Текст книги "Если бы не ты (СИ)"

Автор книги: Чарли Ви

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 7 страниц)

Глава 21. История Добрыни

– Почему тебя растила бабушка? – спрашивает Леся после нашего бурного времяпрепровождения.

У меня до сих пор ещё в ушах шумит. Перед глазами всё плывёт. Дыхание только в норму стало приходить. Давно у меня такого не было. Да, можно сказать, и не было вообще.

Сжимаю Лесю в руках, прижимаю к себе. Кажется, влюбился, как дурак малолетний. Странное такое чувство. Возвращаться в город к обычной жизни не хочется. Задержаться бы здесь ещё на пару дней, подальше от всего мира.

Втягиваю запах её волос, как же она пахнет. От одного её запаха всё внизу опять напрягается, хотя чувствую, что отдохнуть надо и ей, и мне.

Нежная такая, миниатюрная и охренеть какая горячая. Сколько огня и страсти в ней. Леся прижимается ещё ближе, и я чувствую её дыхание на шее. Лёгкие мурашки бегут по коже, и я невольно вздрагиваю. Смотрю на неё, а она терпеливо ждёт моего ответа.

– Мать с отцом, они в Москву перебрались, как только появилась возможность, – вздыхаю, запуская руку в волосы. – Говорили, что там перспективы, что здесь болото. Так бабушка рассказывала, я не помню как точно. Мне лет пять было тогда. Бабушка не хотела уезжать, корни тут, да и отец её старенький болел. Вот и получилось, что меня оставили на её попечение. Виделись раз в год, на Новый год, с кучей подарков, но всегда с ощущением какой-то недосказанности.

Детство было… своеобразным. Бабушка души во мне не чаяла, баловала, конечно, но при этом пиздюлей огребал каждый день, правду сильно любил. Всё в лоб говорил и соседкам и её подружкам. Она меня правдорубом любила называть, – усмехаюсь. А перед глазами бабушка стоит, как в последнюю нашу встречу.

– Она рослая была, высокая, со всем хозяйством сама справлялась. Даже в восемьдесят пять лет картошку сама копала, не умела просить, хотя я всегда старался помогать, но вот такая была упрямая. А я рос таким… спасателем. Вечно котят из подвалов вытаскивал, щенков бездомных кормил. Ребята во дворе смеялись, прозвище дали – Добрый. А потом, помню, за Рамиля вступился. Его старшие пацаны гоняли, обзывали. Я хоть и младше, ниже ростом был, но как-то так разозлился, что всех раскидал. После этого Добрым уже никто не называл, Добрыней прозвали. Так и приклеилось.

С Рамилем тогда здорово сдружились. Потом с Костей, его братом, он к нам присоединился, а чуть позже и Цыган. Так и держимся вместе до сих пор. Сколько лет прошло, а мы как братья. Через многое прошли. И в город поехали вместе, первую шиномонтажку организовали, автомойку. Потом пошло-поехало. Костя и Рамиль сейчас в Москве. Цыган ещё в городе остался, у него семья большая, бросить их пока не может. Ну и я как-то не особо желанием горю в Москву ехать.

А с женщинами у меня всегда как-то… не складывалось. Самый невостребованный я из нашей компании. Не знаю, может, боятся меня. За рост, за серьёзность, за эту мою правильность.

Да и не тянет меня к кому попало. Не люблю, когда женщина сначала со всеми погуляет, а потом ко мне лезет целоваться. Какая-то брезгливость, что ли, возникает. Хочется, чтоб по-настоящему, чтоб искренне. А где такую найти…

Смотрю в глаза Лесе. В них столько нежности и какое-то тепло, от которого внутри разливается приятное томление. Кажется, она действительно слушает, ей не всё равно. Это подкупает.

