Текст книги "Атрибут власти"

Автор книги: Чингиз Абдуллаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

РОССИЯ. МОСКВА. 3 ФЕВРАЛЯ, ЧЕТВЕРГ

В этот день Павел наконец решился на побег. С утра он растирал затекшие руки, постарался промассировать ноги. Лампочка тускло светила над ним, он уже научился по ночам ее отключать, осторожно поворачивая так, чтобы она не выпала из гнезда. Лампочка тоже входила в его расчет. Но он не мог даже предположить, что она подвешена таким образом, чтобы в течение всех этих дней он не мог заметить небольшую камеру, прикрепленную к верхнему кронштейну. Однако Дзевоньский в это утро обратил внимание на несколько необычную активность пленника.

Гельван должен был приехать к трем часам дня. Они уже послали первую записку матери Ксении, в которой несчастная молодая женщина просила ее не искать. Между тем ежедневные поездки Карла за город могли привлечь ненужное внимание. Поэтому на следующее утро они ждали новую гостью из Бельгии. И, словно предчувствуя эти возможные изменения, Абрамов решился на побег именно в этот день. Он уже сумел выдрать из рубашки длинную нитку и с самого утра прикрепил ее к лампочке, чтобы в нужный момент оставить своего тюремщика в полной тьме. Все было бы хорошо, если бы на его манипуляции не обратил внимание Дзевоньский. Подозвав Гейтлера, он показал ему на экран монитора:

– Кажется, наш друг собрался бежать.

– Пора уже, – пробормотал Гейтлер, – девять дней прошли. Мы изучали психологию задержанных. Обычно проходит чуть больше недели, прежде чем они решаются на первые активные действия. Следующий пик придется на конец месяца. Нужно сразу ему показать, что любая его попытка будет обречена на провал. Да, он уже созрел для того, чтобы сделать первый шаг к свободе. К тому же его угнетает полная неизвестность, ведь Карл ему ничего не говорит.

– Что нам делать?

– Пошлите ему воду с легким наркотиком. И предупредите Гельвана, чтобы он был готов к активным действиям своего подопечного.

– Может, мне спуститься вниз вместе с Карлом?

– Нет. Это будет означать, что мы уже знаем о намерении Абрамова сбежать. Не будем себя выдавать. Он ведь пока не подозревает, что мы за ним следим. Пусть и далее остается в неведении.

Они продолжили наблюдение за действиями журналиста. Абрамов прикрепил нитку к лампочке, подвел ее под правую руку. Было заметно, что он волнуется, проверяя пространство вокруг себя и отрабатывая будущий удар по своему надзирателю.

Когда приехал Гельван, Дзевоньский строго его проинструктировал, пояснив, как ему нужно себя вести. Карл был прилежным учеником. Он согласно кивнул, затем, захватив дневной рацион для заключенного, пошел в подвал. Обычно принося свежую еду и воду, он забирал пустые пластиковые бутылки и использованные тарелки.

Было понятно, что журналист попытается напасть именно в тот момент, когда Карл наклонится за бутылками, валявшимися на полу. По плану Абрамова, секундой раньше должна выпасть лампочка, а Гельван – невольно обернуться, чтобы понять, что случилось. Этого замешательства было бы достаточно. Журналист собирался нанести отработанный удар именно в это мгновение.

Карл медленно спустился по лестнице, подошел к лежавшему на полу Абрамову. Тот приподнялся и сел, внимательно наблюдая за своим надзирателем. Гельван поставил на пол две новые бутылки воды, упакованную в пластиковый пакет еду и потянулся за использованными бутылками и посудой. Точно в этот момент Павел дернул за нитку. Лампочка, вылетев из гнезда, упала на пол и разбилась. Абрамов метнулся к своему мучителю, но тот оказался к этому готов – журналист наткнулся на выставленный кулак. Гельван словно знал, что именно сделает пленник. Внезапно наступившая тьма и звон разбитой лампочки не отвлекли его внимания. От неожиданного удара Павел отлетел в сторону. Не ограничившись одной защитой, Гельван еще несколько раз сильно и больно ударил его ногой. Затем, забрав пустую посуду, поднялся по лестнице.

Павел глухо стонал. Неожиданно Гельван вернулся с другой лампочкой. И ввинтил ее на прежнее место. Абрамов с трудом поднялся, едва не упав, и снова попытался броситься на надзирателя. И получил еще несколько болезненных ударов в тело и по лицу.

– Он его изуродует, – встревожился Гейтлер.

