Текст книги "Рассказы"

Автор книги: Дана Посадская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 6 страниц)

РАЗБИТОЕ ЗЕРКАЛО

Этой ночью я была не в себе. Сперва карлик в пенсне и старинном, густо напудренном парике, подобострастно кланяясь, вырезал моё сердце и заспиртовал в голубом сосуде, который унёс, пятясь и прижимая к груди это сокровище. Затем два графа с ослепительно белыми лицами и в чёрных плащах с багровой подкладкой, выпили всю мою кровь. Я стала иссохшей и невесомой, как паутина… Потом появилась чёрная дева в монашеском суровом одеянии и с чётками из маленьких жемчужных черепов. Она вела в поводу вороного коня, увенчанного траурным плюмажем. И, наконец, я оказалась, – не спрашивайте, как, – в глухом лесу, на берегу иссиня-чёрной реки. Мне казалось, что херувимы из адского пекла беззвучно парят над моей головой, роняя на мёрзлую землю и в густую чернильную воду лепестки алых роз и горящих тигровых лилий…

Но, быть может… скорее всего… ничего подобного не было. Только тяжёлые сны на раскалённой подушке под потолком, давящим так, что вот-вот затрещат хрупкие кости. Или было нечто совсем иное, что я не могу ни вспомнить, ни выразить словами…

Не пугайтесь, всё это просто болезненный бред, гирлянда безумных ночных видений. В эту ночь я была воистину безумна – безумна и пьяна.

Поднимаю бокал в вашу честь, леди Ночь. Гремучая смесь – адский коктейль из темноты, пустоты, одиночества, украшенный тонкой долькой луны. Да, и ещё – жгучая щепотка тёмной животной ярости.

Но к реке я всё же пришла, это было вполне реально. Возможно, во сне. Я часто хожу во сне. Босиком. Я из тех, кто всю жизнь идёт босиком по лезвию незримого ножа. Те, у кого больше упорства и ловкости, падают в бездну, дойдя до острия. Остальные срываются на полпути – или истекают кровью от ран на ногах.

Кровь… Признаю, в эту ночь она слишком сильно занимала мои безумные мысли. Но всему виной те два обольстительных графа у моей постели; даже если они – лишь извращённый сон. У одного были волчьи глаза и пепельно-серые крылья, как у летучей мыши; губы второго казались на ощупь холодными и гладкими, словно старинный тяжёлый шёлк, едва уловимо пахнущий тленом…

Вокруг меня был лес, покрытый непроглядной липкой темнотой, точно тающим снегом. Только река ярко блестела где-то внизу, как открытая чёрная рана. Ветер, налетая, чертил на слепой студенистой глади иероглифы и каббалистические знаки. Ледяной ядовитый туман поднимался от этой распоротой вены окаменевшего леса.

Я вдруг представила, как я бессильно и неизбежно скольжу, срываюсь и падаю вниз, покорная чьей-то безжалостной воле. Вода принимает меня и сочится сквозь моё тело, как будто оно слеплено из белого песка. Я пытаюсь вырваться, цепляюсь рукой за незримые путы подводного течения; но они обвивают меня, лишают воли к сопротивлению; тело моё растворяется в холоде и исчезает; смертоносная чёрная влага реки заполняет мои опустевшие лёгкие; ледяная игла зашивает мне веки; и вот уже нет ничего – ни реки, ни леса, ни жизни, – только дно – каменистое, жёсткое, как саркофаг…

Нет, ничего этого не было… Я всё так же стояла у самого берега, – застыв, остекленев, не понимая, откуда явились эти незваные образы.

Я не хочу умирать. Я хочу жить. Я жажду пройти босиком по лезвию ножа до противоположного берега реки, окропив её ледяную гладь жгучими каплями собственной крови. А вовсе не покоиться там, на дне, цепенея и покрываясь гниющим саваном из водорослей.

Но тогда что всё это значит?

Мне захотелось раздеться. Одежда душила, точно я была диким животным, волком, на которого ради жестокой забавы нацепили человеческие тряпки.

