Текст книги "Убиться веником, ваше высочество! (СИ)"
Автор книги: Даниэль Брэйн
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 11 страниц)
– Эй! – вдруг услышала я. – Эй, девка, а ну стой!
Я застыла лишь на мгновение – не потому, что решила подчиниться, потому, что искала, куда рвануть. Стены, стены, двери – и заперты…
– Куда!.. А ну стой!
Я размахнулась, пульнула ведром в сторону нагоняющих меня всадников. Заржала лошадь, раздалась ругань, я задрала до живота юбку и припустила, перепрыгивая через кучи, но безумие полагать, что я смогу скрыться от конников. Если сейчас не появится какой-нибудь ход, узкий, между домами, куда мне удастся юркнуть…
Меня нагнали в два счета и сильно дернули, так, что я заорала не от испуга или от злости – от боли. Мне показалось, что руку вывернули из суставов, и даже то, что следом мне влепили увесистую пощечину и рванули за волосы, было сущей ерундой.
– Ты смотри, и правда, – с удивлением заметил второй стражник. Сквозь слезы я рассмотрела, что подъехал и первый – тот, кто со мной говорил. – Похожа. Я тебе сказал, что похожа. Ты, Лику, так и просидишь в городской страже, пока тебя кто-нибудь не пырнет в подворотне, потому что ты тупой.
Все мои мысли были только о горящей руке. Я осторожно пошевелила ей – больно, но обошлось. Возможно, эти двое уже научились людей не калечить?
– Ну, раз похожа, дай ей еще раз, чтобы не орала, и повезли? – равнодушно отозвался Лику. – Кинем к остальным, там пусть разбираются.
– Я не хочу! – завизжала я, но оплеуха была не пустой угрозой. От нового удара я не сразу вспомнила, как дышать, и с трудом разобрала сквозь звон в ушах:
– Дура-девка! Счастья своего не понимаешь!
Засунь себе свое счастье знаешь куда?..
Глава 3
Сопротивление должно быть своевременным и более продуманным, чем мнимая покорность, иначе цена ему высока. Я ничего не могла противопоставить двум здоровенным мужикам, вооруженным мечами, сидящим на лошадях, потому что ведро, мое единственное оружие, я в них уже запустила. За стражниками власть, сила, скорость и знание этого проклятого города, за мной – ничего ровным счетом. Я старалась в отчаяние не впадать, лежала, вдыхала воздух сквозь зубы, терпела боль, пыталась не поддаваться ощущению тошноты и думала.
Куда они меня тащат, в кабак – сомнительно, у меня такой вид, что даже матрос предложил свое общество больше из жалости. На органы? Исключено. Рабства здесь нет, а стражники слишком открыто декларируют мое похищение. Что тогда, на кого, как они выяснили, я похожа, и чем мне это сходство-счастье грозит?
Пока у меня нет шанса сбежать. Или есть? В этом мире существует магия? Что с магией у меня? Попробую – абра-швабра-кадабра?..
Я висела вниз головой, животом на крупе, и каждый шаг лошади отдавался резью в пустом желудке. Боль в руке постепенно уменьшалась и наконец осталась тупой и ненавязчивой. Перед глазами проплывала местами влажная после дождя, местами подсохшая глина – или не глина, а дерьмо, один раз я в свете луны различила блеск – монетка!
– Лежи тихо! – стражник несильно шлепнул меня по спине. – Голодная, небось?
– Угу, – согласилась я, но мне ничего не перепало. Зато буквально минуты через две лошади остановились, раздался стук, потом скрип открывающейся двери, и меня стащили, поставили на ноги перед заросшим бородой высоким мужиком.
– Забирай, – предложил Лику. – Не знаю кто, на улице поймали.
Мужик посмотрел на меня, наклонил голову, приподнял ручищей мой подбородок и изучил мое лицо. Я следила за его реакцией – что будет? Заберет или выкинет?
– Страшная, как вся моя жизнь, – заключил он, – тощая как тарань, грязная как свинья. Смотреть и то противно. Но вроде похожа.
– Раз похожа, то чего уставился? – рыкнул второй стражник. – Запиши: Орсен и Лику.
