Текст книги "Беги, если сможешь"

Автор книги: Чеви Стивенс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Глава 18

Большой белый дом я нашла довольно быстро, но на стук в дверь никто не ответил. Когда я направилась обратно к своей машине, меня окликнули с соседнего двора:

– Вы что-то ищете?

– Мне надо поговорить с мистером Филлипсом. Вы не знаете, когда его можно застать?

– Он уехал на рыбалку. Вернется в следующую пятницу.

Благодарю тебя, Господи, за маленькие городки, где все по-прежнему доверяют приветливым лицам!

– Спасибо за помощь.

Я собиралась вернуться в Викторию, но вместо этого сидела в машине и размышляла: «Может быть, вернуться на место, где раньше была коммуна, – вдруг это всколыхнет какие-нибудь новые воспоминания?» Сердце тут же заколотилось быстрее. Рассердившись на себя за этот испуг, я двинулась в сторону коммуны. Проезжая мимо поворота к дому брату и сворачивая к северному берегу озера, я задумалась, ездил ли он когда-нибудь на это место. Когда-то он проводил в окрестностях многие часы, но я понятия не имела, заглядывал ли он в коммуну, вспоминал ли о ней.

Пять минут спустя я подъехала к развилке, за которой асфальт сменялся гравием, и остановилась. По той части дороги в основном ездили лесовозы. Кроме того, именно здесь когда-то разбилась моя мать. На лес спустился легкий туман, и окружающие пейзажи помрачнели. Замерзнув на мартовском ветру, я включила обогреватель. Я ехала медленно, опасаясь повредить машину и вместе с тем страшась предстоящих открытий и эмоций. Наконец я миновала старый карьер и подъехала к Горелому мосту – его назвали так после лесного пожара, уничтожившего его предшественника. Я повернула налево и через несколько километров была на месте.

С тех пор как я когда-то приезжала сюда с другом, окрестности могли порасти лесом и вход в коммуну мог затеряться, однако я сразу же увидела на одной из больших пихт деревянную вывеску «Река жизни» с изображенными на ней руками, тянущимися к свету. Хотя дерево за эти годы потемнело, а надпись потускнела, у меня по спине побежали мурашки. Удивительно, что вывеска так и висела здесь – оставили ее из уважения к коммуне или из страха, неизвестно. Три валуна преграждали въезд автомобилям. Возможно, эти земли по-прежнему принадлежали властям, а коммуна находилась здесь незаконно.

Я съехала на обочину. Хотя окна были закрыты, до меня доносился рев реки, бурной после весеннего половодья. Я глубоко вздохнула и вышла из машины, порадовавшись, что надела джинсы и ботинки. Всю неделю светило солнце, но воздух был холодным, а в лесу становился еще более пронизывающим. Я завернулась в шарф и захватила из машины перчатки, после чего зашагала по грязной тропинке, которая сбегала по холму, а потом вела к реке и коммуне.

На дорожке были только мотоциклетные следы – очевидно, по ней уже много лет никто не ездил. Вся она поросла травой и молодыми деревцами. Старый лес производил странное впечатление – мертвые деревья, укутанные мхом, высились по обочинам, словно побежденные чудовища, кругом было темно и тихо. Я остро почувствовала, что совсем одна в этом лесу. В этот момент где-то неподалеку взревела машина. Я повернулась, дожидаясь, пока шум мотора утихнет, но он не прекращался, и я двинулась дальше в лес.

Деревья – пихты, ели и туи – росли здесь часто. Ни одна веточка на них не шевелилась. Почувствовав, как сжимается горло, я заставила себя несколько раз вдохнуть-выдохнуть и сосредоточиться на красоте пейзажа – покрытые мхом стволы, густой ковер из папоротников и кустарника. Детьми мы часто собирали здесь сладкие темные ягоды. Скоро появятся молодые побеги папоротника, которые мы когда-то жарили с маслом и грибами. Кроме того, мы готовили крапиву – так же, как и шпинат, и собирали сладкую ароматную чернику на пироги и варенье.