Я сорвала с себя всё, содрала ногтями, словно коросту, и отшвырнула куда-то вниз, в темноту, как будто на дно огромного мрачного шкафа.

Стало холодно – дико, почти до боли. Холод огрел меня по спине и плечам, будто плеть с ледяными железными крючьями. Затем скорпионом проскользнул между ног, внутрь, и там пополз по животу – выше – к груди – кусая оголённые нити нервов и превращая горячую алую влагу артерий в ледяное студенистое желе грязно-лилового цвета. Что же будет, когда он достигнет сердца? Ах, да – сердце вырезал карлик с седыми буклями и унёс в пузатой тяжёлой колбе… Или всё-таки это было во сне?..

Шаги раскрошили чёрный остов ночной тишины. Мохнатые деревья расступились, точно громоздкий занавес, и на сцену, не освещённую ни единым прожектором, вышел он. Я едва различала лицо и фигуру, но тут же узнала. Он. Без всяких сомнений. Кто же ещё.

Я резко обернулась и замерла, вскинув голову, словно моя нагота была непроницаемым сияющим щитом. Мне почему-то больше не было холодно.

– Эва, – сказал, – что ты тут делаешь?

– А ты?

Он ничего не ответил. Вместо этого он воскликнул:

– Оденься сейчас же! Сумасшедшая! Ты заболеешь! Тут дьявольский холод!

Я только покачала головой и отрешённо опустилась на траву, покрытую инеем. Он встал на колени рядом со мной и смотрел на меня, словно в первый раз. Впрочем, вот так, обнажённой, точно с содранной кожей, он действительно видел меня впервые.

И я – я смотрела ему неотрывно в лицо, не узнавая. Что-то творилось… Я вдруг поняла (как будто игла вонзилась в моё сознание), что он на кого-то похож. Не чертами, нет; но лихорадочным блеском тёмных ожесточённых глаз, недобрым изгибом тонких капризных губ; и тем, как его беспокойные руки трепетали, как будто играя на невидимой флейте.

Я напружинилась и пожирала его глазами. Я должна была это понять. На кого он похож? На кого? Я ощущала, что в этом – ключ ко всему: и к седовласому грустному карлику, и к деве в чёрном монашеском платье, и к ослепительным демонам, пившим алый нектар из моих иссыхающих вен… И к этому лесу, к этой реке, где мы встретились, – точно две куклы, которых ребёнок, бездумно играя, сшибает белыми пластмассовыми лбами.

– Эва, – сказал он, словно заклиная.

Я подняла онемевшие пальцы и невольно коснулась его призывно разомкнутых губ. Губ, сохранивших вкус моего короткого имени, густо пахнущего древностью и душными садами Междуречья, где мудрые змеи с рубиновыми полными тоски глазами скользят по ветвям, между перламутровых сверкающих плодов…

– Адам, – прошептала я.

– Меня зовут не Адам. Ты же знаешь.

– Я знаю.

Но он был моим Адамом, а я была Евой, бесстыдной и обнажённой. А змеем была та река, что горела в ночи антрацитом, река искушавшая, звавшая и обещавшая…

– Эва, – сказал он. – Послушай. Так не может больше продолжаться. Я люблю тебя.

Я молчала. Молчало всё моё тело в цепях речного мрака и холода. Молчала река, молчали деревья, стоявшие вокруг, точно виселицы. Мы поднялись и молча стояли друг против друга. Я – обнажённая, бледная, полупрозрачная. Он – тёмный, одетый, почти растворённый во тьме. Только лицо и безумно взлетавшие руки тускло мерцали.

– Я люблю тебя, Эва, – повторил он. – Нет, не так. Эва, пойми, это бесконечно больше, чем любовь. Ты одна в этом мире можешь меня понять, и лишь я один понимаю тебя. Все вокруг – чужие, другие, далёкие. Только мы с тобой одной крови. Нас обоих призвала эта ночь, пока остальные спят, словно мёртвые, даже не зная, что есть этот лес, эта река, эта ночь. Мы одинокие волки, Эва, любимая, но даже одинокому волку нужна пара. И я знаю, ты – моя пара, моя половина, моё повторение. – Он затих. Его руки грели мои – окоченевшие и напряжённые, точно два оточенных остро клинка…

Я молчала. Молчала громада чёрного леса, молчала река, чёрным шлейфом скользившая между берегов.