– А! – воскликнул мужик, но стражники уже развернулись и поехали обратно. – Как я запишу, я неграмотный. Девка, запомнила, кто тебя привез? Сейчас брата Луи сыщем, он запишет…
Брат Луи вселил в меня надежду. Монастырь – это хорошо, это просто замечательно. С оговорками, и все же – лучше в монастыре, чем за его пределами, с учетом эпохи. В монастыре точно кормят.
– Голодная? – спросил мужик, подталкивая меня к двери. – Сейчас накормим. Вымыть бы тебя еще, воняешь, но это как брат Луи скажет. Пошли, пошли. Как звать тебя? Ты что, немая?
Он остановился на пороге, а мне показалось, что моя «немота» его озадачила. Продолжать подыгрывать его догадке или открыть рот?
– Ладно, иди, пусть святой брат разбирается, – решил мужик. – Если ты не немая, то я Арман. Вон туда.
Из темного узенького коридорчика Арман вытолкнул меня в маленькую душную комнатку размером чуть больше ванной в обычной квартире. Возле одной стены была деревянная лавка, покрытая тканью, возле другой – крохотный столик, и за ним сидел старенький подслеповатый монах. При виде меня он поднял голову, кивнул и выжидающе посмотрел на Армана.
– Э-э… на улице поймали, а кто поймал – запамятовал, – признался тот. – Девка, кто тебя привез?
– А я не помню, – мстительно сказала я, забыв, что не решила, что делать с моей немотой.
– Гляди, святой брат, она не немая, – удивился Арман. – Тебя как звать?
– Эдме, – пожала плечами я. Это все, что мне о себе известно, дальше хоть подвешивайте на дыбу.
– Эдме… а дальше? – ласково спросил монах. – Покровительница, надо же, Эдме… – Он развел руки, и пламя свечи подмигнуло. – Сколько лет тебе, Эдме?
Отличный вопрос. Прости, брат, понятия не имею.
– Она дурная, что ли? – нахмурился монах. – Эдме, а ну-ка, что у меня в руке?
Шарик. Монах показывал мне прозрачный синеватый каменный шарик, который сам по себе менял цвет, переливался, вспыхивал, и у меня против воли расширились глаза – я даже в прежней жизни… – прежней? Надо привыкать! – восхитилась бы подобным чудом, но монах моего восторга не оценил.
– Забирай ее, – он спрятал шарик под одежду и устало махнул рукой. – Как есть дурная. Но не на улицу же ее, она, вестимо, и дома своего не найдет. Оставь пока среди прочих, потом я ее сестре Клотильде отдам. Пусть в скорбном доме прибирается, там ей ума хватит. Только покорми ее и посмотри, во что переодеть, а то страсть такую в святую обитель вести негоже.
А для меня неплохо все складывается, подумала я, приседая перед монахом в робком книксене. Прибираться в скорбном доме, что бы это ни значило, лучше, чем делать то же самое в кабаке. Монах занялся писаниной в книге, которая перед ним лежала, а Арман развернул меня к выходу.
– Эдме, – повторил он, – ну надо же.
Что ты ко мне привязался?
В этой обители полно преимуществ: тихо, не воняет, даже наоборот – пахнет приятно и аппетитно. Во главе – или хотя бы условно во главе – вменяемый спокойный старичок, который не собирается поправлять свое положение за мой счет. Мы снова шли по узкому каменному коридорчику, и здоровяку Арману с его габаритами было тесно.
– А! Накормить тебя святой брат велел, – бормотал Арман. Он и сам не блистал умом, бедолага. – Ты голодная. Да? – Я кивнула. – Ну ладно… давай-ка сначала сюда, девка. Э-э… Эдме. Ну надо же.
Что тебе в моем имени, заскрипела я зубами и вытянула шею, всматриваясь, куда он меня привел. Снова небольшое низкое помещение, темное, влажное, душное, с тремя огромными бочками…
– Лезь, – скомандовал Арман. Сам он не заходил и даже не заглядывал внутрь. – А я пришлю кого, чтобы тебе одежу дали.
Да это баня, осенило меня, и я влетела в комнатку, не дожидаясь тычка. Арман закрыл дверь и ушел, а я быстро начала раздеваться.