Дойдя до главного луга, я с удивлением обнаружила там знакомые постройки. Повсюду были кострища, обугленные бревна, пустые пивные банки и окурки, словно здесь устраивали вечеринки. Хижины практически развалились – крыши их провисали, окна были выбиты. Некоторые уже рухнули. Старого автобуса и след простыл, однако к одному из деревьев был прислонен обод проржавевшего колеса, испещренный следами пуль.

Изгороди упали, и загоны заросли травой. Я шла к центру коммуны, вспоминая, как все выглядело раньше, – что поделать, это в любом случае была моя личная история. Здесь я стала тем, кем являюсь сейчас: я почти не ем мяса, предпочитаю органическую еду, покупаю все в магазинах органических продуктов и люблю украшения и живопись, чьи создатели вдохновлялись природой. Если бы не Аарон и Джозеф, такому детству можно было бы только позавидовать.

Я остановилась в самом центре, где мы когда-то обедали за общим столом. Хижины стояли кругом, словно лучи солнца, расходящиеся от главного костра и старой парилки, ныне разрушенной. Я внимательно разглядывала все вокруг себя, а потом закрыла глаза, чтобы пробудить остальные чувства. Мне вспомнился запах угля от костров, вспомнилось, как мы с Робби сидели и слушали, как Аарон играет на гитаре.

Ива умела растормошить любого – даже Робби, который ненавидел петь, хотя голос у него был сильный и глубокий. Когда она уговаривала, он поначалу смеялся и отказывался, а потом всегда соглашался. Теперь я вспомнила, что они с Ивой проводили вместе много времени. Он дружил с некоторыми девочками из коммуны, а со многими не просто дружил. Но с Ивой их связывало что-то особенное. Когда я спросила о ней, Робби отреагировал равнодушно, словно она была всего лишь одной из многих, но теперь я понимала, что они были ближе, чем мне казалось. Я сделала мысленную пометку: спросить Робби, знает ли он что-то о ее прошлом.

Я уже собиралась уходить, как мне на глаза попалась заросшая тропа к реке. Остановившись, я задумалась: «Может, поход к реке поможет высвободить новые воспоминания?» И тут я увидела стоящую в отдалении конюшню, и в моей голове вдруг возник образ: Аарон закапывает что-то в лесу неподалеку. Он оборачивается и сердито глядит на меня. Что было дальше, я не вспомнила. Кого он хоронил? Животное? Я попыталась напрячь все свои чувства и восстановить тот момент, но вспомнила только свой страх, словно я находилась там, где не должна была быть. Где были в тот момент Робби, мама и другие члены коммуны? Мне вспомнилось, что было жарко и что это был поздний вечер – мне давно пора было спать. Но что Аарон закапывал, вспомнить не удалось.

Я вся заледенела, желудок мой сжался от ужаса, но я принудила себя пойти в то место. Поиски оказались тщетными – никаких оврагов или холмиков, поверхность земли выглядела совершенно обычно.

Тогда я направилась к конюшне. Она покосилась, одна из стен рухнула, крыша просела чуть ли не до земли, а стойла заросли папоротниками и деревьями. Балки были покрыты сырым мхом. Чем ближе я подходила, тем больше становился комок в горле. Меня тошнило.

«Это всего лишь конюшня, тут нечего бояться. Ты в безопасности».

Эта уловка почти что сработала. Но когда я, с опаской посматривая на потолок, шагнула внутрь, то ощутила, как сердце заколотилось где-то в горле, а в груди болезненно сжалось. Дыхание мое стало коротким и прерывистым. На мгновение мне показалось, что сейчас я упаду в обморок. Меня бросало то в жар, то в холод.

Я повернулась и бросилась прочь и, чувствуя себя полной идиоткой, остановилась только вдалеке от конюшни. Сердце у меня по-прежнему колотилось, а дыхание было неровным. «Успокойся, Надин, это всего лишь конюшня!» Но это была не просто конюшня – каждая клетка моего тела вопила, что это опасное место, что там может случиться что-то ужасное, что там уже случилосьчто-то ужасное.

Кто-то делал там со мной что-то ужасное.

Я закрыла глаза и сосредоточилась на своем дыхании, на земле под ногами, на холодном ветре, пытаясь вспомнить: что произошло?

