Текст книги "Ресторан «У Винсента»"

Автор книги: Чэин Соль

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 11 страниц)

– Вы хотите, чтобы я ушла из компании?

Мингён махнула рукой, словно отгоняя муху, и задела при этом запястье Сонми. Вилка со стуком упала на пол.

– Я попрошу принести новую, – пробормотала Сонми и потянулась к звонку на столе.

Ей хотелось хотя бы немного сократить время наедине с Мингён.

В этот момент та внезапно вскочила со стула, схватила Сонми за запястье и с силой скрутила его. Сонми ударилась грудью о стол, отчего вся рубашка оказалась измазана в масле и соусе, но девушка не обратила на это внимания. Она вскрикнула от боли. Вдруг напала икота, и при каждом спазме диафрагмы рвотная масса подкатывала к самому горлу и опускалась обратно.

Сонми испугалась. Мингён никогда не хватала ее так грубо. Хотя, может, это и к лучшему? С круглыми от удивления глазами Сонми приложила ладонь к солнечному сплетению. То, что сейчас произошло, явно было актом насилия. Это можно использовать в качестве веского повода, чтобы навсегда отдалиться от Мингён. На этой мысли икота прекратилась.

В этот раз Сонми непременно должна высказать все, что думает. Однако Мингён перехватила инициативу:

– Сонми. А я-то все время думаю, откуда кислятиной несет... А это от тебя.

Сонми, остолбенев, уставилась на Мингён и даже не услышала выстрела.

Получив от Мими приказ приступать к последнему этапу эксперимента, Пинсын выбежал в коридор и начал палить из пистолета куда попало. Однако все его внимание было сосредоточено на брауни, которые скоро пора будет вынимать из духовки, и мороженом, которое он только что достал из морозилки. Если бы ему дали еще десять минут, он бы успел подать десерты для полноценного завершения обеда... От обиды, что еду, приготовленную им с таким старанием, теперь придется выбросить, Пинсын еще раз пальнул в стену. От отдачи тело резко дернулось назад. Гости будут кричать, но благодаря уникальной конструкции ресторана друг друга они не услышат.

– Интересно, что они думают. Вы не хотите спросить?

– Как они могут думать в такой момент? Им просто страшно.

– Не скажите. Я вот не раз думала о том, что хочу умереть. Мне всегда было любопытно, бывают ли у людей такие мысли. Ведь всем приходится улыбаться через силу, несмотря на то что жизнь тяжела, мучительна и несправедлива.

«Разве ты можешь умереть?» – Пинсын не стал задавать этот вопрос.

Он уже давно решил считать Мими таким же человеком, как и он сам. Встретив Мими, Пинсын впервые за свои тридцать пять лет почувствовал близость и теплоту. К тому же Мими изменила его жизнь, повернув ее на сто восемьдесят градусов. Иногда он даже недоумевал, откуда она так хорошо его знает.

Смерть. Пинсын часто представлял свою смерть. Удивителен был тот факт, что обычно вместо способа свести счеты с жизнью он в первую очередь воображал себе, кто будет рядом с ним в этот момент. Вряд ли это случится во время грандиозного примирения с бывшей девушкой, которая позвонит ему и захочет встретиться спустя долгие годы разлуки, – как минимум, потому, что бывшей девушки у него не было. Пинсын выискивал разные способы и часто думал, что хочет умереть, однако реальных попыток ни разу не предпринимал. Эпоха достигаторства казалась Пинсыну огромным диким зверем, несущимся вперед, как стрела, а он сидел, крепко уцепившись за гриву времени с зажмуренными от страха глазами, и просто пытался не упасть.

Руки, которыми он судорожно хватался за жизнь, давно онемели и больше не слушались, а ими Пинсын нередко любил указывать на окружающих. Впрочем, нетрудно было притвориться, что упрек его обращен вовсе не к ним, а к себе – пальцы ведь согнуты. Да, я ругаю самого себя, такой вот самокритичный, наверняка твердил он себе. Ну или что-то в этом духе.