– Ничего, – отмахнулся Дзевоньский, – послужит уроком на будущее.

Силы оказались неравны. Журналист был достаточно молодым человеком и спортсменом, но против опытного бойца Гельвана выстоять не смог. Сильно мешали наручники на ногах, не дававшие ему нормально двигаться. Если бы не этот факт, возможно, у них были бы равные шансы, но в таком состоянии Абрамов не смог бы выстоять даже против гораздо более слабого соперника.

Карл еще раз ударил журналиста ногой и вышел из подвала. Поднявшись, он запер дверь и прошел в соседнюю комнату, где вопросительно посмотрел на Дзевоньского.

– Нормально, – кивнул тот, – только не старайся его покалечить. Нам инвалид совсем не нужен. И врача у нас для него пока нет.

Гейтлер посмотрел в монитор на скорчившегося на полу журналиста.

– Скажите Курыловичу, чтобы Холмский активизировался, – недовольно проворчал он. – В последние дни я не видел новых сообщений об этом журналисте. Они начали немного халтурить, мне это совсем не нравится. История Абрамова должна быть постоянно на первых полосах всех центральных газет. Только не называйте его фамилии по телефону. Они могут установить аппаратуру, способную реагировать на конкретные фамилии.

Дзевоньский согласно кивнул. Затем достал мобильный телефон и набрал номер Курыловича.

– Добрый день, – начал он по-польски, услышав знакомый голос, – мне кажется, что наш знакомый не очень старается. Нужно его немного подстегнуть. И учтите, что на следующей неделе вы нам понадобитесь.

– Опять приехать в Москву? – обрадовался Курылович. – С большим удовольствием. Я ему сейчас позвоню.

– Только не называйте никаких имен, – попросил Дзевоньский, – а я вам сам перезвоню. – Он убрал телефон.

– Вы ему абсолютно доверяете? – осведомился Гейтлер.

– Конечно, нет. За ним следят двое моих людей в Варшаве. Для страховки.

Гейтлер улыбнулся и снова взглянул на экран. Абрамов в подвале жадно пил воду и глухо стонал. Очевидно, Карл нанес ему болезненные удары.

– Когда он уснет, я спущусь вниз и уберу осколки лампочки, – сообщил Дзевоньский, – чтобы он не поранился. Но нужно дождаться, когда он заснет.

– Будьте осторожны. Что, если он только притворится спящим? Вы не сможете драться с ним как Гельван.

– Раз пьет воду, то уснет. Этот наркотик сильный. И потом, у меня не будет с собой ключа от его наручников. А куда он с ними убежит? Он ведь не сумеет даже выбраться из подвала.

Они просидели несколько минут в полном молчании. Затем Дзевоньский взял один из сотовых аппаратов, лежащих перед ним на столе, набрал известный ему номер в Варшаве.

– Вы дозвонились? – спросил он у Курыловича.

– Да, пан Дзевоньский, – торопливо ответил тот, – у нашего друга небольшие неприятности. Власти требуют не сообщать ничего об этом журналисте, пока проводится расследование. Он говорит, что одна газета отказалась опубликовать его материал.

– Не нужно больше ничего говорить по телефону, – перебил его Дзевоньский, – приезжайте сюда в понедельник, и мы все обсудим. Вы поняли?

– Конечно. Уже бегу за билетом.

Дзевоньский отключился, взглянул на Гейтлера.

– Власти не разрешают раздувать скандал с этим журналистом, – сообщил он.

– Этого следовало ожидать, – отозвался тот, – но здесь достаточно свободная пресса и никто не сможет запретить журналистам публиковать свои материалы. Нужно использовать эти возможности.

– Я ему так и передам.

– А когда прибывает ваша знакомая?

– Завтра. Уже завтра.

ИТАЛИЯ. РИМ. 4 ФЕВРАЛЯ, ПЯТНИЦА

В этот день в Рим прилетел Эдгар Вейдеманис. Он представлял себе, что должен чувствовать Дронго, которого фактически выслали из Москвы, не разрешив провести собственное расследование. С другой стороны, оба хорошо понимали, что их коллеги по профессии не могут допустить участия частных лиц в такого рода расследованиях. Все, что касается охраны первых лиц государства и обеспечения их безопасности, является строжайшим государственным секретом, который нельзя доверять каждому встречному. Чувство обиды должно было смениться чувством понимания. Но горький осадок все равно остался. Сначала они использовали Дронго, чтобы выяснить и доказать возможное участие Гельмута Гейтлера в подготовке покушения на руководителя государства, а когда он собственно вычислил этого генерала «Штази» и определил всю степень опасности его подключения к предполагаемому террористическому акту, с легкостью отстранили.