И тут в лесу вспорхнула птица, и я ощутила, как волосы у меня на затылке встали дыбом.

Я открыла глаза и уставилась на тени деревьев, чувствуя, как стучит в ушах кровь. Что вспугнуло птицу? Я начала медленно отступать назад, продолжая шарить взглядом в поисках какого-нибудь животного. Рядом с большим пнем высилась какая-то тень, напоминавшая человеческую фигуру. «Эй!» – позвала я, но никто не откликнулся. Ощущая на себе чей-то взгляд, я повернулась и торопливо зашагала к машине. Оказавшись внутри, я заперла дверцу и немного посидела, чтобы прийти в себя. «Дурочка, – думала я, – никто за тобой не следил». Но когда я огляделась по сторонам, меня охватило непреодолимое желание поскорее убраться отсюда.

Я завела автомобиль и так резко тронулась с места, что машину повело на гравии и она чуть не угодила в кювет. Резко нажав на газ, я двинулась прочь и не сбавляла скорости, пока не показался поворот на Викторию. Источник моей клаустрофобии был найден – но не ее причина. Я повторяла себе, что, возможно, все дело в непомерно раздутом детском испуге – я могла упасть со стога или оказаться запертой в стойле с лошадью. Но голос у меня в голове повторял: « Там случилось что-то ужасное».

Глава 19

На следующий день, в субботу, я попыталась прийти в себя после вчерашних событий. Все утро я разбирала вещи, до которых раньше не доходили руки, – распаковывала, раскладывала, убирала что-то в подвал. Если бы только можно было так же поступить с воспоминаниями, которые начали меня одолевать при виде коробки из кабинета Пола. Там были его медицинские книги, его любимая авторучка, модель самолета, на котором он хотел когда-нибудь полетать. У меня по-прежнему хранился его набор инструментов. В свое время Гаррет отказался его брать, но я решила, что с возрастом он передумает. Ему сейчас уже тридцать два. В последний раз мы говорили вскоре после моего переезда в Викторию, и он упомянул, что тоже ищет себе дом. Мы собирались пообедать вместе на Новый год.

После смерти Пола мы созванивались по праздникам, но когда Лиза покинула меня, звонки постепенно сошли на нет. Я некоторое время посылала ему открытки на Рождество, но в какой-то момент они стали возвращаться обратно с пометкой «Вернуть отправителю». Его мать была жуткой женщиной – напыщенной, неуравновешенной и властной. Мы старались как можно чаще приглашать Гаррета к себе, и Пол делал все, чтобы мальчик был частью его жизни. Я тоже старалась дружить с ним, памятуя собственную детскую тоску по семье. Но Гаррет был непростым ребенком, и переходный возраст у него проходил тяжело. Он терпеть не мог Лизу – их разделяло семь лет, и у них и вправду было мало общего. Но лет в восемнадцать он наконец-то подружился с ней. Тем печальнее было то, что после смерти отца Лиза прекратила общаться и с ним. Когда она вернулась в Викторию, Гаррет пару раз пытался найти ее, но она выбросила из своей жизни нас обоих. Я же скучала и по Гаррету. Ближе к тридцати он стал периодически звонить мне, и в мои приезды в Викторию мы непременно пили кофе или обедали вместе и говорили о его отце и Лизе.

Покончив с домашними делами, я отправилась за велосипедом. На крыше сидела черная кошка и напряженно за мной наблюдала. С нашей последней встречи она похудела и лишилась кончика уха. Боевой шрам? Я вернулась в дом и взяла в кухне еды, после чего медленно подошла к ней, встала на цыпочки и поставила синюю мисочку на карниз. Кошка смотрела мне прямо в глаза. Я моргнула первой, медленно отошла и остановилась.

«Если хочешь есть, дорогуша, поешь в моем присутствии».

