Текст книги "Окаянная сила"

Автор книги: Далия Трускиновская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 30 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]

– Бог в помощь, хозяйка, – неуверенно сказала Алена, вглядываясь в угол напротив двери, где место образам.

Образов не оказалось.

И перекреститься на них потому было невозможно.

Но и убежать, как вдруг нестерпимо захотелось, тоже было нельзя – уж тогда Алена точно померла бы в лесу ночью от страха.

Та, что лежала, укрывшись шубой, голосу не подала.

– Хозяйка, жива ли ты? – спросила Алена. – Коли жива – сделай милость, отзовись.

Милости она не дождалась.

Однако присутствия смерти в этой избе Алена не ощутила.

– Меня к тебе Данила Карпыч послал, промыслитель Кардашов. Помер Данила Карпыч, а тебе приказал долго жить и вот – укладочку передать…

Более Алена и не знала, что говорить.

– Не могу… – это даже не стон был, а звериный хрип, и как только Алена смысл разобрала. – Ох, не могу…

– Это ты – Устинья Родимица? – для верности спросила она, слишком, однако, от двери не удаляясь.

– Ох, я… – раздалось из-под шубы. – Ох, смертушки моей нет…

Голос сделался более внятен.

– Тебе Данила Карпыч Кардашов кланялся, укладочку велел снести, – повторила Алена, торопливо развязывая узел. – И просил, чтобы сжалилась ты над моим сиротством, сделала по его прошению…

– Карпыч? Бык? Поди сюда…

Шуба зашевелилась, и тут оказалось, что лицо Родимицы прикрыто рукавом, со щелкой для дыхания, и рукав сполз, и лицо появилось, гладкое белое лицо, не той старухи, какой должна бы стать былая товарка, а то и полюбовница Карпыча, а баба хоть и немолодая, но еще в сочных бабьих годах, живущая в холе и едящая сладко. Кабы не бледность…

– Коли Бык тебя, девка, прислал, стало быть, отпели Быка? – спросила Родимица.

– Отпели, перед самым Успеньем Богородицы, – подтвердила Алена. – И посылает он тебе укладочку…

– В хорошую пору помер, – одобрила Родимица. – А каково отходил?

– Как голубок – подышал, вздохнул и преставился, – отвечала Алена, сама до последнего сидевшая с Карпычем в его каморке.

– Успел, стало быть… Успел… Всегда Бык хитрее меня был. Жаль, девушка, угостить мне тебя нечем, совсем я плоха стала, и людишки меня позабыли. Как поняли, что последние мои денечки настали – куда и подевались… Ох, тошненько мне пришло… Напала совесть и на свинью, как отведала полена!..

– Может, водицы тебе поднести? – спросила Алена, вспомнив, что у Карпыча в последние его часы утроба лишь воду принимала.

– А поднеси, – не столь попросила, сколь дозволила ведунья.

Поставив добытую из узелка укладку на стол, а узел примостив на подоконной лавке, Алена выскочила в сени. Когда же отыскала она ведрышко, сбегала на Северку, принесла воды и, с немалым трудом найдя в этом хозяйстве чистую кружку, приподняла Родимицу за плечи, то обнаружилось, что ведунья лежит под шубой без сорочки.

Тело у Устиньи Родимицы тоже оказалось гладким и на удивление чистым, так что непонятно стало Алене, откуда же идет скверный дух.

– Я и руду тебе сбросить могу, – похвасталась Алена. – Меня Карпыч обучил. Ему помогало. Есть у тебя рожок?

– Рожок-то есть, да что толку? – Родимица отхлебнула воды, но вдруг окаменела, потом по ней дрожь прошла, словно по испуганной лошади, и вода пролилась на грудь.

Алена хотела утереть ведунью хоть мохнатым рукавом, но так и замерла, не прикасаясь к ее по-молодому налитой груди.

На Родимице не было нательного креста.

– Не… бойся… – с трудом сказала ведунья. – Побудь… со мной… пока отойду… Я заплачу… у меня есть… и деньги, и всё… возьмешь…

– Нет! – вспомнив, о чем по дороге предупреждали грибницы, вскрикнула Алена. – Я так тебе помогу, Христа ради! Ничего не приму!

– А-а!.. Хра-а-а!.. – захрипела вдруг Родимица и закатила глаза.

