – Петр Аркадьевич не выдержал, взял меня за локоть и повел куда-то, Ефим послушно шел сзади и прислушивался. – На вас лица нет. Главное, что с вами и детьми все в порядке. Вещи ваши полиция вам пришлет, вы же сообщили, где нынче живете?

Я – нет, но Фома наверняка, насколько я себе представляла обязанности дворников этого времени. Встреча с Петром Аркадьевичем была удачей больше, чем неудачей. Я позволила себя вести как цирковую пони, неторопливо переставляла ноги, всем видом показывая, в какое смятение меня привело известие о грабеже.

Отчасти так оно и было. Что мне делать с вещами? Опять продавать?

– А холопов все-таки высечь прикажите, – прибавил Петр Аркадьевич, довел меня до края площади, снова приподнял свой траурный вишневый цилиндр и поспешил отдать последний долг усопшему. Может быть, он рассчитывал втихаря плюнуть племянничку на могилу, но как знать, не оторвет ли ему Всевидящая за это башку?

Я постояла, переваривая услышанное. Сомнительно, что Петру Аркадьевичу было дело до меня и детей, подобие сочувствия он высказал, потому что понятия не имел, кто те «добрые люди», давшие мне денег на кулон и жилье, они могли быть крайне авторитетны и моя жалоба на агрессию дяди покойного мужа могла ему выйти боком. Но Лукея права, а я очень надеюсь, что Лукея права – он тюфяк, и слава Всевидящей.

– Ефим? – позвала я. Людей рядом не было, немногочисленная толпа ползла в тумане к камням, а нищие прыскали у них под ногами. – Расскажи мне, Ефим, как дело с продажей вещей было?

Ефим потупился, но запираться не стал. Я решила, что откровенность ему сейчас более выгодна, поскольку его – или чей-то еще – план сработал, и я могла за отличную реализацию этого плана заплатить. Пока было чем, Вера барыня щедрая, а что я ограничусь простой похвалой, Ефим не догадывался.

– Как мы уехали, барыня, дядькины люди чуть обождали и в дом зашли, – ответил Ефим, не поднимая головы. Со стороны казалось, что я его чихвостю. – А как вышли, окна побили, чтобы дворник утром увидел.

– А вещи?

То, что полиция осмотрела «ограбленный» дом, меня не пугало. Рассказы про гениальных сыщиков прошлых столетий были неубедительными сказками, с уликами никто не умел работать, вот с пыточными орудиями – дело другое, и если у кого-то найдут краденые вещи – мне конец, потому что иголки под ногти прекрасно развязывают языки.

– Дед мой скупал, – Ефим опустил голову еще ниже, но не оттого что стыдился противоправных деяний славных предков, наоборот, он, как и Лукея, гордился тем, как ловко они попирали закон и порядок. – Его отец скупал, отец отца деда моего скупал. То, барыня, вещи нарочно кинули бесхозяйные да приметные, чтобы от следа отвести, а прочее далеко уже, тревожиться не извольте. Не найдут.

– А ты что же? – полюбопытствовала я, удивленная такой славной уголовной династией у себя под боком. – На господ честно работаешь?

– А то как же, – с поразительным всепокорным нахальством откликнулся Ефим, и глаза его молодецки сверкнули. – При хороших господах чего не работать честно.

Да, в самом деле, при хороших-то господах. Может, мне не извозом, а скупкой заняться или банду лихую сколотить, чем я хуже Соньки Золотой Ручки? Я хмыкнула, закусив губу, и пошла вдоль припаркованных колясок, выискивая свою. Ефим без всякого стеснения сознался, что связан с криминалом – да боже мой, он член местной мафии по скупке краденого, но понимает ли он, что таким образом навлек на себя подозрения в покушении на убийство, или продолжает считать, что барыня глупа как гусыня?