Кошка легко сбежала по скату крыши и с высоко поднятой головой подошла к миске, всем своим видом сообщая, что ничуть меня не боится. Она торопливо проглотила еду, время от времени поглядывая на меня и подергивая хвостом. Я нежно рассказывала, какая она хорошенькая и славная кошечка, и постепенно нервное подергивание сменилось плавным помахиванием, и в конце концов она даже замурлыкала. Покончив с едой, кошка принялась изящно вылизывать лапки, словно говоря: «Я живу на улице, но все равно остаюсь настоящей леди». Но вдруг она вскинулась, глядя на что-то у меня за спиной, перемахнула через изгородь и была такова.

Я повернулась, гадая, что ее испугало, но ничего не увидела. Я нахмурилась – меня вновь охватило жуткое чувство, что за мной наблюдают. Кто здесь? После заявления в полицию я пугалась каждого шороха. И тут кто-то позвал на улице собаку. Так вот что напугало кошку. Я выдохнула.

Забрав велосипед с террасы, я бросила сумку в корзину и покатила к набережной. По пути я остановилась полюбоваться зимними волнами у мола. Летом в порту Огден-Пойнт швартовались огромные теплоходы, и гавань наводняли туристы с фотоаппаратами. Повсюду разносилось цоканье копыт лошадей, катящих нарядные повозки. Виктория словно оживала – музыкальные фестивали, выставки, концерты в парках, фейерверки, над гаванью летали гидросамолеты, в воде теснились корабли со всего мира. Я с нетерпением ждала лета, но в ранней весне, когда Виктория еще принадлежала местным жителям, была своя прелесть.

Я остановилась, чтобы насладиться свежим воздухом, и порадовалась, что решила выбраться из дома. Через некоторое время я направилась к Рыбацкому причалу. Мы с Полом часто водили туда детей кормить морских котиков – за доллар можно было купить ведро рыбы. Лиза много лет бредила идеей стать морским биологом. Она с детства обожала животных и постоянно уговаривала папу взять ее с собой в клинику и позволить поухаживать за больными животными. По вечерам нам приходилось буквально тащить ее домой. Мы были уверены, что она будет ветеринаром, но это стало еще одной несбывшейся мечтой. Я по-прежнему любила навещать котиков, хотя сейчас мне становилось от этого грустно.

Я купила в кофейне стакан чаю и покатила к причалу. Кафе, где подавали рыбу с картошкой, было закрыто на зиму, но я порадовалась, что они еще работают: когда-то мы водили сюда Гаррета с Лизой, и Лиза вечно делила свою картошку между чайками и котиками – за ней нужен был глаз да глаз. Погруженная в свои мысли, я заметила девушку, сидящую на столе для пикников: на ней было линялое зеленое пальто, узкие джинсы с прорехами на коленях, старые черные «мартенсы» без шнурков и толстые шерстяные носки. На шее у нее был намотан черный шарф. Она сидела вполоборота, наблюдая за котиком в воде, и я не видела ее лица. И тут она повернулась в мою сторону.

Я смотрела на свою дочь.

Она тоже мгновенно меня узнала. Я подавила желание броситься к ней и обнять, понимая, что она только оттолкнет меня. Мгновение мы молчали – оценивая друг друга, собираясь с силами. Я с радостью заметила, что кожа у нее была чистая, без синяков – и без косметики, но в ней она никогда не нуждалась. Мне не нравилось, когда она красила глаза и губы черным. Я не понимала, зачем она прячет свою красоту. Синеву ее глаз – таких же, как у меня, – подчеркивали черные ресницы, а черты лица были резкими, как у ее отца. Она снова отрастила волосы, и они вились вокруг лица буйной темной массой, кончики выгорели до светло-русого. Будь это результат воздействия солнца или краски, ей он был к лицу.

– Лиза, я так рада тебя видеть, – улыбнулась я. Больно было разговаривать с дочерью, как с незнакомкой, и странно сознавать, что я искала ее на улицах, но ни разу не подумала заглянуть в ее любимое место.

– Привет.

Она повернулась к котику, пошарила в стоящем рядом ведре и бросила ему рыбу.