Все, кто встретился мне – Лили, Марибель, повариха, хозяйка трактира, разгульные девки, женщина на улице – одеты были примерно так же, как и я: грубая юбка, рубаха и что-то напоминающее не то лиф, не то жилет на шнуровке. Может, мне не передалась моторика тела Эдме, а может, эта поросюха не снимала одежду годами, и пришлось повозиться: тонкие полоски кожи на лифе почти срослись, грубыми пальцами справиться с ними не выходило. Я подошла ближе к единственному источнику света – трем свечкам на узком столике, и упрямо принялась избавляться от жилетки. Когда терпение было уже практически на исходе, самый капризный узел поддался, и я ускорилась. Оттого что в монастыре не несло дерьмом и гнилью, мне стало казаться, что сама я воняю немилосердно, и сработала психосоматика – я начала чесаться вся, с ног до головы.
Нетерпение подгоняло. Пусть вода здесь не первой свежести, пусть в ней мылся с десяток таких голодранок как я, пусть в этих бочках давно завелась жизнь и с радостью набросится на меня, но хотя бы смыть с себя кабацкое дерьмо – я видела, чем Эдме приходилось заниматься. И это я еще ничего о себе не знаю…
Наконец упала к моим ногам и юбка, я сорвала с себя рубаху и изучила новое тело.
Синяки повсюду, но оставлены побоями и моей собственной неловкостью, а не насилием; кожа и кости, но это понятно; волосы спутаны, ноги… наверное, я никогда в жизни не знала обуви. Отпнув грязную одежду, я в чем мать родила подошла к бочкам и заглянула в них, оценив на глаз загаженность воды, и чем можно помыться, ведь мыла нет?..
На скамеечке, стоявшей в углу, я нашла нечто, похожее на залитую водой золу в горшочке. Я сунула руку в бочки по очереди – вода порядком остывшая, но не настолько паршивая, как я могла ожидать. Сперва ополоснуться в самой мутной воде, потом в более чистой и после – в последней бочке, в которой, похоже, никто не до меня и не мылся, и это не самый мудрый план с точки зрения гигиены, допустим. Я подтащила к бочке с грязной водой шаткую скамеечку, осторожно поставила на бортик горшок с золой и, стараясь его не зацепить, влезла в бочку сама.
Вода оказалась холоднее, чем мне показалось, и чище, чем я подумала. Бочка пригодилась кому-то от силы пару раз. К черту брезгливость, выбор у меня существует такой: или я пытаюсь отмыться, пока есть возможность, или корчу из себя принцессу крови; приходит Арман, доносит о моих выкрутасах монаху, и тот приказывает выкинуть меня вон. Не стоит будить лихо, пока оно тихо спит и благодушно ко мне настроено.
Зола, или что это было, отлично мылилось и очень приятно пахло. Вода пошла темной пеной, я намыливала тело и волосы, окуналась, смывая с себя все, и намыливалась снова. После четырех ныряний я решила, что можно перейти ко второму этапу, и перебралась в соседнюю бочку, оставив на полу щедрые пенные лужи.
Когда я плескалась в третьей бочке, радостно выдыхая и предпочитая не думать, что я могла подхватить, пришла монашка. Я вынырнула, ойкнула, но монашка не повернула ко мне головы, сдвинула в сторону свечи, положила на столик одежду и тряпку и ушла. На еду, святая сестра, пожлобились?
Процесс омовения был похож на тот, что существовал в знакомой мне истории, но с отличиями. Не было ни простыней, в которые можно завернуться во время мытья и после, ни хоть какого обогрева помещений. Но, подумала я, выбираясь из бочки и от души прыгая среди луж, чтобы не замерзнуть, мне могло повезти куда меньше, я могла очутиться не среди горожан, а среди аристократии, которую так любили превозносить в кино и книгах, забывая, что образ жизни сильных мира этих эпох был далек от образца подражания. В то время как «средний класс» хоть сколько-то заботился о себе, дворянство деградировало с таким рвением, словно поставило это целью.
Тряпка, может, имела иное предназначение, но я кое-как замотала в нее волосы и закрутила тюрбан на голове. Одежду мне принесли очень простую – юбка, рубаха, лиф. Нижнего белья не существовало, обувь или посчитали для меня роскошью, или не нашли. Наряд был поношенный, но относительно чистый, что навело меня на скверную мысль – кто носил его до меня и почему перестал, может, умер, и если да, то от чего и насколько это заразно? Впрочем… к черту.