Алена как стояла над ней, так и окаменела.

Белую гладкую кожу прямо на глазах усеяли крошечные алые точки, принялись расти, стали как семенной жемчуг – и Алена поняла, что это сочится кровь.

Ни с чем не сравнимую боль испытывала сейчас ведунья, которой Бог не посылал смерти.

Она мычала, хрипела, вскидывалась – и снова падала на скамью. Вдруг судорога приподняла ее и бросила со скамьи оземь. Руки ведуньи взлетели, сомкнулись на груди и стали раздирать грудь, чтобы одной болью заглушить и перебить другую.

– Смертушки мне… Смертушки!.. – простонала Родимица.

Страшный смрад изошел у нее изо рта.

– Господи Иисусе! – без голоса прошептала Алена.

– Доченька, пожалей!.. О-о-о!..

Родимица выговорила эти слова так быстро, что Алена не сразу и разобрала их. Боль дала ей крошечную передышку, как раз на два слова, и снова скрутила, и капли крови, сливаясь в ручейки, ползли по лицу и плечам, и разверзались неглубокие раны, в которых кипело и бурлило…

Алена опустилась рядом на корточки и, захватив в горсть подол, попыталась отереть хотя бы лицо Родимицы. Пальцы ее коснулись кожи и сами взвились, потом лишь Алена осознала, что это такое было. Родимица изнутри налилась жаром, и жар этот, испепеляя внутренности, выгонял наружу кровь.

Не могла Алена смотреть на это мучение, превышающее пределы сил человеческих.

– По-жа-лей!..

Черными язвами взялось тело ведуньи…

И не стало вдруг в Алене страха.

Она, отворачивая от смрада лицо, шагнула вперед, склонилась над Родимицей и протянула руку:

– Давай уж!..

Изъязвленная, окровавленная рука легла в ее ладонь.

– Прими… – прошептала Родимица, едва в силах приподнять голову.

И тут же голова эта со стуком рухнула на пол.

Тихий вой пролетел по избушке.

Бешено закаркали за окном вороны.

Алена, не чуя под собой ног, вылетела на двор, пронеслась к плетню и опомнилась уже на берегу.

В руке у нее был узелок, и смотрела на него Алена, не понимая, что это за вещь, кому принадлежит, как сюда попала. А другая рука была перемазана в крови.

Алена смыла речной водой кровь, смыла тщательно, вытерла о подол и торопливо зашагала вниз по течению.

Теперь старая ведунья могла помереть хорошей смертью – избавилась от ведьмовской силы, и приберет ее поэтому Господь. А как же быть Алене?

Кабы стряслось всё это год назад – помчалась бы Алена в Моисеевскую обитель к доброй игуменье Александре, та бы указала верный путь. Есть же на севере благочестивые старцы, что отчитывают и нечистый дух изгоняют! Но далеко была Моисеевская обитель, а ближе всего – та новая церковка, о которой толковали грибницы, с тем строгим попом, которого они уже невзлюбили.

Но, каков бы ни был поп, а благодатью обладать должен, решила Алена.

И заспешила – ведь наступил уж вечер, и если не выбраться засветло из леса, то недолго и помереть от страха.

Но темень пала вдруг на берег, словно сомкнулись ветви над берегами Шелони, образовав непроницаемый для света свод.

Алена подняла голову – стая ворон повисла сверху, как повисают в небе, сторожа добычу, хищные птицы – не шелохнувшись. Не собирались вороны на нее нападать, а просто висели себе, как подвешенные, и всё тут!

– Спаси и сохрани! – Алена, перекрестясь, пошла было далее, но остановилась, услыхав в малиннике сухой шорох. Это не мог быть дикий зверь – тот бы ломился с треском.

Она стояла, не зная, что бы это могло быть, таит ли опасность, а шорох между тем стоял спереди и сзади, и только со стороны воды вроде бы не доносился.

Поозиравшись, догадалась Алена глянуть себе под ноги.

Весь берег шевелился.

Алена стояла на пятачке, только-только ноги поставить, а вокруг клубящимся ковром лежали змеи, медленно завязываясь в узлы и вытягивая из тех узлов свои блестящие узорные тела.

– Отче наш, иже еси на небесех… – пробормотала Алена – и голос иссяк, горлышко перехватило. Змеи, как и вороны, не угрожали – просто явились и выплетали у ног чешуйчатые косы да выкрутасы.