– А потом, – продолжаю, отрываясь от её взгляда и устремляя в окно, где лениво колышутся ветви деревьев, – пришло время поступать. Бабушка хотела, чтобы я в аграрный пошёл, рядом и потом вернулся. Но я выбрал город, техникум. Она, конечно, расстроилась, но перечить не стала. Понимала, что мне нужно двигаться дальше. Там, в городе, жизнь забурлила. Новые знакомства, друзья, первая любовь… Правда, быстро прошла эта любовь. Оказалась фальшивкой. Потом ещё одна…

Я делаю паузу, вспоминая те годы и Софу. Внутри больно ёкает неприятное чувство. Леся нежно проводит рукой по моей щеке, возвращая меня в реальность.

– И вот я здесь, – произношу с улыбкой, – с тобой. Ты не похожа ни на кого, кого я знал раньше. И это… чертовски притягивает.

Леся улыбается в ответ, и её глаза становятся ещё теплее. Кажется, будто солнце выглянуло из-за туч и согрело всё вокруг. Этот момент кажется каким-то особенным, хрупким, будто одно неверное движение – и он рассыплется на мелкие осколки.

Я не знаю, что будет дальше, но сейчас, в этот миг, мне хорошо. Я чувствую себя живым, настоящим. Словно скинул с плеч тяжёлый груз прошлого и готов начать всё с чистого листа. И Леся – это тот самый чистый лист, на котором я хочу написать новую историю.

Молчание становится уютным, наполненным невысказанными словами. Мы просто смотрим друг на друга. Мне хочется касаться её постоянно, чувствовать тепло её кожи, вдыхать аромат её волос.

Наклоняюсь ближе, и Леся отвечает мне тем же. Наши губы встречаются в нежном поцелуе. В нём нет страсти, нет напора. Только нежность и благодарность за то, что она рядом. Когда мы отстраняемся друг от друга, Леся берёт мою руку и крепко сжимает её в своей.

– Данил, – шепчет она, – ты замечательный. Жаль, что я не встретила тебя раньше.

Прижимает мою руку к своей щеке.

– Зато теперь встретились. Это же хорошо. Вот выберемся, и я тебя с ребятами своими познакомлю. С бабушкой не могу. Она уже умерла. Но уверен, ты бы ей очень понравилась…

Глава 22. Снова в путь

Мы нежимся в постели почти до полудня. Вставать не хочется, но дрова закончились, еды нет, а одной любовью сыт не будешь.

Приходится выбираться из нашего любовного гнёздышка (или порочного?).

– Завтра надо выдвигаться, – говорит Добрыня, надевая штаны.

Я молча киваю. Понимаю, что он прав. Но как же страшно становится внутри от мысли оказаться опять посреди леса.

– Я думаю, мы недалеко от какой-то деревни. Никакой разумный человек не стал бы строить дом в глуши. Скорее всего, это чья-то избушка.

– В каком направлении пойдём? – спрашиваю его самый важный для меня вопрос.

Добрыня, не спеша, смотрит в окно, молча одевается. Он всегда такой уверенный, такой сильный. Я же настоящий клубок страхов и сомнений.

– Предлагаю идти на юго-восток. Солнце встаёт на северо-востоке. Когда мы отходили от машины, оно светило нам в спину. Значит, так пойдём.

Я вздыхаю, кутаюсь в одеяло. Холодно. И голодно. Живот сводит от голода, после страстной ночи особенно есть хочется. Энергии мы затратили наверно больше, чем на прогулку по лесу. Но больше всего сердце тарахтит от предчувствия чего-то нехорошего. Я пытаюсь отогнать эти мысли, но они, как назойливые мухи, кружат вокруг головы, не давая покоя.

Добрыня выходит на улицу. Приносит последнюю охапку дров. И маленькую тушку зайца.

Вот говорят, голодом посидишь и всё что угодно есть начнёшь. А я смотрю на этого зайца и чувствую, как к горлу тошнота подступает. Отворачиваюсь, чтобы не смотреть.

– Данил, извини, но я не… – бормочу, сглатывая слюну.

– Понял, – отвечает кратко Данил и выходит.

Заходит уже с освежёванной тушкой, разрезанной на куски. В таком виде воспринимать мясо намного легче.