Конечно, все было великовато, но превосходно по сравнению с тем, что я носила до мытья. Еще не человек, уже не никчемный кусок дерьма. Жить можно. Я скинула с головы тряпку, пальцами расчесала волосы – зола сработала как салонный бальзам, колтуны распадались сами собой, – заплела косу и осторожно открыла дверь.
Никого. По обе стороны коридора никого, обо мне все забыли?
Я слышала приглушенные голоса – молитвы или песнопения, и благоразумно не пошла в ту сторону, опасаясь, что случайно нарушу какой-то запрет. Я потянула носом – пахнет едой? – желудок уже резало довольно сильно, игнорировать боль не получалось. Эдме всегда так жила и радовалась, когда перепадала черствая краюха хлеба? Как часто ей вообще выпадало поесть?
Я остановилась напротив деревянной двери и постучала. Если там никого нет, пойду дальше, попрошу отвести меня к сестре Клотильде – брат Луи собирался сплавить меня именно ей.
Ответа не было, я пожала плечами, потерла, морщась, живот и, слегка скривившись, пошла дальше по коридору, как вдруг открылась дверь – не та, в которую я стучала, и меня с ног до головы окатила презрением монашка. Одежду мне приносила другая сестра, и до меня дошло, что я нахожусь в женском монастыре.
– Здравствуйте, сестра, – улыбнулась я, – я ищу сестру Клотильду. Брат Луи…
Оплеуха была не болезненной, но обидной. Человеколюбие не входило в число добродетелей местных служителей культа. Я сверкнула глазами, рука монашки дернулась, но на этот раз она сдержалась.
– Дерзкая какая, непочтительная, – прошипела она. – Обращайся ко мне «благочестивая мать» и глаза держи долу! Поняла?
Я кивнула. Похоже, лупить меня здесь будут все, кто дотянется, и при попытке бунта с моей стороны легче мне точно не станет.
– Пойдем.
Я уставилась в гладкий каменный пол монастыря и послушно пошла за монахиней. Справа открылась дверь, вышла юбка – я подняла голову, оценила мощную, как гренадер, женщину с ночным горшком в руках. При вида монахини женщина растеклась в приторной улыбке.
– Благословите, благочестивая мать!
Монашка небрежно махнула рукой в сторону женщины и посмотрела на меня. Значит, благословлять человека с горшком в руках – норма жизни, а за неуместное слово сразу по морде, приятный мир, что говорить. Взгляд монахини был такой суровый, что я попятилась в приоткрытую дверь.
– Куда? – осадила меня благочестивая мать. – Отребью тут не место! За мной иди!
И, думала я, теперь уже глазея по сторонам открыто, на кой черт вам здесь отребье, в частности я? Меня похитили и насильно удерживают – зачем, что за сходство, о котором говорили стражники и Арман, в чем мое счастье – в борделе? Очень странно, если к борделю имеет отношение монастырь. Тогда – принесут в жертву?
– Ну, что встала? – спросила благочестивая мать и указала мне на очередную дверь. – Заходи. Тут заночуешь.
Я пожала плечами и толкнула дверь. Помещение напомнило тюремную камеру – узкие лежаки вдоль стен, четыре женщины разного возраста, но все-таки молодые. Монахиня с силой захлопнула за мной дверь – я успела отпрыгнуть и подумать, что сейчас меня опять будут бить.
– Эдме! – закричала полулежавшая на лавке девица и вскочила. – Надо же, и тебя привезли! Вот глупая, – повернулась она к остальным, – совсем скорбная. Даже меня не узнает.
– И куда ее такую? – проворчала полная женщина – а нет, кажется, не полная, просто беременная. – Зачем они скорбную-то взяли?
– Похожа, может? – заметила самая старшая, посмотрела на меня, улыбнулась – люди тут умеют улыбаться, куда катится мир! – и полезла за пазуху. – Тощая какая, голодная, наверное. Кушать хочешь? Держи, – и она протянула мне кусок хлеба.