Сверху – вороны, вокруг – змеи, одна дорога была теперь – в воду!

– Речушка, матушка! – не своим каким-то, рыдающим голосом позвала насмерть перепуганная Алена. Уж лучше ей было самой в воду броситься, в легкой смерти спасенье найти, чем ждать, пока змеи на нее кинутся – кусать!

– Ульяна я, – прогудело из глубины, – вода я, Ульяна…

Тут Алена и поняла, что пришла ее смертушка.

Вскрикнув, рухнула она среди змей и не знала, что змеи приняли ее на себя безропотно, смягчили удар, бережно уложили на берег и стали понемногу расползаться.

Длинная волна выкатила прямо к лицу Алены, лизнула щеку и отошла.

Из вороньей стаи выделилась одна птица, по виду вроде и не ворона, угольно-черная, с прямым, металлической синевы клювом. Она зависла над Аленой, трепеща широко раскинутыми крыльями, гоня ветер в ноздри.

Алена встрепенулась – птица, не шелохнувшись, подалась в сторону и малость вверх.

Почему-то пернатая тварь не вызывала такого страха, как ползучие. Алена, сев, замахнулась на птицу – и очертания вдруг рассыпались как бы на множество черных перышек, а те перышки обратно в птицу сложились уже с другой стороны.

Алена перекрестилась.

– Сгинь, рассыпься, нечистая сила, – отрешенно сказала она. Всё равно уж, видать, не жить ей было на белом свете…

И нечистая сила таки сгинула!

Воронья стая, как если бы в нее выстрелили из пищали, разлетелась, и куда подевалась каждая птица – Алена так и не поняла.

Когда же увидела она небо, то ясно стало – день окончился, ночь впереди.

Алена поднялась, помолилась тихонько и побрела вдоль Шелони, вниз по течению, уже лишенная страха за свою жизнь, как если бы она через этот страх по пути, не заметив, перешагнула.

Из лесу она вышла ночью. Распахнулось перед ней поле сжатое, а на нем – несколько несвезенных копен. Алена дошла до копны, разрыла ее, устроила себе логово и мгновенно заснула.

Всю ночь мерещилось несуразное. Змеи и вороны, очевидно, сочли, что однажды явились на поклон – и будет с них. Зато черные страшные рожи лезли к Алене с покорностью, а на вопрос, кто таковы, отвечали, что они-де, рожи, – черные мурины. Сундук какой-то на подгибающихся лапах поклониться норовил, ветер за подол ловил и дергал, как если бы к тому подолу хотел устами приложиться. И не страшный вроде сон, а муторный. Мурины всё чем-то услужить желали и приказаний просили… Алена приказала добела отмыться – с тем и ушли горестные.

Словом, и не передать, как обрадовалась Алена, проснувшись. Вокруг – Божий мир без всякой нечистой силы, прохладненько, правда, да на ходу нетрудно согреться.

Она поспешила в Яски и была там задолго до того, как солнце поднялось ввысь и тени укоротились до предела.

Новая церковь стояла на хорошем месте – Алена одобрила невысокий плоский пригорочек, к которому вела не прямая, а как бы огибавшая его дорога. Была она невелика, рублена из светлого дерева в виде осьмиугольной башни с чешуйчатым куполом. Крытые ворота в каменной ограде были похожи на часовенку. Войдя, Алена увидела и всё здание с маленькими и вроде бы неровными окнами, забранными частыми железными решетками, в которых тускло поблескивала не расписанная, а вовсе простая слюда.

Алена заглянула в церковь и услышала голоса. Шли они из алтаря – а за царские врата бабам, как известно, ходу нет. Батюшка распекал какого-то Мишку, честя его лешим и угрожая лишить причастия на три года, Мишка невнятно отбивался.

Вскоре вышел сам грозный поп – крепкий, статный, в светлом подризнике желтоватой персидской объяри, тканной цветами и птицами, поверх нее – в темной фелони, оплечья и подольник которой были шиты жемчугом, и по узору Алена догадалась – видно, пожертвовала боярыня или богатая купчиха вошвы от рукавов богатого летника, и их, лишь малость переделав, приспособили.

Алена так и бросилась к тому попу, сложив руки, чтобы принять благословение.