Я застыла на месте. Она не гнала меня, но и не позвала к себе. Я много месяцев мечтала о нашей встрече, но теперь не понимала, как себя вести. Опасаясь спугнуть ее, я подошла поближе и остановилась на некотором расстоянии. У нее на шее бился пульс, и хотя внешне она казалась спокойной, это могло быть признаком какой-то внутренней борьбы. У меня в голове теснились встревоженные вопросы: «Где ты живешь? Ты не голодаешь? Ты принимаешь наркотики?»

Она повернулась и взглянула на меня.

Я притворилась, что наблюдаю за котиком, и улыбнулась его ужимкам.

– Ты знаешь, что они живут до тридцати пяти лет? – спросила она.

Я знала, но ответила:

– Правда? Так может, это тот, кого мы когда-то кормили?

Она пожала плечами.

– Он нас все равно не помнит.

Я ждала продолжения, но она молчала.

– Не знала, что ты еще сюда приходишь, – сказала я.

Она взглянула на меня, приподняв бровь. Смысл ее взгляда был ясен: «Ты вообще ничего не знаешь о моей жизни».

– Надо почаще сюда приходить. Я же теперь живу в Виктории…

Пробный камень.

Она снова взглянула на меня и поплотнее запахнула пальто – с океана принесло порыв ветра. Ее волосы растрепались, щеки порозовели. Мне было больно смотреть на ее красоту, воплощение нашей с Полом любви: его руки, мой цвет волос, его длинные ноги, наша общая любовь к животным и природе вообще. Моя боль.

– Хорошо выглядишь, – сказала я.

Это должно было прозвучать как комплимент, но она уловила в моем голосе нотку облегчения.

– В смысле, не выгляжу как наркоманка?

– Я не об этом!

Но на самом деле, конечно, я думала об этом.

Она фыркнула и отвернулась к котику.

– Зачем ты сюда переехала?

– Предложили работу в больнице. И мне хотелось быть поближе к тебе.

Она ничего не сказала, но щеки ее порозовели. От удовольствия или от гнева?

– Скоро твой день рождения, – продолжала я. – Не хочешь поужинать со мной? Где захочешь. Или приходи, посмотришь, как я устроилась. – Я махнула рукой в сторону своего района. – У меня в саду есть теплица. Пытаюсь выращивать бонсай, но получается хреново.

Что я сейчас сказала? Хреново? Что я пытаюсь доказать? Свою крутость? Что я достойна ее любви?

– Если надо зависнуть, у меня есть свободная комната, – продолжала я, не в силах сдержаться и стыдясь своих отчаянных попыток говорить на ее языке.

– Все в порядке. За меня не волнуйся.

Я рассмеялась, пытаясь развеять напряжение.

– Матери сложно не волноваться за ребенка, даже если тот уже вырос и сам принимает решения. – Она не улыбнулась, и я сменила тон: – Но я рада, что у тебя все хорошо.

Она вздернула подбородок и взглянула на меня глубокими синими глазами, которые столько раз мне лгали.

– Я уже пару недель, как завязала.

Я – психиатр, и меня учили говорить нужные вещи в нужное время, но теперь я в панике соображала, как бы не ошибиться: если переборщить с одобрением, есть риск прозвучать покровительственно; если задать ненужный вопрос – она рассердится; если ничего не сказать – будешь выглядеть равнодушной.

Наконец я решилась.

– Это прекрасно. Ты лечишься?

Этот вопрос прозвучал прежде, чем я вспомнила, какая это для нее болезненная тема, как она возненавидела реабилитационную клинику, куда я ее когда-то отправила. Она звонила и рыдала в трубку, но я отказалась забирать ее, сказав, что это было ее решение. Она сбежала оттуда. Мы с Гарретом нашли ее на шоссе – она как раз собиралась сесть в грузовик к трем мужчинам. Я сидела в машине, цепенея от ужаса при мысли, что могло случиться, мечтая на всю жизнь запереть ее дома и понимая, что любые мои слова только ухудшат ситуацию. Гаррет пошел к ней и в конце концов уговорил уехать с нами. Она несколько недель не говорила со мной и нарушила молчание только для того, чтобы сказать, что бросила наркотики. Но через месяц вернулась к ним.

– Мне не нужно лечение. Я сама справляюсь.

– Я тобой горжусь – для этого нужна огромная сила воли.