Я молчала, и это молчание грозило упасть между нами, как гильотина.

– Может быть, всё же тебе одеться? – спросил он тревожно. – Ты вся ледяная.

– Нет. Мне не холодно.

– Это невозможно.

– Возможно. Ты знаешь, этой ночью два графа выпили всю мою кровь, до последней капли. А карлик в лиловом камзоле забрал моё сердце. Оно было чёрное, абсолютно чёрное, как будто сгорело уже много лет назад… Теперь у меня нет ни крови, ни сердца. Я не могу чувствовать холод и не могу любить, Адам.

– Меня зовут не Адам.

– Я знаю. Но я тоже, наверное, уже не Эва. У Эвы было сердце и кровь, а во мне одна пустота и холод. Один граф был в чёрном цилиндре, он целовал меня в шею, а другой чертил на моей груди тайные знаки. Ты видишь?

– Ты сумасшедшая, Эва. Но и я тоже. Мы оба сумасшедшие. Мы оба хотим ускользнуть из этого мира, и разрушаем себя. Мы отщепенцы, мы – ошибка в плане мироздания. Если бы не ты, я давно бы покончил со всем этим адом. Одному это просто не вынести. Ты просто не знаешь… ты ещё так молода… Но мы не одни, нас двое, двое безумцев, двое беглецов из темницы реальности.

– Нет, – ответила я, – Ты ошибаешься. Ты не безумен. Я – да, а ты – нет. Ты всё перепутал.

– О чём ты?

Его лицо искажалось, как это бывает во сне. И моё, наверное, тоже. Моё лицо и его…

Глаза. Изгиб его губ. Я поняла.

Я поняла, на кого он похож.

Мои пальцы скрючились в чёрных перчатках из ночной темноты, царапая и раздирая.

– Мы едины, Эва, – сказал. Я молчала. Я смотрела в его глаза. В мои глаза. – Мы двойники. Мы хотим одного и того же. Я – твоё отражение, а ты – моё.

– Нет, – ответила я. – Неправда. – Мне казалось, что это река говорит моим глухим и бесстрастным голосом. Что чёрные капли стекают с моих обмороженных губ. Но это была только я. Я и никто другой в этом мире.

– Ложь. Обман. Ты ничего не понял. Это верно, ты – моё отражение, но я – не твоё. Если бы я была твоим отражением, ты бы испытывал ко мне совсем иные чувства. Ты бы хотел сделать со мной то же самое, что я хочу сделать с тобой. Так же, как и с любым другим зеркалом, в котором я вижу своё лицо.

Он побледнел.

– Что же?

– Разбить его.

И я это сделала.

Всё длилось буквально одно мгновение. Может быть, меньше. Он заскользил по траве, склеенной инеем, по крутому склизкому берегу. А затем сорвался и полетел в раскалённую холодом пасть кипящей реки…

Я видела руку. Веер его растопыренных пальцев, отрезанных чёрным ножом воды. Затем и этот огрызок плоти проглотила река. Он исчез из вида, исчез из мира – бесшумно, необратимо, как будто захлопнулась крышка гроба.

Я закрыла глаза. Не потому, что не хотела смотреть. Наоборот. В живой темноте, кишащей тенями и бликами, я видела всё. Видела, как он опускается на дно, как вода кислотой разъедает его бесполезное тело, в котором ещё теплится жизнь… Как эта жизнь меркнет и растворяется в чёрном потоке, в жидкой темноте, словно её никогда и не было… Словно он, мой Адам, никогда не рождался, не выходил с криком и кровью на солнечный свет из горячего влажного чрева. Теперь он вернулся во чрево – чрево реки, холодное и беспросветное. Там он будет покоиться вечно. Безголосая ржавая флейта в сафьяновом сером футляре.