Прислонившись спиной к стене, Пинсын наблюдал за мелкими летающими мушками. Вокруг происходило немыслимое, но невозмутимым мушкам не было до этого никакого дела. Они были видны только глазу Пинсына, привыкшему к темноте коридора и странному устройству ресторана. Пинсын медленно поднял свободную левую руку и с силой придавил мушку на стене. *

Неделю назад, в субботу, Пинсын проснулся и, резко подскочив, скатился с кровати. Спина, подмышки и шея были полностью мокрыми. На простыне остался влажный силуэт. Капли пота все еще стекали по затылку. Все потому, что перед сном он опять напился. Даже несмотря на невероятную усталость после целого дня в ресторане, проведенного на ногах, по приезде домой Пинсын не мог заснуть. В такие моменты Мими всегда предлагала ему крепкие напитки. Это уже вошло в привычку.

Четыре утра. Он заснул примерно в час ночи. Выпив, Пинсын часто просыпался ровно через три часа. Сегодня он видел бесконечно долгий сон. Что же в нем происходило? Пинсын схватил блокнот и карандаш, которые всегда держал у изголовья кровати. Нужно срочно все записать, пока не стерлось в памяти.

Но, торопливо долистав до пустой страницы, Пинсын вдруг замер. По двум причинам. Во-первых, он осознал, что делает записи, которых Мими не требовала. Пинсын задумчиво нажал на круглую мозоль, образовавшуюся на среднем пальце. Уже год он жил, подчиняясь приказам Мими. Именно поэтому его одолели сомнения. Захочет ли Мими этого? Возможно, он просто привык подчиняться. Если бы не Мими, вполне вероятно, его вообще уже не было бы на этом свете. В голове мелькнула другая мысль: а стоит ли показывать ей столь ужасные стороны человеческой сущности? Прекрасной, доброй Мими? Пинсын покачал головой. Он не знал, в чем заключается ее цель, но ему хотелось, чтобы Мими видела только хорошие стороны людей и считала их, и в частности его, особенными.

Даже если это всего лишь лживая оболочка.

– Почему вы остановились? Разве вы не собирались что-то записать?

Пинсын потряс головой:

– Не хочу, чтобы ты знала, какая грязь творится.

Во-вторых, снилось ему всегда одно и то же. Подслушивая из кухни разговоры посетителей, Пинсын часто испытывал отвращение. Его злило, что он принадлежит к той же породе, что и эти неприятные экземпляры. Пинсын приходил в ярость при виде того, как они притворяются адекватными, как хорошо складываются их жизни. Даже влюбленные, шептавшие друг другу на ушко сладкие слова, на самом деле таили в душе иные, скрытые мотивы.

Однако вот что было странно. Проснувшись, Пинсын сообразил, что детали сна от него уже ускользнули. Возможно, все потому, что он тратит слишком много времени и сил на то, чтобы резать и жарить плоть других живых существ. Насилие забывается благодаря другому насилию...

В сегодняшнем сне явно не было ничего нового. Все герои его ночных кошмаров злословили друг у друга за спиной, обманывали, предавали, дрались, а затем просили прощения и одновременно с этим наносили очередной удар.

Если смешать их вместе...

Все записи были сделаны его рукой, но Пинсын все равно не мог подобрать подходящих слов.

– В мире много и хороших людей тоже. Я же вижу, что ты замышляешь. Нет, я не дурак. Условия этого эксперимента несправедливы. Нельзя просто взять и поместить такую малую выборку в столь особые условия, а потом думать, что результаты говорят о человеческой природе в целом. Это ошибочные выводы. Никакие ученые в них не поверят. Я убежден. И кроме того, я не хочу, чтобы ты видела такие ужасные вещи, – возмутился Пинсын через два месяца после открытия ресторана.

Мими тихо ответила:

– Я прошу вас предоставлять информацию не потому, что мне так хочется. Я тоже должна отчитываться перед кое-кем. Ему нужны только интересные образцы. Чем уникальнее, тем лучше. Вы заблуждаетесь, Пинсын. Эта ситуация нисколько меня не радует. Я просто собираю данные. Моего нанимателя не интересует универсальное и понятное. Ему нужны отдельные эпизоды, а я всего лишь подчиняюсь приказам. Если я скажу, что не хочу больше этим заниматься, на мое место придет кто-то другой. Или инвестиции отзовут.