И это редко работает.

– Если тебе вдруг понадобится лечение… – Увидев, как на лице ее заходили желваки, я быстро добавила: – В амбулаторном режиме, конечно. Можешь пожить у меня. Я с радостью все оплачу.

Она встала.

– Ты не можешь остановиться, да? Думаешь, что помогаешь? Да от тебя вообще никакойпомощи!

Она подхватила рюкзак и ушла. Я еще постояла, чувствуя, как горит от смущения лицо, как закипают в глазах слезы, как сжимается сердце.

Котик скрылся под водой, и только рябь говорила о том, что он вообще здесь был.

Глава 20

Остаток дня я провела в саду, зализывая раны. Слова Робби, а потом Лизы ударили точно в цель – я понимала, что они в чем-то правы. Я всю жизнь испытывала стремление помочь окружающим, исправить их – именно это стремление и привело меня в психиатрию. Со временем мне стало ясно, что людям можно только дать инструменты, но работать они должны самостоятельно. Но тяжело оставаться в стороне, когда речь идет о твоей семье.

Мне вспомнился Гаррет – как он злился после развода родителей, как тяжело мне было с ним общаться. Когда мы с Полом съехались, Гаррет ополчился на меня и однажды даже полез в драку с криками, что ненавидит меня. Тем важнее было то, что в конечном итоге он принял меня. Я вспомнила, что собиралась отдать ему инструменты. Когда он взял трубку, я буквально онемела от боли – голос его звучал точно так же, как у Пола.

– Алло, – повторил Гаррет.

Я взяла себя в руки.

– Гаррет, привет, это Надин.

– Ничего себе. Я как раз думал, что надо бы нам повидаться.

Он рассмеялся, и легкий звук его смеха, так не похожего на бархатистый смех Пола, помог мне прийти в себя и расслабиться. Когда Пол умер, мне было еще тяжелее, потому что они были очень похожи – белокурые и светлокожие. Но Гаррет унаследовал изящные руки своей матери, а у Пола были большие ладони – действовавшие, однако, очень ловко, когда он орудовал скальпелем или брал на руки котенка. Гаррет мечтал вслед за отцом стать ветеринаром, но в детстве его сильно покусали собаки, и с тех пор он побаивался животных. Вместо этого он занялся фотографией и достиг больших успехов.

Я рассказала ему об инструментах отца и спросила, не хочет ли он их забрать.

– Отлично. Я как раз купил дом и строю студию.

– Все-таки купил? Поздравляю! А как успехи с фотографией?

– Все прекрасно. Телефон звонит не умолкая.

– Это просто замечательно. Ты настоящий мастер!

– Спасибо. Приходи как-нибудь посмотреть мою студию.

– С удовольствием.

– Как Лиза? Есть новости?

Я заколебалась, не зная, как лучше ответить: как всегда, когда меня спрашивали о дочери, меня охватывали печаль и стыд за свои промахи.

Вспомнив, что Гаррет ждет ответа, я сказала:

– Живет на улице где-то в центре Виктории.

– И что, по-прежнему принимает наркотики?

Мне хотелось встать на ее защиту, но в его голосе прозвучала нотка осуждения – и, честно говоря, это было осуждение меня как матери: «Как ты могла это допустить? Ты доктор, а своей дочери не помогла?»

– По-моему, сейчас она завязала, но я не уверена.

– Кошмар, конечно. Представляю, как тебе тяжело, – сказал Гаррет. – Я сам много о ней думаю. Главное, не вини себя – это ее выбор.

Я всегда буду винить себя, тем не менее слышать его слова было приятно. Мне вдруг пришло в голову, что Гаррет – чуть ли не единственный мой родственник, единственная моя связь с Полом. Мы поговорили еще немного и условились, что он придет ко мне на неделе. Повесив трубку, я порадовалась, что позвонила ему.

Остаток недели я посвятила работе, хотя каждый вечер исправно отправлялась на поиски Лизы. Увидев как-то раз высокую темноволосую девушку с похожими повадками на входе в парк, я поспешно припарковалась и бросилась за ней. Это оказалась проститутка, которую я застала со шприцом в руке. Торопливо извинившись, я поспешила уйти, а вслед мне летели ругательства. Как-то вечером мне позвонили со скрытого номера, но когда я сняла трубку, в ней звучали гудки. Мне хотелось верить, что это Лиза.