А я осталась одна.

Снова одна в ледяном будуаре сиятельной леди Ночи, обитом искрящимся чёрным бархатом. Так поднимем за это наши бокалы, прекрасная леди. Мой бокал изо льда и темноты до краёв наполнен одиночеством и кровью. Я пью до дна – а затем разбиваю его о чёрный мрамор ночного неба.

Я пьяна и безумна, и вены мои полны водой из реки. Она пробегает по телу стремительно, словно ртуть, и превращается в кровь – багровую, жаркую, точно пожар. Он разгорается и согревает, переплавляя, заледеневшую плоть.

Мои вены снова полны, и я вновь готова к визиту моих искусителей – графов…

И в этот пронзительный миг она появилась – из ниоткуда. Надо мной раскололось чёрное небо, и на дне, которого нет, я увидела…

Белая, словно моё лицо, у которого больше нет отражения. Точно тело Адама, которое тащат по дну скользкие лапы чёрного демона…

Я смотрю на неё – и что-то внутри режет меня, терзает, мешает дышать. Мне больно, мне нестерпимо, но снова и снова я бросаюсь на этот пылающий нож, упиваясь, как никогда и ничем. Серебристые слёзы горят у меня на глазах. Я вижу её, я жажду её.

С моих губ срывается крик – ликования или отчаяния? Этот вопль жжёт мои губы, пенится вместе со слюной и кровью.

Я всё понимаю. Я вижу безжизненно-белые лица графов, закутанных в чёрные крылья плащей. Вижу карлика – всезнающего, тихого, который куда-то несёт моё сердце в голубой сверкающей колбе. И чёрная дева-монашка ломает и комкает странные чётки. И леди Ночь – в шляпе, огромной, как крона старого дуба, затеняющей незримое лицо; в шляпе с чёрными перьями, точно плюмажи у лошадей в похоронной процессии… Все они здесь, все собираются в этом в ирреальном мерцающем свете, в мертвенном призрачном мареве… И я снова кричу, и смеюсь, и рыдаю; я приветствую их и ту, что вызвала их из небытия…

…Ты ошибся, Адам, мой мёртвый двойник, моё отражение, тень, погребённая в чёрной расщелине. Ты ошибся, ибо на самом деле ты никогда не был, как я, одиноким волком.

Одинокому волку не нужна пара.

Одинокому волку нужна только луна.

МОЯ ЛЮБИМАЯ РЕЙЧЕЛ

…Маленькая девочка с алым атласным бантом в тщательно завитых волосах цвета красного дерева. И глаза – огромные, сладко-шоколадные, тягучие, с беспросветно чёрными стремнинами зрачков в самой глубине…

Похоже, никто её не заметил. Ни один человек. Никто, кроме меня.

В баре было темно, душно и грязно – все четыре стены как будто оплёваны. Багровые тусклые лампы лепились в углах, точно воспалённые фурункулы. Бармен за стойкой смотрел в никуда пустыми оловянными глазами – то ли пьяными, то ли мучительно сонными, – и тёр, и тёр, как автомат заляпанные серые стаканы несвежей, скомканной тряпкой, похожей на человеческий мозг.

Передо мной возвышался точно такой же стакан – не менее грязный и всё ещё полный до самого верха. Я смотрел сквозь него на липкие стены, на бармена с мятым зелёным лицом, сжимавшего мозгоподобную тряпку в скрюченной потной клешне, и представлял, что это не гнусный дешёвый притон на задворках, а чистилище, где жалкие потерянные души глушат ужас и безысходность вонючим грошовым пойлом и ждут приговора.

А если это чистилище, значит, сейчас отворится с кошачьими воплями дверь и текучей, едва уловимой тенью войдёт моя Рейчел. Неровные пятна цвета гнилой малины от этих чудовищных ламп будут играть на её волосах – таких светлых, что кажутся просто седыми.

Казались. Кажутся. Чёрт побери.