После этих слов совесть окончательно перестала мучить Пинсына. Он старательно записывал данные и зачастую оставлял на полях свои комментарии. Каждый раз, когда он сталкивался с тем, во что было сложно поверить, Пинсын думал: «Это особый случай. Необычный. Просто „интересный образец“. Не надо зацикливаться на нем».

Однако во снах, где все эти «образцы» смешивались в одну неприглядную картину, Пинсын не мог оставаться таким же беспристрастным.

По какой-то причине Мими выбрала именно его. Поначалу Пинсын не поверил ее заверениям о том, что он был избран в силу своего так называемого благородства и чистоты. Однако, день за днем подслушивая из кухни разговоры гостей, он все больше убеждался в правоте нанимателя Мими.

Совершенно обычные люди – те, которые, держась за руки, вежливо улыбались Пинсыну, те, что, украдкой вынимая телефон, не могли скрыть волнения от предстоящего интересного опыта, – как только Пинсын исчезал из поля зрения, совершенно преображались. Они приходили в его ресторан не ради уникального экспириенса – эти людишки хотели явить собеседнику свое тошнотворное нутро втайне от окружающего мира.

Во сне Пинсын сталкивался лицом к лицу со всеми героями своих дневных записей, но после пробуждения чудесным образом все воспоминания об этих людях полностью стирались. Из какого измерения приходили эти сны? Пинсын, обливаясь потом, судорожно листал страницы блокнота. Четыре столика за один раз. Это был уже десятый по счету блокнот наблюдений за поведением гостей. В своих снах Пинсын превращался в каждого из них. Испытывал на собственной шкуре самые мерзкие эпизоды из их разговоров. Он кричал от боли, поносил их грязными словами, брыкался из последних сил – но ничего не помогало. В некоторых снах он неожиданно для самого себя замечал, что держит в руках бейсбольную биту и размахивает ею во все стороны как сумасшедший. Реальность во снах развивалась по множеству сценариев.

Однажды Пинсын впервые почувствовал несправедливость происходящего. Отвратительные людишки, которые приходили в его ресторан выплеснуть свои мерзкие эмоции, не испытывали никаких мук совести, так почему он, простой наблюдатель, вынужден так мучиться изо дня в день? Кто должен принять меры, чтобы разорвать эту ужасную связь?

– Мой наниматель просил передать, что он доволен. Благодаря вам он многое узнал о людях, – сообщила Мими, когда Пинсын с трудом вырвал свое сознание из очередного сна. – Пока он не получил ответа на самый главный вопрос, но мы с вами скоро найдем способ. Я верю в вас, Пинсын. Больше, чем в кого-либо в этом мире.

– А в кого еще тебе верить? – огрызнулся Пинсын.

– Только в вас, – ответила Мими. – Вы ведь человек высшего класса. Я выбрала вас не без причины. Как человеку высшего класса, вам пришлось вынести немало, и вы должны получить вознаграждение за свои страдания. Пинсын, вы мне крайне интересны. Я бы правда хотела встретиться с вами. По-настоящему, как обычные люди.

С тех пор из Пинсына все чаще вырывались обрывки ругательств. Это случалось помимо его воли. Пока он принимал душ, одевался или сортировал мусор. Однажды он излил угрожающий поток сквернословия на сотрудника городской газовой службы, который пришел проверить технику безопасности. Побледневший мужчина выскочил из ресторана, со страху не зашнуровав ботинки, и Пинсын снова выругался. На этот раз намеренно. От осознания того, что только что натворил.

Чон Пинсын был не таким человеком. Определенно не таким. Пинсын верил, что является жертвой, и никогда не сомневался в этом. Если он в чем-то и ошибался, так в том, что имел глупость довериться окружающим. Он должен был верить, что мир, полный зла, так и норовит сбить его с ног: только так он мог подпитываться гневом, чтобы выжить. Он не странный. Просто мир – странное место. Единственной, кто видел его насквозь, кто понимал, была Мими. Она так и говорила: «Вы человек высшего класса!»