А я была готова вычеркнуть его из списка, я поспешила. Никого нельзя исключать, никого, даже пастыря. Он был в доме, когда меня чуть не убили, правда, на первый взгляд его ничто, кроме покойника, не занимало… А прежде чем я докопаюсь до правды, я, вероятно, сойду с ума, особенно если учесть, как внезапно приходит паника.

Я не знала, чего я боюсь сейчас – всего и сразу. Мир моментально посерел, звуки затихли, нечто ужасное замаячило впереди, и я никак не могла понять, что это. Свисток городового? Нож в спину? Дети? Кредиторы? Суд? Что меня пугает так, что я не могу двигаться и чувствую, как Ефим, пыхтя и стараясь барыни не касаться, запихивает меня в коляску, а я всеми силами сопротивляюсь и только что не кричу?

Слезы лились без всякой причины. Казалось, что стало немногим легче, но это такая бездна, я даже вообразить не могу, что меня ждет. Как я боюсь следующей минуты!

Князю Вышеградскому я должна быть благодарна не меньше, чем доброй купчихе-вдове и жадному до впечатлений купцу Аксентьеву. Если бы князь не отправил моего мужа на тот свет, у меня не было бы ни малейшего повода реветь три ручья, не вызывая вопросов. Статус вдовы спасает от кривотолков, вокруг меня и так хватает змеиных гнезд.

И я уцепилась за спасительную мысль. Князь В., приславший мне записку, если это не Вышеградский, то кто? Других князей среди кредиторов мужа не числилось, но все бумаги я забрала, а значит, как только приеду, то в ожидании добрых или не очень вестей от Фомы и Афанасия я должна просмотреть все записи в поисках похожего почерка. Другого способа выяснить, кто мне писал, у меня нет.

Глава восемнадцатая

Здесь можно продать человека как вещь или прибить как таракана за косой взгляд, – а не убить за косой взгляд значит покрыть себя несмываемым позором. Не сказка, но этот мир умудрился себя реабилитировать.

Многое зависело от Фомы и его привилегированного положения, а дворник в эту эпоху не конский хвост, и власти относились к любому, кто хотел честно работать и зарабатывать, лояльно и преград не чинили.

Император и чинуши привечали купцов, торговцев, бакалейщиков, портных, извозчиков… ну, Вера, за чей счет будет существовать государство, если все кругом такие как ты? Дворяне к этому времени проявили себя сущими паразитами, а начинали как оплот и опора. «Вырождаются целые сословия, – бормотала я, рассматривая принесенные Фомой бумаги и жетоны, – а ты скучающе утешала знакомых, чьи юные и не слишком отпрыски надежд родительских не оправдали… какие их годы!»

Купец Аксентьев сдержал слово – когда мы с Ефимом вернулись, нас ждали две коляски и пять лошадей. Не кареты и не скакуны, но большее и не требовалось, пусть экипажи не новые, а лошади не молодые. Афанасий и Федор, старшие сыновья Фомы, заверили меня, что лошади и коляски отличные, а младший Никитка, которому было всего семнадцать лет, не скрывал мальчишеского восторга, хотя и старался держаться солидно.

Фома настоял, что вечер – самое извозчичье время и пора приступать к работе, я спорить не стала, понимая, что ему куда видней, и Ефим, Федор и Никитка разъехались на заработки, а Афанасий отправился договариваться с лошадиным постоялым двором.

Опыт успеха у меня был и легкий как перышко, и горький как морская вода. Я смотрела на разрешения с жирными печатями, на витиеватые подписи… неподходящая пора для рефлексий, и как уже неоднократно бывало, я привыкну и замахнусь на новые рубежи.

Сложив все документы, я вытряхнула бумаги мужа. Князь В., неуловимый и загадочный, должен выискаться в этой куче, не мог он никак не дать о себе знать раньше того утра, когда мне впору было от отчаяния выть. Под уютное сопение детей я сличала каждую бумажку с посланием, уже поистершимся, и только теперь обратила внимание, что записка пахнет одеколоном. Я сглупила, надо было понюхать ее сразу, хотя – какого черта, я не могла бегать и обнюхивать весь Кроненберг, мне остается внимательно изучать почерки.