Я резко вскинул стакан – так, что тошнотворная жижа расплескалась по деревянной столешнице, почему-то вонявшей кислой капустой, – и снова отставил. Я не мог заставить себя отпить. Хотя бы глоток. Даже каплю. Да будь всё проклято. Я вновь уставился в этот стакан, воображая, как Рейчел ко мне подойдёт и сядет на стул напротив, – как будто скользнёт по грубо обтёсанной спинке шаль из тончайшего белого тюля, – и упрётся стрелами острых локтей в доски стола. Она улыбнётся своей бледной жестокой улыбкой и тихо промолвит: «Ты как будто мечтаешь найти в дешёвом вине ответы на все вопросы».

Проклятие. Я застонал и уткнулся лицом в онемевший кулак.

Она так всегда говорила. Всегда, когда заставала меня за бутылкой. И вино для неё всегда было только «дешёвым» – даже если бы я заплатил за него состояние.

Но на этот раз ты права, моя Рейчел. Это действительно чудовищно дешёвое вино, настоящая гадость, которую я никак не могу проглотить. Но мне не нужны никакие ответы, нет у меня никаких вопросов. Я только хочу, наконец, напиться, чтобы забыть. Забыть, что тебя больше нет, моя Рейчел.

Я поднял глаза и снова увидел эту маленькую девочку. Она семенила между столами, с таким уверенным видом, как будто всю жизнь провела в подобных заведениях. Всю жизнь? Да сколько ей лет? Семь? Восемь?

Одета она была странно. Старомодно. Да, именно так. Разве сейчас семилетние девочки носят такое, скажите на милость? Наверное, только на сцене. Пенное белое платьице, всё в кружевах и оборках – букет, а не платье. На плечи накинуто, но не застёгнуто, пальто из тяжёлого мрачно-лилового бархата. И в довершение всего, на руках – лайковые чёрные перчатки.

Маленькая девочка, заглянувшая после полуночи в бар с самой дурной репутацией – это само по себе нелепо и дико. Но если к тому же она нацепила перчатки, стоит, пожалуй, всерьёз подумать о том, сколько ты выпил за вечер.

Но я, чёрт побери, не выпил вообще ничего.

Дабы окончательно в этом убедиться, я вновь посмотрел на проклятый стакан. Ничего не убыло, зато кое-что прибавилось – жирная муха. А когда я поднял глаза, девчонка уже неподвижно стояла прямо перед моим столом.

Этого только мне не хватало.

Приподняв вопрошающе тонкие брови, и не снизойдя до того, чтобы дождаться ответа, она отодвинула стул – не без труда, эта махина была чертовски тяжёлой, – и спокойно уселась напротив меня, невозмутимая и безмятежная. Как будто у нас назначено здесь свидание.

И что, во имя всего святого, я должен был ей сказать?

– Уже поздно, и это не подходящее место для маленьких девочек. – Вот этот перл первым пришёл мне в пустую звенящую голову. Возможно, будь я хотя бы пьян, сообразил бы что-то получше.

Она медленно, очень серьёзно кивнула, и тени нестиранной шторой скользнули по её лицу.

Я сделал новую попытку:

– Где твои родители? – Согласен, не намного лучше – но в этом был хоть какой-то смысл.

– Не имею ни малейшего понятия.

Меня передёрнуло, как от порыва холодного ветра. Я словно открыл беззаботно дверь лифта и чуть не шагнул в пустую чёрную шахту. Она это сказала с абсолютно взрослой интонацией – кажется, даже со скрытой издёвкой. И с голосом явно было что-то не то. Сочный голос ребёнка звучал как будто на фоне далёкого гула. И будь я проклят, если гул этот не был живым. Мороз пробежал у меня по коже, превращая её в ледяную клейкую корку. В этом голосе точно слилось – неестественно до безобразия, – детское, понятное, простое – и чужое, холодное, жуткое, пахнущее серой и наполненное скрежетом зубовным. Гул, на фоне которого чисто и ясно звенели её слова, был гулом страдания. Боли. И безысходности.