А теперь он заинтересовал Мими. Но чем? Пинсын не мог задать ей вопрос напрямую и страдал в одиночку, бормоча под нос ругательства. Сотни, нет, тысячи раз он сожалел о том, что сразу не переспросил, что она имела в виду. Однако каждый раз, когда он осторожно пытался направить диалог в нужно русло, Мими словно нарочно меняла тему.

После закрытия ресторана Пинсын, зажав в руке рукоятку ножа, метался по кухне, как медведь в клетке зоопарка. Он без конца перебирал варианты того, что могло заинтересовать в нем Мими.

Первое – его прошлое. Здесь у него было на что пожаловаться. До сих пор Пинсын знавал только боль. С самого детства у него не было друзей, а те немногие, которым он рискнул довериться, непременно предавали его, причиняя ужасные страдания. Родители? Можно сказать, что их и не было. Говорят, в мире животных работает естественный отбор. Пинсын, по его мнению, смог выжить только благодаря тому, что родился в мире людей. Хотя, возможно, он пришел к этой мысли, потому что целыми днями смотрел документалки на «Нэшнл джиографик», запершись в темной комнатушке. Так или иначе, чертовы людишки не смогли убить его и вместо этого решили мучить всю жизнь. Не зря же в дикой природе родители убивают собственных детенышей, самки съедают самцов и никто не объединяется в союз даже в рамках одного вида.

Если не это, тогда Мими могло заинтересовать, как изменились жизнь и чувства Пинсына после открытия ресторана. Но почему? Пинсын надолго погрузился в размышления, но напрашивался только один ответ: что-то в нем просто-напросто зацепило Мими. Но что? Пинсыну хотелось найти какого-нибудь всезнающего старца, чтобы тот дал ему мудрый совет. Проведя всю жизнь в бедности, Пинсын думал, что все его проблемы решатся с появлением денег. Однако, выиграв в лотерею, он, пусть и перекроил лицо, купил квартиру, открыл ресторан и наблюдал, как каждый месяц сумма на банковском счету растет, все равно чувствовал себя несчастным.

Он не понимал причины. Если бы ему было одиноко, он мог бы пойти и с кем-нибудь познакомиться. Никто не собирался отбирать у него выигрыш в лотерею. Сейчас у него не было ни единого повода для печали. Да, он подслушивает разговоры гостей в ресторане. Но разве это такой уж великий грех?

Так почему каждую ночь он не может найти себе покоя оттого, что завтра снова должен будет этим заняться? В те мгновения, когда голос Мими не звучал в его голове, Пинсын часто думал о том, как все закончится. Тогда ему хотелось схватить Мими, этот загадочный голос из неизвестности, который спутал все его мысли, и закричать: «Да что же я творю сейчас? Ведь все это только потому, что я люблю тебя и хочу твоей любви...» *

Имя: Чон Пинсын. Возраст: тридцать пять лет. Пол: мужской. Рос с отцом, который любил махать кулаками, и матерью, вымещавшей гнев и горечь от побоев мужа на сыне. Еще в детстве у него появился нервный тик, проявляющийся в том, что он часто неосознанно вертит головой до хруста в шее и хмурит переносицу. Рядом с другими людьми в основном молчит, обладает пассивным характером, не любит выделяться. Без чужой указки не знает, как себя вести, поэтому в школе и в армии пытался следовать за самыми сильными, но те его избегали. Лучше бы они над ним издевались, но окружающие чаще всего считали его «зловещим». Непонятно, что именно такого «зловещего» в нем было, но что-то в Пинсыне внушало людям страх. По этой причине ему не удавалось найти не то что приличную работу, но даже захудалую шабашку, разве что иногда его нанимали на фабрику или в сортировочный центр. Летом все его тело покрывалось сыпью, от которой потом оставались шрамы, а зимой кожа трескалась от холода. Временами встречались люди, которые первыми проявляли к нему дружелюбие. Одним из таких был добродушный менеджер в сортировочном центре, уволившийся вскоре после того, как они с Пинсыном подружились. Когда коллега попросил одолжить ему пять миллионов вон на свадьбу, Пинсын только обрадовался, что тот обратился к нему. Деньги никто не вернул, но больнее всего было оттого, что на свадьбу оказались приглашены все работники сортировочного центра, кроме Пинсына.