Она рассудила, что сперва нужно сказать про смерть Устиньи Родимицы, она же – Кореленка, и таким образом подготовить батюшку к другой новости – о завещании ведуньи. Алена даже положила добиваться исповеди, чтобы именно там, с глазу на глаз, покаяться в странном своем грехе.

Она искренне желала рассказать всё, что с ней стряслось, включая видения и голос из речки, и исполнить наложенную епитимью, сколько бы поклонов батюшка ни назначил, и отречься навеки от всего того, что приоткрылось ей в избе Кореленки да на пути в Яски.

Но правы оказались те грибницы – поп был строг непутем.

Он испугал Алену прежде всего тем, что на ее робкое обращение сурово сдвинул мохнатые брови да не ответил – зарокотал.

– Я, батюшка, – подняв лицо от плотной красной руки, данной для поцелуя, начала было Алена, – ходила к Устинье Родимице, что на заимке живет, и та Устинья помирать собралась, а я, грешная…

– К Родимице ходила?! Ты, скверная девка, в церковь Божью, что ли, не ходишь? Всякий раз властью своей запрещаю бабам и девкам бегать по ворожеям! А бегают, блядины дочки!

– Да я не здешняя, батюшка, я издалека пришла…

– Вот то-то, как к коренщице и еретице – так издалека бегут, а в воскресенье на заутреню дрыном не загонишь! – Поп размашисто зашагал прочь.

Алена понеслась следом, выныривая то справа, то слева, и сбивчиво объясняя, что Устинья Родимица вечером померла, и по этому случаю ей, Алене, срочно нужно исповедаться.

– Померла? Отпевать не стану! Пусть ее те воры отпевают, коих она у себя на заимке привечала! – отвечал поп. – Что еще за исповедь? Знать тебя не знаю, не моего ты прихода, ступай в свой приход!

Напрочь отказавшись выслушать Алену, он ускорил шаг. И, поскольку они уж добрались до поповского дома, недавно срубленного, с нарядным крыльцом, он отмахнулся от Алены окончательно и, заняв собой всю ширину вздымающейся от крыльца крытой лестницы, проследовал в горницу, где его, надо полагать, ждала попадья.

Алена так и осталась на дворе.

К ней подошли две собаки, обнюхали и отступились.

Статная баба высунулась из-за угла, пальцем поманила Аленку.

– Девка, ступай-ка сюда, девка…

Аленка оглянулась и единым дыханием оказалась за углом.

– Померла, говоришь, Кореленка?

– Померла, матушка!

– Вот горе-то, а я к ней собиралась чирьи отчитывать, у младшего моего два чирья на шее село. Ревмя ревет… Как помирала-то? Небось, тяжко?

– Тяжко, ох, тяжко! – закивала Алена. – Мне бы исповедоваться поскорее, я же при ней была…

– Ты нашего батьку не больно слушай, – быстро и сурово велела баба. – Он у нас грозен, да глуп. И не столь давно, чтобы насчет Кореленки понимать. А я тебя научу… Ступай на закат, иди да иди, сколь бы дорога не поворачивала. Дойдешь до речки, до Шелони, речкой – до леса…

– Так я ж оттуда! – чуть не плача, сказала Алена. – Боюсь я туда!..

– Не перечь, лягушка тебя заклюй! Пойдешь Шелонью, дойдешь до Северки и поднимешься по Северке вверх, там тебе будет заводь. Перейдешь вброд – поднимайся снова вверх, увидишь бревна гнилые. От них прямо в лес углубляйся…

– Да этак я опять к Кореленкиной избе ворочусь…

Посмотрев на озадаченное Аленкино лицо, баба негромко фыркнула.

– Бояться там уже нечего. Сама ж говорила – Кореленка долго жить приказала. А коли душа ее грешная сама, без помощи, отошла – стало, и Бог ее простил. Так вот, пойдешь от речки – зови негромко: «Батька Григорий! Батька Григорий!» Ответят. Тут ты всё и расскажи. Этот – поможет! Мы, коли что неладно, к нему ходим.

– Что же за батька-то? – спросила Аленка, потому что первыми ей пришли на ум московские безместные попы. А они ей большого доверия не внушали, потому что лаялись на прохожих отменно. Что, как забрел таковой ругатель в здешние края да и прижился в лесу? То-то радости!