Каждое слово было на вкус как леденец, начинённый кровью. Как будто пинаешь ногой весёлый резиновый мяч, а он на лету превращается в отрубленную голову.

Я затряс головой. Она улыбалась – бледной, жестокой улыбкой. Я не мог на это смотреть. Я стиснул свой злополучный стакан и впился глазами и всем существом в тёмную жижу, где плавала дохлая муха, как будто… как будто…

– Как будто мечтаешь найти в дешёвом вине ответы на все вопросы, – мягко произнесла она.

Стакан заплясал и опрокинулся. Густая тёмная лужа потекла, пульсируя, к ней по гнили стола.

– Рейчел.

Она небрежно кивнула. Улыбка ушла – уползла, точно змея, в ямочку возле припухлых бархатцев губ.

– Нет. – Я не мог на неё смотреть. И всё же смотрел. – Это не ты. Ты не Рейчел. Рейчел нет. Она умерла.

Она презрительно фыркнула – верхняя губка вздёрнулась и обнажила ряд безупречных зубов, – и потянулась. По-детски пышное тело, туго перетянутое в талии широким шёлковым поясом, изогнулось, и я на мгновенье увидел Рейчел. Костлявая, узкая, кожа да кости, призрачно-белая, точно струя летучего дыма. Она извивалась бесстыдно на стуле, – как на раскалённой сковороде в преисподней.

– Это не ты. Я или пьян, или сошёл с ума.

– Ты не можешь быть пьян. Ты ничего не выпил, – возразила она по-детски рассудительно. Её пухлая ручка небрежно коснулась грани стакана, который всё так же лежал на столе в засыхающей луже вина… точно в луже свернувшейся бурой крови.

– Значит, я сумасшедший. Я не в себе.

– Не в себе, – повторила она, как певучее эхо. Я смотрел на тугие бутоны её округлых локтей, на затейливое кружево пышных золотисто-каштановых локонов. На дне её неподвижных глаз что-то мелькало. Белое. Словно кости скелета. Рейчел. – Ты не в себе, это правда. Тогда ты ведь тоже был не в себе.

– Когда?

Она широко распахнула ресницы. Удивлённо, почти растеряно. Казалось, сейчас эта девочка жалобно спросит: «Где моя мама?»

– Как когда? Когда ты меня убил.

Я уцепился за стол, как за плот. Занозы вонзились мне в пальцы. Она равнодушно смотрела. Ей нравилось видеть мои мучения. Ей всегда это нравилось. Рейчел. Моя любимая Рейчел.

– Я не убил тебя. Это неправда.

Уголок её губ задёргался. Чёрт. Она надо мной насмехалась. Омерзительно. Больно. Чудесно. Рейчел. Моя любимая Рейчел. Нет, безумие, так не бывает. Моя Рейчел, моя жестокая Рейчел. Её ледяные глаза и серебристые волосы. И эта наивная кукла – вся в кружевах, завитках и воланах. Ножки в кристально-белых чулках свисали безжизненно с края высокого стула, не доставая до пола.

– Я не хотел убивать тебя, Рейчел. Это был просто несчастный случай. Мы поссорились. Мы ведь всё время ссорились. Я толкнул тебя. Это было нечаянно. Ты упала и сломала шею.

– И никто не узнал, что ты приложил к этому руку, – уточнила она.

– Никто. Но это не важно. Рейчел, я не могу с этим жить. Не могу это вынести. Рейчел.

– О, так ты, наконец, поверил, – усмехнулась она.

– Нет. Да. Не знаю. Должно быть, я, правда, сошёл с ума. Потому что я жить без тебя не могу. Ты вся моя жизнь. Рейчел. Любимая.

Я встал, потянулся к ней через стол, оступился и чуть не рухнул к её башмачкам, нависавшим над полом. Неужели я всё-таки пьян?

Она соскользнула со стула и аккуратно расправила платье.

– Пойдём, – равнодушно сказала она и протянула мне руку. Руку ребёнка в лайковой чёрной перчатке.