Пинсын не мог понять этого, как ни старался. Почему любовь одних принимают с радостью, а проявления чувств других стараются избегать?

Открывая ресторан, Пинсын надеялся, что сможет найти решение этой загадки. Концепция заведения была идеальной. Разговоры посетителей начинались медленно, но постепенно разгонялись, как мяч, катящийся со склона холма. Ко времени подачи десерта они уже достигали самого дна. Если точно вычислить изменение скорости и угол наклона, можно с легкостью выяснить, что именно придает ускорение силе тяжести, какова величина силы, которая оказывает влияние на концентрацию лжи и правды в общении людей, – конечно, если предположить, что эта сила заложена в нас природой. Ресторан «У Винсента» был лабораторией для проведения такого рода опытов.

И почему он думал, что его лаборатория будет работать вечно? Однажды Мими спросила:

– Как мы поступим с лабораторией после окончания эксперимента? А с подопытными животными? Мы уже почти получили все, что нужно.

У Пинсына упало сердце.

– Уже?

– Вы расстроены?

Пинсын молчал.

– Возможно, мне не придется покидать вас, – со смешком произнесла Мими.

Пинсыну пришлось собрать остатки гордости, чтобы не спросить, что он должен для этого сделать.

– Благодаря вашей помощи нам удалось выяснить многое, однако пока мы даже не попытались узнать то, что нас больше всего интересует: нужно было, чтобы лаборатория продолжала работать.

Пинсын не хотел терять Мими. Но сейчас у него возникло ощущение, что скорое расставание неизбежно.

– Остался последний эксперимент. После этого вы будете свободны. Сможете жить как вашей душе угодно. Вам даже больше не придется работать.

– Ты хочешь сказать, что закроешь ресторан?

– Разве вы не этого хотели? Вам ведь было так тяжело выносить всех этих людей. Оставшиеся деньги можете считать своим выходным пособием.

«Плевать на деньги. Я просто хочу быть с тобой», – подумал Пинсын. Но он уже давно догадывался, что за любую удачу приходится платить. Осознав наконец, что все это время его использовали, Пинсын горько усмехнулся:

– Чего он хочет? Спалить это место?

Мими ответила без тени улыбки:

– В таком случае будет затруднительно наблюдать за ходом последнего эксперимента. И это опасно. Мы не можем подвергнуть вас опасности, Пинсын, ведь вы особенный человек.

С некоторых пор от лести Мими в груди Пинсына разгорался жар. Она поколебала его уверенность в том, что эта история непременно должна закончиться трагедией, что все вокруг желают ему погибели.

– Я сделаю все, что ты скажешь. Только... – Пинсын вложил в последнюю фразу всю свою искренность: – Только не покидай меня.

Столик № 1

Сучхан всхлипнул. Грудь Эчжин, прижимавшей его к себе, насквозь промокла от слез, но Сучхану не было стыдно. Эчжин ведь сама призналась, что она жалкая женщина, родившая детей от ненавистного мужа. Наверное, она сумела сохранить спокойствие в подобной ситуации да еще и крепко обняла двумя руками разрыдавшегося Сучхана только потому, что терпеть не может своего мужа. Как самец паука, который красуется перед самкой, несмотря на риск быть съеденным... Осознав, что представляет себе сцену брачных игр пауков, Сучхан резко дернулся и тряхнул головой. Нет, она скорее самка, бесстрашно поджидающая самца посреди степи, где бродят хищные животные.

– Мы сможем выбраться отсюда вместе, – прошептала Эчжин, похлопывая Сучхана по спине. – Знаете, сколько в моей жизни было моментов, когда я думала, что мне конец, что теперь-то уж я точно пропала? С тех пор как узнала, что беременна, – сотни раз. И все же я как-то выжила и все преодолела. В этот раз будет так же. Главное, держать себя в руках, господин директор.