Да, если у меня и были сомнения в собственной умственной полноценности, то сейчас они укрепились донельзя. Я с жадностью схватила краюху, как оголодавший зверек, и так же жадно, давясь, принялась отщипывать от нее куски и засовывать в рот. Хлеб был несоленый, безвкусный, но мне казался пищей богов.
– Она добрая, безропотная, – рассказывала знакомая со мной прежней девица. – Работящая. Мать ее такая же была… Эдме лет десять было, как Марлен пьяный матрос за пролитую выпивку зарезал. Ну, госпожа Трише и оставила ее у себя, – невнятно тараторила девица, но мне информации хватало. – А куда дите? Не на улицу же выкидывать, все живая душа! Госпожа Трише ее кормила, а как Эдме подросла, сама зарабатывать стала. Она тихая, безответная, у нее то деньги, то еду отберут. Я сколько раз девкам космы трепала – мол, сироту забижаете, Покровительница благости лишит. А им что?
Женщины кивали и посматривали на меня. Я доела хлеб, и надо признать, он встал у меня комом в горле, но хотя бы перестал так сильно болеть желудок.
– Спасибо, госпожа, – произнесла я, и накормившая меня женщина засмеялась.
– Дите ведь совсем? – спросила она у моей знакомой. – Отпустят ее.
Я насторожилась.
– Да не дите, ей девятнадцать уже, – отмахнулась девица. – Но отпустят, какая из нее принцесса. Дохлая, неказистая, не поверит никто, и правда что как ребенок на вид, еще и дурочка.
– А из нас какая принцесса? – захохотала молчавшая до сих пор четвертая женщина. – Особенно из тебя, Соланж, с твоим-то пузом! А ты, Изабо, уже и забыла, как мужик-то выглядит, корова старая! Зато ты, Габи, наощупь половину королевства отличишь!
– Да-да, Этьена, мы все знаем, как ты мечтаешь надеть чужую корону, – протянула Габи так язвительно и злобно, что даже мне сделалось не по себе. – Учти, тронешь Эдме, мечтать будешь только о том, чтобы сдохнуть быстро и безболезненно. Поняла? – И она подала мне руку. – Иди сюда, Эдме, не бойся. Этьена баба умная, она меня злить не будет, правда, Этьена? Ей еще жизнь дорога.
Габи осторожно потянула меня за рукав, я подошла, и мысли мои были немного паническими. Какая принцесса? Ладно бы из меня, но Этьена права – из нас пятерых? Отребье, как верно заметила благочестивая мать, не ловят на улице, чтобы выдать за члена королевской семьи, и я машинально оглянулась на дверь.
– Ложись со мной, – грустно сказала Габи, – все равно не сбежишь. Все здесь заперто. Тебя отпустят, Эдме, не бойся. Ложись и спокойно спи.
Я села на лавку, позволила Габи уложить себя рядом с ней. Прожженая кабацкая девка обращалась со мной бережно, как с младшей сестрой, и это была не показуха, не попытка подмазаться, да и к кому? Я пристроила голову на подобии подушки, отметив, что Габи старается лечь так, чтобы мне было удобно на узком ложе.
Я не сбегу, но меня отпустят, поэтому мне нечего бояться. Если только…
– Этьена, я тебя предупредила, – громко сказала Габи. Кто-то невесело фыркнул, и Изабо потушила единственную свечу.
Глава 4
– Глупости, никто не ест людей.
– Тогда куда они все пропадают?
Я думала, что сна мне не видать, но, может, из-за того, что лежала неподвижно, боясь потревожить Габи, я заснула и спала на удивление крепко. Но я не удивилась, очнувшись черт знает где и услышав странные разговоры.
– А кто знает, куда они пропадают, Изабо? – Габи давно проснулась, я лежала на лавке одна, заботливо прикрытая то ли чьей-то юбкой, то ли куском ткани… – А тебе, Этьена, чего не сидится в Комстейне, а?
Я лежала с закрытыми глазами и упорно делала вид, что сплю. Что значит – никто не ест людей?
– Что я тут вижу? Работу с утра до ночи? – хрипло рассмеялась-простонала Этьена.
– В Астри, конечно, ты будешь на перине лежать, как госпожа, – ехидно согласилась с ней Габи, а я замерла. Астри? – Долго нас держать не будут, сегодня-завтра придут, посмотрят и вышвырнут. Соланж, ты ведь уже раз попадалась?