Но все было впустую. Проснулись дети, я занялась маленьким Гришей и поручила старших заботам Палашки и прибежавшей с гостинцами Анфисы, невестки Фомы, молоденькой восторженной девушки. При виде детей Анфиса задрожала от умиления, я, оценив ее умоляющие глаза, не очень довольно предупредила, что платить мне нечем, но она лишь всплеснула руками:

– Помилуйте, барыня! Ежели деток нету, Всевидящая увидеть должна, какая из меня мать хорошая выйдет! А я, барыня, малышей люблю, вот слов не найду, а своих все нет и нет…

В своем мире я отказала бы, но здесь мне, атеистке, еще предстояло свыкнуться с существованием божества, а Марфе и Фоме я все же была обязана. Пока я кормила Гришу, убедилась, что Анфиса справляется лучше некуда. Она успевала сунуть ложку капризуле Лизе, ловко утереть испачканную щечку Миши, завязать шнурочки на ботинках Сережи, обернуться и снова дать кашу Лизе, и все это с блаженной улыбкой, которая меня поначалу пугала. Палашка прибирала кровать, косилась на всех и ходила смурная, а я не удержалась и заметила больше для того, чтобы Анфиса на меня обратила внимание:

– Как у тебя замечательно получается, Анфиса.

– Благодарствую, барыня, – расплылась она в улыбке еще шире, – а как иначе, моя-то матушка, дай ей Всевидящая долгих лет, после меня еще десяток родила! И все выжили, – добавила она с гордостью, и неспроста, было чем гордиться, когда детская смертность зашкаливала. – А я за ними с малых лет приглядывала. Вот как сама ходить начала, так и люльку качала! А матушка, – тут она выразительно посмотрела на меня, – одного кормит, а новый уже на подходе, вот так-то!

Вот спасибо тебе за очередной повод для паники, мрачно подумала я, но кислую мину удачно скрыла. У Веры фертильность не хуже, чем у матушки Анфисы, стоит амнистировать Лукею на пару часов, чтобы прояснить некоторые вопросы.

Бедной Палашке был нанесен еще один удар: едва я вручила ей сытого Гришу, тот заверещал, зато к Анфисе на руки пошел без малейших возражений и даже не попытался выдрать у нее клок волос. Я коротко объяснила, чем разрешаю заниматься детям и как дозволяю им играть, и у Анфисы мои педагогические нововведения не вызвали никакого замешательства, она кивала на каждое мое слово, успевая присматривать за детьми, и ей не терпелось как можно скорее вернуться к обязанностям няньки.

Я ушла в свободную комнату, по пути кликнув из кухни Лукею.

– Надо чего, матушка? – елейно пропела она, подобострастно щурясь. – Поди, голодная? А там расстегая осталось да гуся со вчера, подать?

Осталось там гуся, как же, ухмыльнулась я, но даже если бы Лукея вывернулась, черт с ним, с гусем, съели так съели. Еду здесь нельзя хранить несколько дней, доктора дороги, средства их бесполезны. Я, наморщив нос, смотрела на Лукею, прикидывая, как бы задать ей два очень важных вопроса.

– Скажи мне, я когда Мишу и Лизу зачала, Сережу еще кормила?

Лукея от неожиданности разинула рот и не нашла что ответить, но потом насупилась, сцепила руки, задрала голову к потолку и какое-то время шептала себе под нос, сбиваясь, тряся головой и принимаясь подсчитывать снова. Потом она крикнула «А-а!», скрестила руки на груди и уставилась на меня.

– Да что, матушка, ты несешь, не больна часом? – фыркнула она. – Сергею Григоричу кормилицу брали. Из села Палашкина тетка кормить приезжала, а у тебя молока и не было.