Дронго поехал вместе с Эдгаром в центр города, где они довольно долго бесцельно бродили по узким улочкам, разглядывая старинные здания и церкви. Часам к четырем оба сильно проголодались, но в это время почти все рестораны закрывались до семи вечера, и им пришлось зайти в небольшой китайский ресторанчик недалеко от виа Кондотти, открытый в это неурочное для итальянцев время.

– Джил придет в ужас, если узнает, что я обедал в китайском ресторане, – улыбнулся Дронго. – Она считает, что лучшая кухня в мире – итальянская. И я почти с ней согласен. Хотя прежде мне более всего нравилась наша, бакинская.

– Это воспоминания детства, – отозвался Эдгар. – Знаешь, в Риме так тепло, что начинаешь забывать про морозы в Москве.

Мимо прошла группа громко разговаривающих и смеющихся итальянцев. Дронго, глядя на них, грустно усмехнулся.

– Они напоминают мне моих земляков, – признался он, – очень похожи. Я иногда закрываю глаза и чувствую себя почти дома.

– Мне не нравится твое состояние, – пробормотал Эдгар, – ты становишься меланхоликом.

– Уже стал. Ты просто не заметил.

– Наверное. Ты так переживаешь, что тебя отстранили? Но этого же следовало ожидать. Чего ты хотел? Чтобы они позволили тебе принять участие в таком проекте? Они правы, он связан с национальной безопасностью и никакой посторонний эксперт не может в нем участвовать. Извини, но мне кажется, ты не совсем прав.

– Знаю. Но Гейтлер слишком непредсказуем. И очень опасен. Они загонят его в угол, но не смогут остановить. Машина против комара. Они привычно задействуют весь арсенал спецслужб, но могут его не взять. Если я верно его вычислил, он будет действовать в одиночку. Опыт последних пятнадцати лет жизни этого человека научил его никому не доверять. Сначала он сбежал из ГДР, переехав в Советский Союз, затем сбежал из Москвы, потом его искали по всему миру, и только когда он вернулся в уже объединенную Германию, чтобы попрощаться с умирающей женой, его арестовали. А сейчас кто-то снова решил использовать его уникальный опыт. Невозможно вычислить человека, который никому не доверяет и ни с кем не работает. Он может придумать все, что угодно. А судя по его досье, этот человек настоящий гений в области организации террористических актов.

– Они знают о нем все и смогут его взять, – возразил Эдгар.

– Не уверен. Им сложно представить его чувства, его невыносимое состояние одиночества. Они будут действовать привычными методами, задействуя все организационные возможности. Помнишь, как у Богомолова, в его знаменитой книге «В августе сорок четвертого»? Контрразведчики из СМЕРША понимали тогда, что нельзя проводить общевойсковую операцию. Иногда нужны хирургические методы там, где хотят пройтись трактором.

– Тебе не разрешат вернуться, – напомнил Вейдеманис.

– Понимаю. Поэтому и сижу здесь, ожидая, кто первым нанесет удар. Я думаю, что Гейтлер уже действует, только пока его действий никто не замечает. Более того, я даже уверен в этом.

РОССИЯ. МОСКВА. 4 ФЕВРАЛЯ, ПЯТНИЦА

Эрика Франкарт прилетела в Москву утром четвертого февраля рейсом голландской компании «КЛМ» из Амстердама. Она переехала из Бельгии в Голландию, чтобы вылететь оттуда в Россию, получив визу сразу на месяц. В аэропорту Шереметьево-2 ее встречал Карл Гельван. Они были знакомы друг с другом, поэтому Эрика лишь кивнула ему и позволила взять свою объемистую сумку.

Они вышли из аэропорта и направились к стоянке, где Гельван оставил машину, по дороге почти не разговаривали. Карл удрученно думал о своей бывшей сотруднице, которую уже начали искать. Казалось бы, две посланные записки должны были успокоить ее родных, тем не менее на фирму уже заходил сотрудник милиции, куда обратилась мать пропавшей молодой женщины. И хотя пока оснований для возбуждения уголовного дела не было, стало ясно, что рано или поздно милиция начнет планомерные поиски пропавшей и, возможно, нагрянет к ним в офис с обыском. Гельван даже не мог взять на место Ксении нового работника, чтобы не вызывать ненужных подозрений.