Я бережно принял её и покорно пошёл – точно слепой за поводырём.

На улице было темно до боли а глазах. Иногда фонари разрезали густой маслянистый мрак, точно тупые мутные скальпели.

Я плёлся за ней и слушал шаги её башмачков. Мягкий, округлый, лаковый звук.

Когда свет фонарей высекал её образ из темноты, я смотрел на её лицо. Его покрывали редкие капли веснушек – словно пятна золотого солнечного света на нетронутом белом снегу. В адском малиновом чаде бара я их не заметил.

Рейчел?

Люди мелькали где-то вдали – силуэты из чёрной бумаги. Мы были одни, очерчены ведьминским кругом.

Я нагнал её, резко схватил за плечи. Тугие и мягкие, точно подбитые ватой. Впервые с тех пор, как она подала мне руку, я ощутил её тело. Чужое детское тело.

– Как?

Она отстранилась, тихо смеясь. Этот заливистый смех был похож на реквием. Траурный марш, отбиваемый на треугольнике.

– Я просто очень хотела жить, – сказала она, раздвигая в улыбке мармеладные губы.

– Вселиться в ребёнка проще всего, – продолжала она деловито. Так маленькая девочка, играя, растолковывает что-то безмозглой кукле или плюшевому мишке. – Знаешь, она была очень слабой, эта девчонка. Даже смешно.

– Она умерла?

Чёрная ручка, облитая лайкой, заскользила рассеяно по очертанью щеки. Туда и сюда. Миниатюрные пальцы – как коготки. Туда и сюда. Жест Рейчел.

– Нет. Она ещё здесь, хотя и глубоко. Я её чувствую. Я как будто оккупировала дом, а она притаилась в подвале и только скулит от ужаса.

Я покачал головой:

– Ты – маленький демон, сбежавший из ада.

В ответ она очень серьёзно кивнула – будто послушный ребёнок, который прилежно внимает тому, что изрекают мудрые взрослые. Глаза были чистые, как у грудного младенца. Но где-то на дне я по-прежнему видел её, мою Рейчел. Она утопала в зрачках и тянула ко мне истощённые белые руки из чёрной болотистой заводи…

Рейчел. Я вспомнил её неподвижное тело – сплошные углы и острые грани, – на полировке паркета, среди неуместных солнечных зайчиков. Окаменевшая, твёрдая, мёртвая, как тот грязно-серый стакан на столе, застывший в вонючей луже вина. Её голова была плотно прижата к плечу, а облако светлых волос расплескалось по полу, словно дрожащее ртутное озеро.

Точно волосы были ещё живыми. А Рейчел была уже мёртвой. И я вместе с ней.

Я вырвался, как из ночного кошмара, из этого страшного дня, с его солнцем и полированным полом, и вновь посмотрел на свою провожатую. Она улыбалась, – как будто это она только что наслала пчелиный жалящий рой нестерпимых, незабываемых образов. Быть может, так всё и было. Не знаю. Но она улыбалась уже не по-детски, а цинично и холодно. Рейчел. Улыбка Рейчел. На детском лице с пуховыми щёчками эта улыбка была неуместной и страшной, как узловатый рубец или клеймо.

Одержимая. Маленький демон, сбежавший из адского пекла. Моя Рейчел. Моя любимая Рейчел.

– И что будет дальше?

Она повела небрежно плечами. Заплясали в мертвенном фонарном дурмане идеальные локоны, алый атласный бант.

– Я не знаю. Откуда я могу знать? Возможно, это всё ненадолго, и я скоро отправлюсь туда, где и должна находиться. Или я удержусь в этом теле и стану в нём жить и расти. Послушай, а вот это забавно. Лет через десять я стану красивой девушкой. А ты для меня окажешься старым.

– А сейчас?

– Что – сейчас?

Я осторожно встал перед ней на колени и стиснул её безвольные ручки в чёрных перчатках.

– Сейчас я для тебя не старый?