Добрыня разводит огонь в печи, и избушка наполняется теплом. Он ловко просаливает куски мяса, складывает их кастрюлю и ставит на печь. Запах варёного мяса медленно перебивает тошноту, и я снова сглатываю слюну, только в этот раз не из-за тошноты, а от желания впиться зубами в готовое мясо. Голод берёт своё. Сама про себя же усмехаюсь, чтобы со мной было, если бы я голодала неделю. Наверно, и от сырого мяса не отказалась бы.

Пока мясо готовится, я собираю наши немногочисленные пожитки. Моя сумка осталась в том самодельном шалаше, когда волки напали. Да и брать с собой нечего особо. Добрыня точит топор и нож. Защита нам не помешает. Я даже не знаю, сколько нам ещё предстоит идти, и дойдём ли, но сидеть здесь в избушке и ждать спасения бессмысленно. Данил прав.

Когда мясо готово, ставлю на стол кастрюлю, раскладываю мясо по тарелкам. Распределяю понемногу, чтобы и в дорогу взять.

Сок стекает по пальцам, желудок урчит от удовольствия. Добрыня смотрит на меня с улыбкой, подбадривает. Его присутствие рядом – единственное, что придаёт мне сил.

После еды становится немного легче. Тревога всё ещё грызёт изнутри, но хотя бы физическая слабость отступает. Добрыня ещё раз проверяет топор.

Из избушки мы выходим рано утром, как только начинает светать. Она смотрит на нас пустыми глазницами окон, прощаясь с нами. За пару дней она стала мне как родной домик в деревне.

Лес же встречает нас настороженной тишиной. Солнце пробивается сквозь голые кроны деревьев, рисуя причудливые узоры на снегу.

Иду за Добрыней, не оглядываясь, стараясь не отставать, опираемся на палки, которые Добрыня подготовил к дороге.

Он идёт уверенно, прокладывая путь сквозь заросли. А я спотыкаюсь на каждом шагу, цепляюсь за ветки, проваливаюсь в снег. Но молчу. Знаю, что ему сейчас не до моих жалоб. Он думает о том, как вывести нас из леса.

И вот мы идём уже несколько часов. Солнце клонится к горизонту. А впереди так и нет просвета. Ноги гудят, каждый шаг отзывается болью в мышцах. Кажется, что этот лес никогда не кончится. Деревья стоят плотной стеной, не пропуская ни ветерка. Тишина давит на уши, и только хруст снега под ногами нарушает её.

Неужели мы и сегодня не дойдём до дороги?

А может, мы ошиблись, и идём не в ту сторону?

Наверно, так и сгинем в этом прокля́том лесу. Господи, как же я хочу в тепло, в нормальные человеческие условия.

Сейчас душ и возможность приготовить на газу из продуктов, которые можно взять из холодильника, кажется, настоящей роскошью.

Я смотрю на Добрыню. Он идёт впереди, прокладывая нам путь. Его плечи расправлены, взгляд устремлён вперёд. В нём столько уверенности и силы. Я восхищаюсь им и одновременно завидую. Мне бы хоть немного его спокойствия.

А я что-то совсем размякла. И хоть я ругаю себя, и запрещаю плакать, нет-нет одна слезинка, да и сбежит по щеке. Не хочу ночевать опять на снегу.

Устала! как же я устала!

Вдруг Добрыня останавливается. Я чуть не врезаюсь в него.

– Что такое? – спрашиваю я, с трудом переводя дыхание. Он молчит, внимательно вглядываясь вдаль. Потом медленно поворачивается ко мне.

– Мне кажется, я слышу шум, – говорит он.

Я прислушиваюсь. Сначала ничего не слышу, но потом и до меня доносится слабый гул. Он становится всё громче и громче, пока не превращается в отчётливый звук мотора.

– Это машина! – кричу я, не веря своему счастью.

Добрыня хватает меня за руку, и мы бежим на звук. И словно по волшебству лес начинает редеть и впереди даже виден просвет. Это придаёт нам сил.