– Да такая же пузатая ходила, а Фелис уже пятый год идет… Они меня ищут, наверное, – вздохнула Соланж. – Рене опять меня побьет. Чего доброго, решит, что и этот ребенок нагулянный.
– Вот и выходи замуж, Этьена, особенно за чудовище! Одними побоями не отделаешься! – веселилась Габи, но особой радости в ее голосе я не слышала.
Астри, Астри… В Астри собирались бежать рабы. Если попробовать построить логическую цепочку: они подгадали время побега, они знали, что ловят девиц, чтобы отправить их в Астри – раб в Астри станет свободным, а девушек там съедят. Съест чудовище – впрочем, это как раз бабьи сказки, а еще принцесса, при чем тут принцесса, почему на нее кто-то должен быть похож?
Самое очевидное: отправить должны принцессу, но принцесс на всех чудовищ не напасешься, и поедет похожая бесправная девка с улицы, ее не жалко, если что. Если – что? Если ее съедят. Я закатила глаза под сомкнутыми веками. Годится для детской книжки. Достроим версию: рабы ждут, пока в Астри отправится караван, посольство, что угодно. С охраняемым караваном шансов добраться до цели больше, но, конечно же, не рабу.
Глупо. С моей точки зрения, кто знает, что там на самом деле.
Дверь открылась. Я приоткрыла глаз – я не видела дверной проем, но могла понаблюдать за реакцией женщин.
– Ты и ты! – гаркнула вчерашняя благочестивая мать. – Вон отсюда! А ты – собирайся, и девку подними. Она вообще живая?
На меня что-то свалилось, к счастью, не тяжелое, какие-то тряпки, и я сочла нужным дернуться.
– Что стоишь, кому ты нужна со своим брюхом? Проваливай, и ты, бесстыжая, тоже вон! А вы собирайтесь!
Благочестивая мать с таким грохотом захлопнула дверь, что притворяться спящей я уже не могла, к тому же благодетельная монашка продолжала драть глотку в комнатах по соседству.
Я приподнялась, Габи присела рядом со мной и обняла за плечи.
– Не бойся, Эдме. Я подожду тебя за стенами монастыря, – пообещала она. – Пойдем домой, госпожа Трише нас накормит. Вон ты какая стала чистенькая, – улыбнулась Габи. Я кивнула: дурочка, я дурочка. Нет, кто бы мог подумать, что идиотская максима «дурой жить легче» в кои-то веки окажется самой работающей?
– Долго вас ждать? – завопила благочестивая мать на весь коридор, и Габи поднялась. Соланж тоже, они вышли, прикрыв дверь, и мы остались втроем: я, Изабо и Этьена.
Я села на лавке. Этьена подскочила ко мне, схватила тряпки – похоже, одежда, и неплохая, угрожающе сунула мне под нос сжатый кулак. Иди к чертовой матери, дура, последнее, что я намерена делать, это воевать с тобой за тряпье. Но я недооценила Изабо: она молча подошла, выдернула у Этьены часть вещей, а как только та попыталась огрызнуться, схватила ее за волосы, сильно дернула вниз, вверх и отшвырнула визжавшую Этьену в угол комнатушки.
Кажется, меня еще мало били – в самом прямом и положительном смысле, и Габи права, надо выбираться отсюда и бежать под крылышко госпожи Трише. При всех ее отталкивающих манерах и привычке унижать каждого, кто не успел напиться до полусмерти, я там прожила девять лет, уцелела и не сдохла ни от голода, ни от побоев. «От добра добра не ищут» – еще одна дурная максима, но это на взгляд человека эпохи сытого гуманизма.
Драки не случилось – не в последнюю очередь, видимо, потому, что монашки бы не церемонились. Битая уличная девка и баба все равно сгодятся для цели, ради которой нас сюда приволокли.
– А ты что? – окрысилась на меня Этьена. – Сидишь сиднем, дурная! Так и будешь в тряпье?
– Это хорошее платье, – прохныкала я, попытавшись пустить слезу, но не вышло. Главное не переиграть. – Не отдам.