Сучхан почувствовал удовлетворение, заметив, что у Эчжин тоже трясутся руки: не только ему одному страшно. Разве не лучше вести себя честно? Какая выгода в том, чтобы притворяться сильным? Утешаясь таким образом, Сучхан снова разрыдался. Размазывая по лицу слезы, он представлял, как отреагирует жена на новость о его смерти. Будет жалеть и скучать по нему или обрадуется, словно избавившись от больного зуба? А как... как она отреагирует, узнав, что последние мгновения жизни муж провел с другой женщиной?

Внезапно Сучхан вздрогнул. С какой стати он должен умирать? Ему еще так много надо сделать. Нет, это слишком. И тем более он не мог умереть раньше предательницы-жены.. Кому от этого будет лучше?

Сучхан хотел было открыть рот, но Эчжин, которая до этого без умолку что-то бормотала, вдруг приложила к его губам ладонь.

– Тихо! Он что-то говорит!

Хаотичные звуки выстрелов из коридора прекратились. Вместо них послышался мужской голос. Он звучал сухо, как у робота, и громко, будто говорили в рупор. Однако речь казалась довольно учтивой, в ней даже сквозил легкий испуг.

– Я так понимаю, смельчаков, которые хотят выглянуть в коридор, нет?

Снова выстрел.

– У меня есть плохая и хорошая новость... С какой начать?

«У кого он спрашивает? Сколько еще здесь людей?» – удивился Сучхан. Голос замолк, словно и в самом деле ожидал ответа.

– Тогда начнем с хорошей новости. Мне не велели расстрелять всех вас...

Осознав, что ладонь Эчжин все еще лежит на его губах, Сучхан тихо прошептал: «Кто не велел? Ему кто-то приказывает?» Эчжин нахмурилась и выдохнула. Из ее пересохшего рта донесся гнилой запах, и Сучхану пришлось задержать дыхание. От жены он ни разу не чувствовал такого запаха.

– Плохая новость в том, что я не могу отпустить всех. Одна половина уйдет живыми, а другая...

«Убьет? Неужели?» – подумал Сучхан. Судя по голосу, это мужчина лет тридцати-сорока. Сучхан ему в отцы годится. Возможно, он не станет убивать старика... Хоть бы за другими столиками не было его ровесников. В подобные рестораны обычно ходят молодые женщины и парочки. Слава богу... Сучхан наполовину уверился в том, что такие психи обычно нацеливаются на женщин.

Однако голос одним махом разрушил все его надежды.

– Я могу отпустить только одного человека с каждого столика. Второй человек... он... прошу прощения, но он не сможет уйти. – Голос неловко кашлянул. – Кто останется, а кто уйдет, кхм... ну, в общем, решать вам самим, да. Даю десять минут. Время... ах да. У вас же нет телефонов, прошу прощения. Ну уж как-нибудь сориентируетесь. У вас ровно десять минут... Когда через десять минут прозвучит сирена, прошу тех, кто останется жить, выйти в коридор... – Голос вдруг хохотнул, будто вспомнил очень веселую шутку. – Но если вдруг решите высунуться в коридор до того, как прозвучит сирена...

Раздался еще один выстрел. Неужели за пределами ресторана никто не слышит этих звуков? По затылку Сучхана покатились крупные капли пота. Кондиционер не работал.

– Мне разрешили в них стрелять. Так что давайте... обсудите все между собой. А я пока подожду... Иногда буду напоминать вам, сколько минут осталось.

Раздался короткий визг сирены, и тут же воцарилась полная тишина. Ладонь Эчжин все еще лежала на губах Сучхана. Он накрыл ее руку своей. Эчжин поежилась и прошептала:

– Боже, что же это... Что нам делать?..

Сучхан оторвал ладонь Эчжин от своего лица и так и замер, молча держа ее руку. Время шло, и при каждом вдохе и выдохе мужчина сходил с ума от волнения.

– Нам тоже стоит начать обсуждение, – наконец выговорил он.

Эчжин содрогнулась всем телом.

– Но ведь этот человек предлагает нам спасти себя, оставив своего спутника умирать. Я не могу даже думать о таком.