Я пару раз встречала в больнице Кевина, и он с неизменным дружелюбием интересовался, как у меня дела. Как-то раз во время перерыва мы пили вместе кофе, и я рассказала, что люблю возиться в саду. «У меня лучше всходят сорняки», – ответил он. Я пообещала показать ему свои деревца бонсай, а он сказал, что научит меня играть на гитаре. Я с удивлением узнала, что они с коллегами организовали группу «Добрый доктор» и принялась дразнить его фанатками.

– Мы, между прочим, крутые парни, – рассмеялся он. – Выступаем на Рождество и летом. Пациенты нас любят – и не потому, что мы их колем.

Я рассмеялась вместе с ним. Как здорово было ненадолго отвлечься от дурных мыслей и вспомнить, сколько хорошего есть в жизни.

Как-то раз на собрании директор отвела меня в сторону. Элане уже перевалило за шестьдесят, но она не собиралась уходить на пенсию – наоборот, она часто выходила на работу по выходным. Ее уважали за справедливость и здравомыслие, и она замечала вокруг себя каждую мелочь.

– Вы хорошо себя чувствуете? Такое впечатление, что вас что-то отвлекает.

– Простите. Не могла заснуть вчера ночью.

– На этой неделе вы постоянно выглядите усталой, – заботливо сказала Элана. – Потеря пациента – это тяжелый удар. Если вам нужен выходной…

– Спасибо, все в порядке.

– Хорошо. Если надо будет поговорить, заходите.

Несмотря на уверения в том, что все в порядке, я понимала, что она будет за мной наблюдать, и у нее были на то все причины. Я действительно приходила на работу рассеянной и усталой.

Пару раз на этой неделе я просыпалась оттого, что рядом с моим домом тормозила чья-то машина. Как-то раз я встала, открыла ставни и увидела зеленый грузовик – когда я включила свет на крыльце, он тут же уехал. Возвращаясь домой с работы, я чувствовала, что за мной кто-то наблюдает, хотя поблизости никого не было видно.

Мои мысли занимали не только личные проблемы. Франсин, моей пациентке с деменцией, становилось хуже, она отказывалась есть и пыталась сбежать. Кроме того, она стала агрессивной, то и дело начинала кусаться и пинаться, и нам приходилось колоть ей успокоительное. Иногда я заставала ее тупо глядящей в окно, и в эти моменты она напоминала мне пойманную птицу.

К нам поступил юноша, который попытался повеситься после того, как его уволили с работы, а затем бросила девушка. Молодым людям особенно тяжело справляться с депрессией, потому что их эмоционального опыта недостаточно для борьбы с ней. Брендон не представлял, чем займется после выхода из больницы.

– У вас миллион возможностей, Брендон, – говорила я ему во время наших бесед. – Это просто был жизненный ухаб.

После чего мы обсуждали службы занятости и его резюме. Мне часто вспоминалась Хизер – ее синеглазый призрак все еще бродил по больнице, улыбаясь мне. Я проводила с Брендоном больше времени, чем необходимо, опасаясь очередной трагедии.

В четверг приехал Гаррет. Вручив ему инструменты и увидев его улыбку, я утвердилась в мысли, что они должны были достаться именно ему. Он остался на чашку кофе, и мы предались воспоминаниям.

– Прости, что я был такой сволочью в детстве, – сказал он, и меня это тронуло.

А потом он предложил мне как-нибудь ему попозировать, и я рассмеялась от радости. Он стал прекрасным человеком. Он показал мне свои визитки, и было ясно, что он всерьез относится к своему делу. Мы снова говорили о Лизе – приятно было поделиться своими мыслями с кем-то, кому она тоже дорога. Я рассказала, как мы столкнулись у причала.

Он явно встревожился, но сказал только:

– Лучше не трогать ее. Может, она сама одумается и вернется – как я.