Этьена плюнула и продолжила наряжаться, я наблюдала за процедурой с интересом. Женщины разоблачились донага, друг друга не стесняясь, а я могла оценить, как выглядит одежда если не принцессы, то по крайней мере не нищенки.
Длинная белая – относительно, отдающая желтизной – рубаха, чулки, которые подвязывались под коленом; корсет, и обе женщины были вынуждены обратиться друг к другу за помощью, потому что альтернативой была только никчемная я; сверху нечто вроде короткого платья с короткими же рукавами, из-под которого торчала рубаха; длинная юбка и наконец куртка в цвет юбки.
Все лишнее летело ко мне – я механически складывала, но то Изабо, то Этьена подходили и забирали у меня рубаху или юбку. Я недоумевала, потому что на вид и по размеру все было абсолютно одинаковое, да и обе женщины становились похожи как близнецы. Потом я подумала, что мне влетит от госпожи Трише за оставленное платье, но не идти же искать его по всему монастырю?
Новую обувь нам никто не принес, из чего я заключила, что туфли стоят намного дороже одежды. Этьена и Изабо уселись в противоположных концах комнатушки и гипнотизировали одна другую колкими взглядами. Не дергают патлы друг другу, а особенно мне, и на том спасибо.
– Хоть бы поесть дали, – пробурчала Этьена. Изабо криво ухмыльнулась.
Ждали мы долго. Я затруднялась сказать, сколько времени прошло, из коридора доносились короткие команды и женские голоса, часто возмущенные, солнечный луч сперва зажегся на углу зарешеченного окна, затем переполз на стену, и за нами все же явились.
– Пошли! – приказала монашка. – А ты что сидишь? Почему не переодета?
– Она блажная, благочестивая мать, – низко склонив голову, пояснила Изабо. – Дурочка.
– Вчера-то такой дурочкой не была, – проворчала монашка, но, как мне показалось, слова Изабо ей многое прояснили. – Пошла, пошла! Натащили в обитель всякую шваль!
Она грубо толкнула меня в плечо. Я вывалилась в коридор – метрах в десяти была распахнута дверь и играло сумасшедшее солнце. Первое, что я услышала, как только ступила во внутренний двор и заморгала от яркого света, был недовольный девичий визг:
– Луиза, посмотри! Это отребье! Как они посмели выгнать уличных девок сюда, ко мне?
– Покровительница вам уши… надерет, – откликнулась уже знакомая мне женщина – та самая, которая испросила благословение с горшком в руке. – Ваша светлость, стояли бы вы тихо!
– Они заставили меня надеть вот это! – завопила девица так, что на нее стали оборачиваться. – Обноски какой-то прислуги!
– Стойте же смирно! – одергивала служанка свою истеричную госпожу, а я обратила внимание, что и правда – мы все здесь были очень и очень похожи.
Если не всматриваться, конечно, но – да, как матрешки, мал мала меньше, одинаково одеты, смахивает на опознание, и будет здорово, если тот, кто должен среди нас узнать преступницу, не ошибется. Впрочем, чушь, в эти времена изобличали намного проще – либо под пытками, либо как повезет.
– Ваша светлость! Его высокопреосвященство! – в ужасе заорала служанка, и крикливая аристократочка замолчала. Зато я – стоя у стены, потому что меня вытолкали и сразу обо мне благополучно забыли – услышала другой любопытный разговор.
– Что тут делает маркиза де Фрели? – хохотнул стражник. – Ее отец приближен к трону.
– Ему вчера отрубили голову, Банмаро, – отозвался другой. – Слишком близко подошел, дышал в затылок, его величеству сие не понравилось. Ну, по крайней мере, никто не скажет, что его высочеству подсунули безродную девку.
Самой безродной здесь была я. Монашки выстроили женщин в ряд – маркиза де Фрели начала визжать, и я убедилась, что благочестивая мать не делает разницы между нищенкой и дворянкой: по физиономии маркизе прилетело точно так же, как и мне, я порадовалась равноправию хотя бы в этом. Монахи толпились в углу двора, стражники подпирали стены. Я оказалась предоставлена сама себе, потому что еще не настолько спятила, чтобы добровольно лезть в тот рядок из обреченных на нечто, мне не понятное.