– Я так полагаю, преставится – святым будет, – прошептала баба. – Всякую тварь разумеет! Всё выслушает, пожалеет, ласковое слово скажет… А живет в дупле древесном, не то что наш… Беги, девка! Наш-то грозен!

И сунула на прощание Алене горбушку.

* * *

Исполнив наказ строгой бабы, Алена отыскала и заводь, и гнилые бревна, и в лес углубилась, но ничего, похожего на заимку, ей не попалось. Она уж подумала, что заблудилась с непривычки, и хорошо еще, что не случилось поблизости, как возле болотного острова, место спорчено, болью скорчено.

Оставалось одно – подать голос.

– Батька Григорий! А, батька Григорий? – негромко позвала Алена, но молчание было ответом.

– Батька Григорий! – крикнула она уже громче.

Никто не отозвался.

Алена рассердилась. Ведь по всем приметам загадочный поп должен был обретаться где-то здесь.

– Батька Григорий! – завопила она что было сил и злости.

Тут уж без ответа не обошлось – ветер прошумел вверху по кронам, малый ветерок пронесся низом, пошевелив отягченный вшитой медью подол.

– Да не гомони ты… – явственно услыхала Алена недовольный ворчливый голос. – Ступай вон по тропочке…

Тут же и распахнулись кусты, явив ту тропочку, не больно нахоженную, однако заметную.

– Ты – кто? Сделай милость, покажись, – попросила Алена, растерявшись от такого чуда.

– Опосля уж… – проворчало не так разборчиво. И даже трудно было сказать – впрямь проворчало ли или померещилось.

Алена пошла по тропочке и вышла на полянку малую, где явно кто-то хозяйничал – было расчищенное от травы кострище с угольками.

– Батька Григорий! – снова крикнула Алена.

– Тут я, свет! – непонятно откуда ответил молодой голос. – Сейчас выберусь.

– Где ты, батюшка? – в великом недоумении спросила Алена.

– А в дупле, чадо.

И точно – стояло на краю полянки толстенное сухое дерево, так что Алене затруднительно было угадать, липа то, осина или что иное. На высоте сажени так в полторы, оно было обломано, и отломки торчали вверх, словно многие острия огромного гнилого зуба. В дереве-то и зашебуршало. Алена обошла его и увидела, как из узкой высокой щели лезет наугад на свет божий, шаря каменную приступочку, грязная босая нога.

Из дупляной темноты показалось и голое исцарапанное колено, и тощее бедро, и остолбенела Алена, сообразив, что диковинный батюшка сейчас явится перед ней вовсе телешом.

А время, между прочим, к такому вольному хождению не располагало. Кончался сентябрь – добрые люди уж добывали из сундуков и перетряхивали зимние наряды. На Алене была поверх двух сорочек телогрея с меховым ожерельем – и то ей жарко не казалось.

Тот, кто в конце концов выкарабкался из своего дупла, более всего напомнил ей малую фигурку в рукописной книжице «Книга – любви знак в честен брак», что сочинил ученый чернец Карион Истомин по случаю венчанья Дуни с государем. Только холстины портище было наверчено у него вокруг бедер, и всё.

Оказался он невелик ростом, малость повыше самой Алены, худ и угловат, с волосами бледно-соломенными и не густыми, с прозрачной бороденкой, с мелкими чертами маленького личика, с торчащим крошечным носишком, но при том лоб дупляного жителя был круто выпуклым и удивительной величины, хотя не за счет плеши – батька Григорий оказался молод, едва ли двадцати лет от роду.

На узкой безволосой груди висел большой медный крест, какой и на обширном брюхе ясковского попа не казался бы малым.

– Так это ты, что ли? – глазам своим не веря, спросила Алена.

– Я, свет.

Юный батюшка застенчиво улыбнулся.

И дивно было, что звать его батькой Григорием, а не так, как бы следовало, – Гришаткой.

– Что ж ты так-то – без ряски, без порток? – вовсе осмелев, осведомилась Алена.

– Ряса ли нужна праведнику? Вон на Москве иереи не только что в шелковых рясах – на откормленных конях катаются в богатых колымагах! – возразил батька Григорий. – И брады свои благовониями умащают! А что, свет, коли нищий грешник к такому иерею придет – будет у грешника вера к тому иерею?