– У нас всего десять минут. Иного способа нет. Для начала давайте хотя бы притворимся, что играем по его правилам.

Эчжин сглотнула. Сучхан с силой в голосе продолжил:

– Сначала надо сделать вид, что мы подчиняемся, и дождаться шанса на спасение. Потому давайте пока прикинемся, что выбираем, кому стоит остаться в живых.

Сучхан был уверен, что у Эчжин нет особых мыслей по этому поводу. Однако, к его изумлению, она мгновенно ответила:

– Вы же упоминали, что похоронили жену, господин директор? – Эчжин сильнее сжала его ладонь. – И детей у вас нет?

Не может быть. Сучхан сильнее сжал руку спутницы. Истинный смысл ее слов был совершенно ясен. Она хочет, чтобы Сучхан пожертвовал собой. Столь резкие перемены не свойственны характеру Эчжин, каким он его знал. Она должна была как минимум притвориться, что уступает. Последовать своим моральным принципам. С какой вообще стати она считает, что больше заслуживает права жить?

– У меня много дел, – шепотом начала объяснять Эчжин. Сучхан не понимал, почему она так спокойна. Почему ее голос совсем не дрожит?– Мой старший сын с женой оба работают, а я присматриваю за их ребенком, так что без меня им никак. А у младшего сватья с деменцией в доме престарелых. Я каждые выходные езжу ухаживать за ней. Без меня они не проживут...

– А я, значит, если умру, и грустить будет некому? Вы это хотите сказать?

Сучхану наконец удалось высвободить руку из хватки Эчжин. Та продолжала и глазом не моргнув:

– Ну что вы, я не это имела в виду. Просто размышляю вслух. Конечно, вашей покойной супруге будет грустно. Но давайте честно, у меня-то хотя бы все еще живы.

Прозвучало это так, будто Сучхану легче попрощаться с жизнью, чем ей.

В его голове одновременно промелькнули кадры с нескольких кинопленок. На первой – обсуждение творчества студентов на занятии. «Я, конечно, понимаю, что так задумано автором, но это все же слишком однобоко. В повествовании нет ни одного мужского персонажа, а женщины все как одна не замужем и путаются с разными мужчинами...» – каждый раз, когда Сучхан отпускал подобные комментарии, одногруппницы, которые годились ему в дочери, смотрели на него презрительно, как на кусок дерьма. Эчжин тем временем не скупилась на похвалы, пытаясь снискать его благосклонность. Он и тогда видел ее насквозь.

На второй пленке – жена. Прикрываясь тем, что ее семья была богаче, она с демонстративным пренебрежением относилась к родственникам мужа: не ездила к ним накрывать на стол в традиционных поминальных обрядах, как положено любой хорошей невестке, ни разу не позвонила поинтересоваться здоровьем, – да что уж там, чуть было не довела его родителей до обморока, беспардонно заявив, что не планирует обзаводиться детьми! Ни разу не попыталась защитить Сучхана, когда ее отец глумился над ним: «Одно дело, когда баба учителем работает, но мужик? А кто деньги в семью будет приносить?» Как бы Сучхан ни брыкался, каждые выходные она тащила его к своим родителям. За карманными деньгами, видите ли. Мало того, что получала эти никчемные деньжонки, выставляя напоказ неспособность мужа зарабатывать, так еще и изменяла ему! Ладно бы, если бы и дальше так жили, но нет. Он слишком долго сносил ее дерзкие выходки. Поэтому Сучхан непременно должен выжить и показать жене, где раки зимуют. Что, думаешь, только ты можешь изменять? Как бы не так, смотри, я тоже могу!

– Зачем мы говорим о смерти? Разве мы не должны думать о том, как выжить нам обоим?

От слов Сучхана Эчжин растерялась и поджала хвост.

– Я просто... Вы же сказали, что мы должны притвориться, вот я и...

– Это уж слишком! Даже если все вокруг будут стараться выкарабкаться ценой жизни другого, уж мы-то с вами не должны так поступать! Разве я не прав, Эчжин?

– Я не это имела в виду, господин директор...