Двадцать три… двадцать четыре женщины, я двадцать пятая, и меня, может, никто не хватится. Монахи забурлили, выпустили из плена невысокого полненького дедульку в ярко-красном одеянии, и он не торопясь пошел вдоль строя женщин, сопровождаемый монахами. Несмотря на целибат, сверкающие тонзурами монахи осматривали женщин весьма плотоядно.
Благочестивая мать что-то подобострастно говорила кардиналу – ведь это кардинал, подумала я. Его высокопреосвященство лениво кивал и делал руками неразборчивые пассы – их прекрасно интерпретировали монахи, выдергивали женщин из ряда и передавали монашкам. Я понадеялась, что пленниц отпускают, а не сжигают как ведьм – все может быть.
– А ты что? – раздалось над моим ухом, и я вздрогнула и подняла голову. Стражник – как я могла судить по его алой перевязи, «гвардеец кардинала» – смотрел на меня, скривив губы, и словно решал, что со мной делать.
Я раскорячилась в книксене. Требования этикета, таковы они здесь были или нет, дали мне пару секунд на обдумывание.
Мое платье отличалось от одежды остальных женщин – было гораздо проще, и стражник не мог определиться, выкинуть меня в коридор монастыря или пинком отправить в ряд. В пользу того, что мне нечего делать на смотре, говорили мой рост и то, что я никак не тянула на девицу на выданье, несмотря на мои девятнадцать лет. Я еще раз присела.
– Добрый господин, меня прислали убираться, – пискнула я, вспомнив, что мне собирался вчера поручить брат Луи.
– Ну так убирайся, – проворчал стражник. Я с готовностью дернулась в сторону темного провала двери, стражник схватил меня за шиворот и переставил обратно. – Не при его высокопреосвященстве, дурочка! – беззлобно прикрикнул он.
За спиной стражника чах кустик. Растение было обречено в любом случае, поэтому я подошла и стала обламывать прутики. Какие-то оказались совсем сухими, какие-то еще цеплялись за жизнь, и я их пощадила. Веничек вышел у меня лысоват, но для демонстрации намерений хватит; когда я уже сжимала в руке штук пятнадцать прутиков, карающая длань до меня дотянулась.
– Ах вот она! – каркнула благочестивая мать, и меня вместе с прутиками проволокли за шкирку по всему дворику и воткнули на свободное место в ряду. Надо сказать, ряды поредели… не больше двенадцати женщин, и Этьена тут, а вот Изабо уже на свободе. – Стой здесь, шелудивая, да глаза держи долу, ну!
Жаль, что я не успела полностью отыграть блаженную дурочку перед его высокопреосвященством – благочестивая мать дала мне подзатыльник, чтобы не смела пялиться на кардинала. Я пыталась собрать в пересохшем рту слюну и нарочно дергалась, как в нервном тике, умышленно пару раз задела маркизу, но при кардинале орать она, к моему великому сожалению, не осмелилась.
– Вот эта, – услышала я и рассмотрела пыльную сутану. – Ее зовут Эдме, святейший отец.
– Эдме? – протянул кардинал. На шее у него висел меняющий цвет камень-шарик – такой же, только гораздо меньше, показывал мне брат Луи. – Эдмонда. И это все? А ну-ка выйди.
Проклиная все на свете, я выступила вперед. Слюна не набралась, поэтому я просто идиотски заулыбалась, зажмурившись, благо солнце светило мне прямо в глаза. Что всем не дает покоя мое имя?
– Очень похожа, святейший из святейших, – продолжал брат Луи, – но милостью Покровительницы умом слаба. Что это у тебя, Эдме?
– Веничек, – честно ответила я нарочито детским голоском. Нет, переигрываю, но и они тут не светила психиатрии.
– Веночек? – переспросил брат Луи и, сложив почтительно руки, обратился к кардиналу: – Видите, святейший отец? Но выгонять ее из стен обители немилосердно, я приказал ее к сестре Клотильде отправить. А она, глупая, сюда пришла со всеми.
Пользуясь тем, что мне после этих слов простили бы что угодно, я с гримасой покосилась на благочестивую мать. Выкуси, мол, и выведи меня с этого отбора черт поймешь чьих невест. Брат Луи опять повернулся ко мне.