– Будет! – из единого упрямства сказала Алена.

– Вот и в иудеях была вера к фарисеям, которые ходили в виссоне умащенные. А пришел Господь наш в рубище – и не признали они его.

– Так то – рубище! Я рубище на образах видала! Рубище – оно долгое, и верх, и низ прикрывает, а не лоскут убогий!

– Не лоскут, а чресленник! – поправил батька Григорий. – А ты, свет, сюда пререкаться пришла или у тебя до меня дельце есть? Коли пререкаться – уйду я от тебя, от греха подальше, к себе в дуплецо.

Говорил он не то чтобы грозно, а так, что ясно сделалось: как скажет, так и будет.

– Погоди, батюшка! – удержала его Алена, хоть и странно ей было так обращаться к полуголому парнишке. – Бабы меня научили к тебе пойти! Исповедаться мне нужно, а в Ясках поп меня прогнал. Ты рукоположен ли? Исповедь можешь принять?

– Рукоположен, свет! – Батька Григорий перекрестился. – Рукоположен в дьяконы двадцати лет с годом, и по прошествии года в попы поставлен.

– Небось, и приход получил?

– Получил, свет. Что тебе еще знать надобно?

– Да уж больно ты молод… Прости… – повинилась за свое любопытство Алена. – Что ж ты не в приходе, а в дупле сидишь?

– Господь мне путь указал, – строго отвечал батька Григорий. – Ну, говори, свет, да присядем. Тут у меня канавка выкопана у костерка, чтобы сидеть, в нее стопы опустивши. Грешен – удобство себе сообразил…

– Как же ты зимой-то будешь, батюшка? – усаживаясь, спросила Алена. – Замерзнешь ведь! И помрешь без покаяния!

– Без воли Божьей не помру. А пострадать надо. Вон преподобный Феодосий Печерский – слыхала, чай? С него монашество на Руси повелось. Так он был великим постником и молитвенником. В летние ночи уходил на болота, обнажал свое тело и отдавал его в пищу комарам да мошкам, кровь текла по нему, но он рукоделием занимался и псалмы пел! Вот где святость-то! А вкушал только хлебец сухой и вареную зелень без елея.

С тем батька Григорий уселся с Аленой рядышком.

– Какие комары тебе да мошки? Зима ж на носу!

– Комары – летом. А вот преподобный Павел Обнорский подвизался в Костромских пределах у преподобного Авраамия Чухломского. И ушел он в Комельский лес, и в дупле липы устроил себе келью, и жил там три года в полном безмолвии. Три года, свет! Как же он-то не замерз?

– Должно, у него теплая ряса была, – отвечала Алена, но более спорить не стала, чтобы батька Григорий не вспомнил еще какого преподобного, что спал в сугробе телешом. – Так вот, батюшка, исповедаться хочу. Грешна я.

Юный батюшка отодвинулся чуток, чтобы удобнее повернуться и поглядеть Алене в лицо.

– Ты – нездешняя, – сказал он. – Здешних-то в Ясках во храме без затей исповедуют. Коли был бы у тебя обычный грех – ты бы в своем приходе и каялась. А раз сюда забрела – надо думать, тут грех и приключился. Давнего-то у тебя вроде быть не должно. А то я вас, баб, знаю. Иная прибредет старушечка, в чем душа держится, ревет в три ручья – отпусти, батюшка, грех! А что за грех? А в молодые годы с кумом блуд сотворила, прости господи! Пятьдесят лет молчала, неведомо чего боялась, как помирать пришло – освободиться решила… Так что грех у тебя, чую, не бабий…

Пока он говорил, Алена взирала на него с удивлением. Голосок его мальчишеский, резковатый, иным вдруг сделался – похожим на густой голос рассудительного Петра Данилыча. И всё же звать дупляного жителя батькой Григорием было ей странно. Хотелось ласковее, приветнее – Гришатка, Гриша…

– Не бабий, нет… – Алена вздохнула. – Ты, батюшка, Устинью Родимицу, которая Кореленка, знал?

– А то как же! Мудрая баба, корешки отыскивать меня учила, травки, грибы… Я-то и позабыл, какой гриб добрый, какой нет, а она учила…

– Померла Кореленка.

– Царствие ей небесное, – ничуть не удивившись и не расстроившись, отвечал Гриша. – Годы уж были немалые. По добрым ее делам ей да воздастся!