Эрика Франкарт впервые оказалась в Москве и вообще в России. Но местные достопримечательности ее не особо интересовали. Она знала, что прилетела сюда для работы. Дзевоньский всегда хорошо платил.

Гельван сразу повез ее за город, на дачу, где ее уже ждали Дзевоньский и Гейтлер. Эрика вошла в дом, поднялась в гостиную и замерла, глядя на обоих мужчин. Следом вошел Гельван, осторожно отпустил ее сумку на пол.

– Приехали, – почему-то объявил он.

– Здравствуй, Эрика, – по-немецки произнес Дзевоньский, – хорошо, что ты прилетела. Познакомься, это наш друг, герр Йозеф Шайнер из Праги. Он специалист по архитектуре.

Она сухо кивнула в знак приветствия. Высокая женщина с грубыми чертами лица. У нее были странные раскосые глаза и широкие скулы, словно среди ее предков затесались азиаты, пришедшие из далеких степей в Центральную Европу. На самом деле ее мать была венгеркой, и в Эрике Франкарт угадывались доставшиеся ей по наследству черты древних мадьяров и гуннов. Она работала с Дзевоньским уже несколько лет, он мог всецело положиться на ее исполнительность и добросовестность.

Гейтлеру женщина понравилась. Именно такой он себе ее и представлял, за исключением внешности. Но и здесь были свои плюсы. Ее можно было принять за гостью из Средней Азии, которых довольно много в последние годы появилось в Москве. Или за российскую гражданку из Башкирии.

В первый же день Эрика Франкарт спустилась вниз, и Абрамов с изумлением увидел, что вместо прежнего надзирателя у него теперь надзирательница. Мысли о побеге снова замелькали в голове. Но теперь он почему-то чувствовал постоянную слабость, еще не догадываясь, что в воду, которую он так жадно пьет, ему добавляют наркотики.

Вечером Дзевоньский спросил у своего напарника, как ему понравилась приехавшая гостья.

– Нормально, – откликнулся тот, – хотя увеличение числа людей всегда внушает мне опасения.

– Вашему плану это не повредит, – успокоил его Дзевоньский. – Кроме всего прочего она сможет ассистировать врачу, когда он здесь появится. Самое главное, что кроме нас двоих никто ничего не знает. Ни один человек. Даже хирург, который будет задействован в нашем проекте. Никто.

– Это единственное, что меня утешает, – буркнул Гейтлер.

РОССИЯ. МОСКВА. 7 ФЕВРАЛЯ, ПОНЕДЕЛЬНИК

На этот раз Курыловичу забронировали одноместный номер в «Балчуге». Это было очень дорого и нерационально, но Дзевоньский считал, что часто прилетающий в Москву польский журналист должен останавливаться в разных отелях, чтобы не вызвать ненужных подозрений. Он приехал в отель на встречу с ним поздно вечером и был в плохом настроении. Незадолго перед этим Дзевоньскому позвонил заказчик и предложил встретиться через два дня в Кёльне, чтобы узнать последние новости от него самого.

Курылович, напротив, пребывал в прекрасном настроении, предвкушая приобретение следующих тридцати тысяч долларов, которые он «снимет» с общей суммы в сто пятьдесят тысяч. Он был уверен, что получит эти деньги, и уже заранее распределил, куда и как их потратит. Но Дзевоньский приехал без традиционной сумки или «дипломата». Более того, в руках у него не было вообще ничего, и это Курыловичу не понравилось.

– Наш клиент плохо работает, – огорчил его Дзевоньский. Он оставил свое пальто в гардеробе ресторана и был в синем костюме при модном широком галстуке розового цвета.

Курылович, на котором любой костюм сидел мешковато, смотрелся в роскошных интерьерах пятизвездочного отеля нелепым грязным пятном. Он был в светло-голубой рубашке с узким галстуком, коричневом костюме. На ногах – тяжелые ботинки.

– Я с ним поговорю. – Курылович заерзал на стуле. – Мы четко договаривались, что он будет работать по этому журналисту. Не понимаю, что с ним происходит. Вы ведь раньше были довольны?

– По театру он отработал очень хорошо. А сейчас работает плохо. Мне кажется, Курылович, что он не совсем четко понял свою задачу. Или получил недостаточно денег.

Курылович беспокойно шевельнулся. Дзевоньский заметил, как напрягся его подопечный, почесал нос, стрельнул глазами в сторону. Было ясно, что Курылович «снимает» свои проценты с общей суммы. Дзевоньский нахмурился.