Вылетаем из леса, а перед нами раскидывается огромное заснеженное поле, где вдалеке видна тонкая полоска дороги и свет от фар проезжающей машины.

Глава 23. Озеро

Мы стоим на краю леса, смотрим на дорогу. Ветер пронизывает насквозь, но мне всё равно. Я вижу свет фар, я знаю, что мы спасены.

Наконец-то! Наконец!

Вскидываю руки и начинаю кричать, хотя понимаю, что, скорее всего, никто меня не услышит.

– Бежим! – кричит Добрыня, сжимает мою руку, и мы вместе бежим через заснеженное поле, проваливаясь в снег по колено. Холод обжигает лицо, но я не чувствую боли. Только радость, только надежда.

Машина уже уехала, горизонт снова затянуло темнотой. Только осознание того, что там впереди есть дорога, подгоняет нас, и мы продолжаем шагать. Хотя силы на исходе.

А сознаваться, в своей слабости не хочется. Кажется, ещё чуть-чуть, и всё. И мы дойдём. Главное, чтобы машина проехала ещё одна.

Нога нестерпимо болит. Я уже чуть не вою от боли. Добрыня уже далеко был, если бы не я, но идёт рядом. Поддерживает, ждёт.

– Всё, – останавливается он. – Надо сделать привал. Завтра дойдём.

– Нет, – качаю головой.– Надо дойти сегодня. Я не хочу ночевать на снегу. Мы должны дойти. Немного осталось.

– Алеся, дорога впереди. Мы её видели. Завтра дойдём. Нам передохнуть надо. Ты устала. Нога болит? – Данил, как всегда, заботится обо мне, а меня злость на себя берёт. Из-за меня, из-за этой чёртовой ноги дойти не можем.

– Нет! Я в норме. Могу идти. Я просто хочу домой. Понимаешь?

– Понимаю, – кивает Данил.

И мне становится стыдно. Он ведь тоже хочет и домой и в тепло, а возится со мной.

Отворачиваюсь и иду дальше, ступаю через боль. Стараюсь сильно не опираться на больную ногу. Снега становится меньше, уже не по колено, а по щиколотку. Верный признак, что скоро выйдем. Останавливаться нельзя. Слышу за собой скрип снега. Добрыня идёт за мной. Не останавливает, не пытается вразумить. И на этом ему спасибо. Я бы всё равно не послушала. Над нами ярко светит убывающий месяц, небо звёздное. Ветер гонит облака, и месяц периодически исчезает тёмной дымкой. Тогда вся земля погружается в темноту. Но глаза уже привыкли.

Неожиданно нога наступает на что-то твёрдое.

Лёд? Точно.

Оглядываюсь по сторонам, вроде не река. Озерцо какое-то.

Иду дальше. Всё случается в один момент.

Крик Данила, треск и обжигающе ледяная вода окутывает меня со всех сторон. Я пытаюсь вдохнуть воздух. Но тело моментально сковывает капканом ледяной воды. Не давая сделать глоток воздуха. Хаотично машу руками, пытаюсь ухватиться за берег, но острые льдинки втыкаются в ладони, царапают пальцы. Выскальзывают из рук. Намокшая одежда тянет вниз.

Паника захлёстывает меня, отнимая остатки разума. Вода обжигает кожу, парализует мышцы. Я отчаянно барахтаюсь, но намокшая одежда тянет ко дну, словно гири. В лёгких жжёт, требуя воздуха, которого здесь нет. Перед глазами мелькают размытый силуэт, чёрные тени, и я понимаю, что это конец.

В голове проносятся обрывки воспоминаний: мама, её улыбка, Сашка – одноклассник, в которого влюблена была как дура, выпускной бал, Артём и его измена. Добрыня, его нежные губы на моей щеке, объятия, в которых я чувствовала себя самой счастливой. Неужели я больше никогда не увижу его? Не почувствую его тепла?