– Какие добрые дела? – Алена вскочила, но не смогла шагу ступить в узкой канавке и шлепнулась обратно. – Она же ведунья была! Ее перед смертью нечистая сила мучила! Кровь у нее по всей коже выступила! Пламя адское изнутри ее жгло! Грешницей она была великой, а ты…

– Молчи, – тихо и строго сказал батька Григорий. – Молчи. Кто грешница, кто нет – одному Господу ведомо. Не нам судить. Наше дело – пожелать ей, чтобы Господь судил по милосердию своему, а не по своей справедливости. Померла ведь она?

– Померла! Да только…

– Значит, принял ее к себе Господь.

– Ее-то принял! – чуть не плача, закричала Алена. – А я? А меня?..

– Ты-то тут при чем?

– Да она ж мне силу свою колдовскую передала! Потому и померла спокойно!

– Не могла она сего сотворить, – уверенно сказал батька Григорий. – Ибо нет колдовской силы, а есть сатанинское внушение, будто человек той силой владеет. И глупые бабы про себя так говорят, чтобы их соседки боялись. Сила же – у Господа!

– А у сатанаилов разве и вовсе силы нет? – удивилась Алена.

– Есть невеликая, и потому они ею делиться не станут. Так что угомонись, свет. Ничего тебе Устинья перед смертью не передала.

Алена призадумалась.

– А змеи? – вдруг вспомнив, спросила она.

– Какие змеи?

– Когда я с заимки убежала, вокруг меня змеи на берегу собрались. Земли под ними не видать было, так и шуршали, так и шуршали!

– А ты, свет?

– А я? Не знаю – закричала, может. Опамятовалась – лежу на бережку…

– И ни одной змеи?

– Ни одной… – удивленно повторила Алена. И точно ведь – подевались они куда-то…

– Это тебе было сатанинское наваждение, – спокойно объяснил дупляной житель. – Вот послушай, свет, как всё получилось. Ты видела, как Устинья помирает, а когда она померла – прочь бежать кинулась без памяти. А нечистый – он тут как тут. Учует чью-то слабость – и сразу вмешаться норовит. Он тебе и послал видение, чтобы ты вообразила, что Устинья тебе силу передала и что та сила окаянная в тебя вошла.

– Для чего ж ему это? – Уверенный голос Григория и впрямь внушил Алене надежду, что страхи ее – пустые.

– А вот для чего. Ты уверуешь, будто и впрямь сильна, примешься ну хоть бы ворожить, а он тебе на первых порах помогать станет. Пока не вознесешься духом, не захочешь у бояр в чести быть. Тут-то он и приготовит тебе западню, всё смешает, всё переврет, и ты же виноватая выйдешь. Станут разбираться – из-за кого смута? И обнаружится – из-за рабы Божьей… Как тебя, свет?

– Аленой кличут.

– Из-за рабы Божьей Алены. И призовут к ответу! Тут-то и понадобится тебе силушка, ан ее и нет! И окажется, что все-то у тебя было – бесовское наважденье, а правда – в том, что впереди у тебя муки тяжкие. И ладно бы за веру пострадать, а то – за дурость свою! Мало ли баб-ворожеек так-то под кнут угодило? Поняла?

– Поняла, батюшка!

В подтверждение Алена закивала. И впрямь, юный отшельник складно и внятно всё ей растолковал. Даже не исповедь у них получилась, а беседа приятная, и смотрел на нее батька Григорий голубыми светлыми глазками ласково, и улыбнулся ей ободрительно. Ввек не знала Алена, что и такие попы бывают.

– Ну так довольно с тебя? – спросил он.

– Довольно, батюшка.

– Так ступай, свет, и впредь не греши, сама на себя поклепа не возводи. А я в дупло полезу, правило исполнять. Я там стою на коленках и тихонечко молитвы читаю, и образа у меня там прилажены.

– Дивно… – прошептала Алена.

Худая рука протянулась над ее головой, неторопливо ее перекрестила.

– Ступай с богом.

Алена выбралась из канавки, поклонилась батьке Григорию, повернулась да и пошла. На душе сделалось ясно и радостно. Как-то так исхитрился поговорить с ней юный батюшка, что многие печали позабылись, и дал он ей хоть и ненадолго, а мир душевный.