– Нет, это ниже нашего достоинства. Все-таки мы с вами люди пера. Одумайтесь!

– Простите меня, я ошиблась. Конечно, мы должны найти способ выжить вместе. Прошу вас, забудьте все, что я говорила до этого.

После этой тирады Сучхан глубоко вдохнул, чтобы восстановить сбившееся дыхание. Он победил. Мужчина ощутил в душе смутное чувство превосходства оттого, что сумел убедить Эчжин своей непререкаемой логикой и призывом к человечности. Тоже мне, писательница нашлась. Сучхан покачал головой. Да, до сих пор Эчжин действительно относилась к нему со всей душой. Однако до Сучхана ей далеко. Во всех аспектах.

В это мгновение Сучхан вдруг ощутил сильный дискомфорт. Почему ему не радостно? Ведь он только что так удачно прищучил Эчжин. Всю свою жизнь он находил огромное удовольствие в том, чтобы соперничать с другими и выигрывать. Работа учителя, позволяющая помыкать учениками, была его призванием. Он быстро получил повышение и первым среди своих ровесников стал директором школы. В течение сорока лет на педагогическом поприще он добивался одного успеха за другим, не зная неудач. Однако после выхода на пенсию его жизнь резко изменилась. Он катился по наклонной, получая удары то от жены, то от одногруппников по магистратуре. Одержав верх над Эчжин, он впервые за очень долгое время ощутил вкус победы.

И все же настроение у Сучхана было крайне поганым.

– Господин директор, что нам делать, чтобы выбраться отсюда вдвоем? – Эчжин снова превратилась в невинную овечку. – Наверное, для начала нужно выяснить, что задумал этот человек. Господин директор, вы должны знать, как нам поступить. Вы ведь стольких выучили за свою жизнь. Вам должно быть известно, как нам его убедить. – И вдруг добавила: – Господин директор, а в вашем рассказе ведь было что-то похожее?

Если точнее, то это было не в самом рассказе, а во время его обсуждения, когда Сучхан сидел, обхватив голову руками, и изо всех сил пытался укрыться от снарядов, летевших в него со всех сторон. Историю его любви с женой все присутствующие встретили жестокой критикой. На оскорбительный вопрос: «С какой это стати красивая старшеклассница из хорошей семьи начала бы встречаться с бедным, ничем не примечательным учителем?» – рассвирепевший Сучхан завопил в ответ: «Да потому что ей больно! Рана у нее в душе! А главный герой разглядел ее и утешил. Каждый может испытать подобное! Вы просто не понимаете, потому что вам не хватает опыта!»

Эчжин говорила как раз о той дискуссии:

– Меня тогда глубоко впечатлило то, как главный герой своей чистой, искренней любовью ведет за собой девочку, которая сбилась с пути, потому что ей причинили боль. Это ведь точь-в-точь как в вашей истории, господин директор.

Молча внимавший ее словам Сучхан осознал, что не упоминал об этом на занятии. Он несколько раз прослушивал запись с того дня, сгорая от гнева, так что в этом был абсолютно уверен. Эчжин явно притворялась глупенькой, чтобы повернуть ситуацию в свою пользу.

– Может, вы попробуете его убедить? С вашей чистой душой. Как в том рассказе! Эта история тоже может стать отличным произведением. У вас ведь так хорошо получается писать эмоциональные сцены...

В рассказе Сучхана главная героиня громко рыдала, стоя на краю крыши, из-за того, что забеременела незнамо от кого. (Настоящая жена Сучхана школьницей беременна не была, иначе он бы на ней не женился.) «Ее облик был нежным, исполненным материнства – как у женщины, что, широко раскрыв ноги и без остатка обнажив свою плоть перед лицом разума, в итоге рождает на этот свет еще одну крошечную пылинку, обреченную на вечную печаль...» Сучхан слишком глубоко погрузился в написанную им самим историю. И вот Сучхан, то есть главный герой, прикоснулся ладонью к «ее прозрачной белоснежной щеке, по которой стекали слезы безупречной невинности», убедил ее отойти от края, и девушка уступила, восхищенная уверенной осанкой и непреклонным взглядом молодого учителя...