– Я думаю, вы должны немного изменить наше задание, – пояснил он, – необходимо более подробно рассказывать о жизни нашего героя, его семье. Я принес вам несколько сообщений, опубликованных в западных газетах о заложниках. Двое французских журналистов были захвачены в Ираке. И вот еще один случай, когда в том же Ираке освобождали итальянскую журналистку. Мы заинтересованы, чтобы сообщения об этих заложниках появились в здешних газетах. Сначала общим фоном, затем более конкретно. – Дзевоньский достал из кармана конверт с газетными вырезками на русском и английском языках.

Увидев конверт, Курылович встрепенулся. Может, и деньги ему принесли в таких конвертах, которые находятся во внутренних карманах генерала?

– Обязательно! – отозвался он почти радостно. – Холмский все сделает. Я ему передам, чтобы они упомянули эти факты, когда будут писать об исчезнувшем журналисте. Что-нибудь еще, пан Дзевоньский?

– Да, – улыбнулся тот, – еще узнайте номер его счета, чтобы мы могли переводить ему деньги непосредственно в банк. Мне кажется опасным передавать ему такие большие суммы наличными.

– Это неразумно, – быстро возразил Курылович, краснея от волнения. – Это очень неразумно с вашей стороны, пан Дзевоньский. По внутренним законам России любая сумма свыше двадцати тысяч долларов подлежит обязательной проверке. И обо всех подобных перечислениях сообщают в налоговую полицию. Перевод сразу ста пятидесяти тысяч долларов может вызвать подозрение.

– Ничего. – Дзевоньский видел, как нервничает его собеседник, и это, похоже, доставляло ему удовольствие. – Мы будем переводить ему небольшими порциями – по девятнадцать тысяч. Чтобы не подвергать его риску и не утруждать вас, пан Курылович.

– Мне кажется, наличными все-таки удобнее. – Курылович начал понимать, что его собеседник просто издевается над ним. – Но если вы так считаете…

– Хорошо, – вдруг согласился Дзевоньский, – завтра я сам поеду вместе с вами к Холмскому и передам ему деньги. Сто пятьдесят тысяч долларов? Или меньше? Какой процент навара от этого имеете вы, пан Курылович?

– Как вы можете такое говорить? – попытался возмутиться Курылович. – Вы меня столько лет знаете…

– …и вы всегда были мошенником, пан Курылович, – в тон ему ответил Дзевоньский. – Так сколько вы имеете? Двадцать пять процентов или пятьдесят? Я ведь все равно узнаю, но будет лучше, если вы расскажете мне сами.

– Двадцать процентов, – торопливо сообщил Курылович. – Только двадцать процентов. Это мои комиссионные, все по справедливости.

Дзевоньский негромко выругался и затем поднялся.

– Я вычту эту часть денег из вашего гонорара, – беззлобно сказал он, – и постарайтесь больше у меня не воровать. Это не хорошо, пан Курылович.

– Не буду, – сразу согласился Курылович, – но у меня большие траты. Приходится каждый раз бросать все мои дела в Варшаве и приезжать в Москву…

– Вы недовольны?

– Конечно, доволен, но расходы…

– Поговорим об этом в следующий раз. А пока постарайтесь выполнить наше задание. И доведите до сведения Холмского, что мы разочарованы его работой. Деньги получите завтра, на набережной, рядом с отелем, ровно в десять утра. И сделайте так, чтобы до Холмского дошла вся сумма. Хотя бы на этот раз, пан Курылович, иначе вы меня очень разочаруете.

На следующее утро Курылович получил следующие сто пятьдесят тысяч долларов. Он не смог удержаться и взял из них пять тысяч долларов, объяснив Холмскому, что снимет свои проценты в следующий раз. А заодно передал ему конверт с нужными сообщениями, которые должны были появиться в газетах.

Курылович был уже в Варшаве, когда газеты вновь запестрели материалами об исчезновении журналиста. В них уже более конкретно высказывались предположения, что журналиста похитили чеченские сепаратисты, которые не могли простить ему объективной позиции по освещению событий второй чеченской войны. При этом упоминались похищения в Ираке двух французских журналистов, отпущенных лишь после нескольких месяцев заключения, и итальянской журналистки, во время освобождения которой погиб офицер итальянских спецслужб.

Дзевоньский читал большую статью, опубликованную в «Комсомольской правде», уже находясь в самолете, вылетевшем из Москвы в Кёльн. Статья ему понравилась. Он аккуратно сложил газету, спрятав ее в карман.