Мало к кому испытывала Алена такую благодарность. Умел, умел говорить с глупыми бабами лесной отшельник! Неудивительно, что в Ясках к нему послали. Вот только зима скоро – ведь замерзнет Гриша в дупле, истинно – замерзнет… И отойдет во сне с улыбкой ласковой на бледных устах – может, из всех погибелей это и есть наилучшая?..

Диковинное настроение навеял Алене Гриша. Даже смерть приятной показалась. Однако покоя просветленного хватило ровно настолько, чтобы, выйдя к заводи, прислушаться к дальним голосам.

Шло по лесу немалое количество народу с шумом и гамом, и слышались тот шум и гам всё ближе, и вдруг стало Алене ясно, что люди идут к дупляному жителю, однако намерения у них скверные.

Они приблизились к заводи, и вдруг общий гомон перекрыл густой прекрасный голос:

– Да точно тут ли, православные?

– Тут, батюшка, тут он угнездился, блядин сын! – наперебой отвечали мужики.

Вскоре и сами они появились у заводи во главе с ясковским попом.

Из возмущенных речей Алена поняла, что произошло.

Ясковские и прочие окрестные бабы повадились бегать к батьке Григорию да к Устинье Кореленке со своими бабьими заботами и печалями. И речка Северка с берегами негласно считалась ее малой вотчиной, туда без лишней нужды мужики не совались, побаивались – а ну как напустит со зла нестоячку? Ходи потом к старой ведьме на поклон… Но вот стало известно, что она померла. И тут же случайно обнаружилось, что захожую богомолицу, известившую об этом, кто-то из баб послал к лесному отшельнику.

Ясковский поп разразился гневной речью против дупляного жителя, к которому уж и странниц посылают, а случившиеся при том мужики, тоже недовольные бабьей беготней, но уже по другой причине – мало кто из них видывал тощенького да немощного батьку Григория, но что молод да ласков, сами бабы разнесли, вот мужикам и лезло в дремучие головы непотребное, – бурно своего попа поддержали.

И, осмелев, отправилось их, мужиков, с два десятка, вслед за попом – истреблять отшельника, что осмелился переманивать и без того не больно богомольную паству.

Толпа малость задержалась у заводи – поп не решался мочить в воде дорогой подрясник, мужики заспорили, кому переносить батюшку на закорках. Алена же развернулась – и бегом к поляне.

– Батька Григорий! – позвала она, постучав для верности по стволу. – Вылезай скорее! Там мужики по твою душу идут! Не вышло бы худа!

В щели появилось маленькое бледное личико.

– О чем ты, свет? Чем я мужикам-то не угодил?

– Их ясковский поп ведет! – торопливо объясняла Алена. – Зол он на тебя очень! Гляди, не сожгли бы тебя в дупле, как еретика в срубе!

– В дупле? – Батька Григорий призадумался и вдруг улыбнулся. – Ну, слава те, Господи, – сподоблюсь огненного крещения! Вот любо-то!

– Да ты что – умом тронулся? – как на младшего, прикрикнула на него Алена. – Вылезай скорее, образа с собой забирай, и убежим! Кричат же – сожжем, и с дуплом вместе!

– Нет! – твердо сказал отшельник. – Коли выпало мне пострадать за веру, то и пострадаю. – Ты – беги, свет, а я с места не сдвинусь. Пусть приходят.

Алена закусила губу.

Неизвестно, что знал батька Григорий про огненную погибель, а Алена, живя в Верху, всякого об этой казни понаслышалась. И девки, что бегали глядеть, как жгут живьем в срубе колдуна Дорошко, такого наплели про его предсмертный вой, что у всех, кто их слушал, в ушах завыло…

Вдруг ей показалось, что если хорошенько попросить – дупляной житель выберется наружу. Она опустилась на колени и заговорила так ласково, так жалостно, словно с младшим братцем любимым, как ежели бы он у нее был:

– Гришенька, светик, да что же ты делаешь? Да зачем же ты раньше времени помирать собрался, да еще такую муку терпеть? Гришенька, вылезай оттуда, мы спрячемся, ты же знаешь тропки!

И не заметила Алена, как позабыла уважительное обращение к юному батюшке.

– Беги сама, Аленушка! – был ответ из дупла. – А я пострадаю!