Я вдохнул аромат её неизменных духов и слащавый молочный запах ребёнка. Я зарылся лицом в облако кружев и кукольных локонов. На белом лице, заслонившем весь мир, глаза расползались винными пятнами.

Она разомкнула сжатые губы, и на меня резко пахнуло свежестью мяты. Мятная паста. Это было до блеска отмытое тело послушной маленькой девочки, чистившей зубы утром и вечером.

Я ощутил возле лица её мятный щекочущий голос.

– А я? Я для тебя не слишком молода?

Мои пальцы жадно впились в дебри её жгучих волос. Я неуклюже вцепился ртом в её губы – розового тёплого моллюска.

Я стиснул её, как будто желал раздавить. Я не знал, что творят мои одержимые руки, пока не услышал пронзительный треск разрываемой ткани, а её ноги не сжали до боли моё колено.

И в этот же миг Рейчел не стало. Она испарилась. Исчезла. Ушла в никуда. Ускользнула в свой ад, или ещё один Дьявол знает куда. Она снова, снова меня покинула. В моих деревянных объятиях бился и вырывался ребёнок – чужой, незнакомый. Девочка в белом разорванном платье, визжавшая, словно свинья во время заклания. В лицо мне летели жирные капли слюны и истеричных кипящих слёз.

Я зарычал и начал её трясти. Так же, как тряс в тот проклятый непоправимый день её бездыханное тело. Тело моей обожаемой Рейчел. Это неправда. Она не могла умереть. Не могла меня бросить. Я не хочу. Не могу. Верните её. Мне нужна она, мне нужна моя Рейчел!

Пронзительный вопль этой девчонки вспарывал уши, как ржавая бритва. Я ударил её по лицу – у меня под рукой точно лопнула кожа спелого персика.

Уходи! Умри! Ты мне не нужна! Мне нужна моя Рейчел! Будь ты проклята, дрянь!

Я вцепился в её тощую шею; из-под ногтей побежали багровые нити. Её голова нелепо болталась, как на шарнире. Вправо и влево, влево и вправо…

За спиной у меня послышался окрик. Какие-то руки схватили меня, оторвали от девочки, бросили оземь. Тяжёлый, как наковальня, сапог огрел меня по спине. Я взвыл, рванулся и побежал, петляя и спотыкаясь. Я разбивался о темноту, как о скользкие чёрные камни. Где-то вдали грохотала погоня. Я бежал от себя, от погони, от изувеченной маленькой девочки. Я бежал и бежал, а Рейчел смеялась; она хохотала, восторженно, дико, а свет фонарей был её волосами, паутиной волос, в которой я увязал, как муха… та муха в стакане… в загнивающей луже вина не дощатом столе… в баре…

… Меня, разумеется, ищут. Ещё бы. Я педофил, маньяк, извращенец. Возможно, даже детоубийца.

Не знаю, жива ли та сопливая маленькая дрянь. Мне всё равно. Какое мне дело. Я помню только лохмотья белого кружева, тонкую шею в тисках моих рук и тупые глаза, слепые от ужаса. Чужие глаза. Глаза, в которых не было Рейчел.

Я знаю, что должен быть осторожным. Я провожу каждый день в новом отеле. Но каждую ночь я забредаю в какой-нибудь бар на окраине. Я сижу и смотрю на нетронутый липкий стакан, засиженный мухами, будто мечтаю найти в вине ответы на все вопросы. Но я не пью. Я не могу больше пить.

Я выхожу и брожу без цели и смысла. Ползаю, как таракан, кругами, по высохшим венам пустых переулков, по площадям, на которых горят в лунном свете качели, хранящие сладкий молочный запах маленьких девочек.

Я ищу её. Я ищу маленькую девочку. Я ищу мою Рейчел.

Грязные стены – точно заплёваны. Бармен за стойкой смотрит мимо меня оловянными плошками глаз. Муха гниёт и разлагается где-то на дне моего стакана. Жирная чёрная муха.

Я не знаю, где сейчас моя Рейчел. Быть может, в аду. Скорее всего. Но я до конца своих дней обречён оставаться в чистилище.