Он улыбнулся, и улыбка его так напоминала отцовскую, что я невольно заулыбалась в ответ.

В пятницу мне позвонили из полиции – они поговорили с Аароном. Я застыла, держа в руках стопку одежды, которую как раз разбирала. В ушах моих стучала кровь, а сердце подсказывало, что хороших новостей можно не ждать. Предчувствия оправдались – сержант Крукшенк сообщила, что Аарон все отрицал и отказался пройти тест на детекторе лжи. Принудить его к этому они не могли. Она пояснила, что если по делу не поступит новых сведений, то оно будет передано в архив.

Я повесила трубку, раздираемая на части гневом и отчаянием, пытаясь утешиться мыслью, что, по крайней мере, я поступила правильно. Однако в глубине души я опасалась, что существуют и другие жертвы. Кроме того, меня пугала мысль, что рано или поздно кто-то в этом центре серьезно пострадает – или из-за голода и бессонницы, или из-за отказа от медицинской помощи.

В субботу я ходила за покупками и убиралась в доме, когда вдруг сообразила, что Стив Филлипс уже должен был вернуться домой на выходные. Может быть, съездить поговорить с ним? Он расследовал смерть Финна еще до переезда коммуны. Но помнит ли он что-нибудь… Привлечь Аарона за сексуальное насилие полиции не удалось, но может быть, в деле Финна были какие-то детали, которые станут поводом обратить на центр более пристальное внимание?

У меня не шел из головы образ Аарона, зарывающего что-то в лесу. Когда я упомянула об этом сержанту, она сказала, что они все проверят, но это явно было сказано только для того, чтобы успокоить меня. Они не будут перерывать весь лес только потому, что я вспомнила, будто Аарон что-то закапывал там сорок лет назад. Но этот офицер, Стив, видел Аарона и говорил с ним – возможно, у него сложилось другое впечатление о нем. Кроме того, он мог видеть в городе других членов коммуны – например, Иву.

Сержант Крукшенк – она попросила называть ее просто Эми – рассказала мне еще кое-что. У них не было записей о пропавших девушках по имени Ива. На всякий случай они проверили всех пропавших, кто подходил под ее описание, но это тоже ничего не дало. Мне не удалось расспросить о ней Робби – он мог знать что-то еще, что позволило бы ее найти. Я понимала, что он спросит, почему столько лет спустя я вдруг заинтересовалась этой историей.

Разумеется, мне хотелось узнать, были ли у Аарона другие жертвы, кроме того, меня терзало ощущение, что я подвела Иву: может быть, из-за того разговора у реки, может, потому что ушла в ее последний день. Я с ужасом понимала, что ко мне вернулись еще не все воспоминания. Возможно, когда я вспомню все, то узнаю, что произошло со мной много лет назад.

Я решила разобраться во всем утром и проснулась с ясной головой и твердой уверенностью: мне нужно вернуться в Шониган. Я плотно позавтракала, выпила немного кофе, чтобы не перегружать нервы, и отправилась в путь, чувствуя себя абсолютно спокойной и собранной. Я поговорю с офицером Филлипсом и навещу брата, если он будет дома. На мой звонок он не ответил. От нескольких вопросов вреда не будет. А если и эта поездка ничего не прояснит, я переверну страницу и буду жить дальше.

На этот раз у дома Стива Филлипса был припаркован синий грузовичок, хозяин которого переносил рыболовные снасти в гараж. Услышав шум моей машины, он обернулся. Я подошла к нему. Это был высокий, сутулый, седой мужчина. О его полицейском прошлом говорила короткая стрижка на военный манер и густые усы. На ветровке его была нашита эмблема королевской полиции. Пусть он и ушел на пенсию, но офицером от этого быть не перестал.

– Я могу вам чем-то помочь?

– Надеюсь. Меня зовут Надин Лавуа, я выросла в Шонигане.

– И?..

– Может быть, вы мне поможете. У меня есть несколько вопросов насчет мальчика, который погиб в горах в конце шестидесятых. Его звали Финн.

Он присел на бампер, словно его вдруг покинули силы.

– Помню этот случай. Такое не забывается. А почему вы спрашиваете?