Значит, Миша и Лиза родились, когда Вера не кормила, уже лучше, но у меня есть еще Гриша и был выкидыш, это еще не все.

– А дальше… – я опять наморщила нос. – Потом я кормила?

– Да что ты, барыня! – Лукея испугалась уже не на шутку, даже присела. – Михаила Григорича да Лизавету Григорьевну кормила ажно до двух годков. А как перестала, так и… – она замялась, но от меня не последовало реакции, и она вздохнула. – Что, матушка, думаешь, в тяжести?

Умная баба, и хорошо это для меня или плохо, как угадать, но ради горькой правды я ее и звала, поэтому просто кивнула.

– А как знать? – развела руками Лукея, опять вздохнула, снова зашевелила пальцами и губами, что-то считая. – Ты погоди, погоди, сроку-то мало еще, а то, может, еще и выкинешь…

И за поразительную прямоту я ей тоже была благодарна, хотя и подозревала, что прежняя Вера после таких предположений визжала бы так, что стекла полопались. Лукея, как мне показалось, тоже ожидала чего-то подобного, потому что, не сводя с меня внимательного взгляда, начала пятиться к выходу, я очнулась и приказала ей стоять.

– Каких князей знаешь, говори быстро! – скомандовала я, надеясь, что Лукея настолько в курсе барских дел, что назовет хоть кого-то.

– А Вышеградский, – выпалила она. – А еще Сукин-Неодетый. Только он помер уже почитай как года два, тебе же живых надобно, матушка? – Я кивнула, Лукея подобралась, вероятно, решив, что у меня на князей матримониальные планы. – Князь Границкий, так он того и гляди тоже помрет. Тебе, матушка, князья для чего? Денег-то тебе никто из них не даст, Границкий сам голодранец, прости Всевидящая, и пьяница горький, а вдова Сукина, та все на хахалей, на ахфицеров, давно спустила…

Лукея набрала в грудь воздуха, желая развить тему веселой вдовы Сукиной-Неодетой, но меня чужие забавы занимали мало, поэтому я плюнула на любые последствия и спросила в лоб:

– Князь, чтобы фамилия на «в» начиналась. Кто такой?

Хорошо, что никто меня не слышит, и хотя ни единая живая душа не назовет меня попаданкой, вопросы множились бы один за другим, отчего Вера Андреевна растеряла память и не пора ли ее сдать на опыты в местный дурдом. Петр Аркадьевич наверняка бы озаботился, если услышал, но в доме я, слуги и дети, а Лукея не в том положении, чтобы трепать языком. Я на это очень рассчитывала.

– Вершков, может, матушка? – как-то нехотя, даже с опаской, отозвалась она. – Так какой он князь… Барин покойный о нем скверно сказывал, не ходила бы ты к нему.

Я сохраняла серьезный вид, но праздновала победу. Может, и не Вершков, но замечание, что мой супруг с этим Вершковым не ладил, наводило на мысли.

– Я, матушка, всего-то знать не могу, мое дело холопье, – понизив голос, добавила Лукея, – но сватался он к княжне, а брат ее и не дал согласие. А партия Вершков богатая, вот и думай сама, чего князю не угодил.

– Какая княжна? – недоуменно спросила я прежде, чем успела себя остановить, уже хватит, меня не касаются чужие незаключенные браки. – Какой князь?

– Так Вышеградская княжна, – пожала плечами Лукея. – Я камин-то чистила и слыхала, как барин покойный с князем говорили. А плохо слыхала, так больше бы рассказала, уж не обессудь…

Выходит, Вышеградский вдовец и больше в брак не вступал, а наглая блондиночка его сестра, и понятно, отчего хамоватая милашка сбежала, сверкая пятками – не предназначено для незамужних ушей то, что я ей наплела, впрочем, так ли невинна княжня Вышеградская, или я ни черта не знаю людей.