Слёзы смешиваются с ледяной водой, и я захлёбываюсь, судорожно глотая ненавистную влагу.

Темнота сгущается, сознание ускользает. В ушах звенит, голова кажется сейчас взорвётся от напряжения, в глазах пляшут разноцветные искры. Боль отступает, уступая место странному спокойствию. Я больше не чувствую холода, лишь всепоглощающую пустоту. Неужели это и есть смерть?

(Добрыня)

Как только я слышу до боли знакомый треск под своей ногой, по спине ползёт леденящий холод, а в голове вспыхивает догадка.

Лёд!

– Леся, стой! – кричу ей, но вместо неё уже пустота, только на белой поверхности зияет чёрная дыра.

Сука! Если она такая миниатюрная и провалилась, то подо мной тем более всё обвалится.

Секунду стою в оцепенении, а в голове со скоростью света проносятся все возможные варианты. Сердце бешено колотится, адреналин бьёт в виски. Как только оцепенение спадает, падаю на живот и ползу к краю, стараясь распределить вес, чтобы не последовать за ней в ледяную могилу. Протягиваю руку в воду, всматриваясь в черноту полыньи. Ничего не видно.

– Леся! – кричу в чёрную воду.

Тишина.

Только ветер свистит в ушах. Чёртова темнота! Если она потеряла сознание, счёт идёт на секунды. Сбрасываю с себя куртку, шапку. Плевать на мороз, плевать на всё. Сейчас главное – Леся.

Нырнуть? Холод убьёт меня быстрее, чем я её найду. Но другого выхода нет. Задерживаю дыхание и погружаюсь в ледяную воду. Обжигает каждую клеточку тела, сковывает движения. Ничего не вижу, только мутная темнота. Размашистыми движениями ощупываю пространство под водой.

Где она?

А самое поганое на меня накатывает ощущение дежавю. Так, уже было. Я также искал Софу, также боялся, что она утонет. И я не спас её.

Отчаяние накатывает с новой силой. Паника подступает комом к горлу.

Нет, нельзя. Нужно собраться. Я должен её вытащить. Должен спасти!

Наконец, рука касается чего-то мягкого, ткани. Хватаю её за куртку, тяну вверх. Она безвольно болтается в воде, как кукла. Вытаскиваю её на лёд, оттаскиваю подальше от полыньи ползком.

Леся не дышит. Губы посинели, глаза закрыты. Не может быть. Не сейчас. Не так. Начинаю делать искусственное дыхание, не зная, сколько времени прошло с тех пор, как она ушла под воду.

Дыши, Леся, дыши!

Каждая секунда как вечность.

Глава 24. Где Добрыня?

Сознание возвращается медленно, словно из вязкого, серого тумана. Сначала лишь призрачные отголоски звуков пробиваются сквозь плотную пелену, затем – размытые, едва различимые очертания.

Вдох… выдох… Я дышу, значит, жива. Последнее, что помню адскую горящую боль в груди от невозможности вдохнуть. И я снова делаю глубокий вдох, словно не могу надышаться. Какая же это привилегия – просто дышать. Просто жить.

Постепенно какофония звуков обретает форму: писк монотонных приборов, приглушённые, отдалённые голоса.

Приоткрываю глаза.

Ослепительно белый потолок, безжалостный солнечный свет нагло заливает комнату. Резкая, пульсирующая боль в голове заставляет невольно поморщиться. Это в больничная палата.

У самой кровати стоит Артём. Измученный, осунувшийся. В голове вспыхивают хаотичные обрывки воспоминаний: страшная авария, заснеженный, враждебный лес, пронизывающий до костей холод, Добрыня… дикие волки, отчаянная борьба за выживание, и любви ночь в забытой лесной избушке, полная тепла и нежности. Неужели всё это было лишь бредом? Кошмаром, порождённым страхом и отчаянием, болезненным порождением воспалённого сознания?

От этой мысли по телу пробегает ледяная дрожь. Нет, я не хочу. Не хочу, чтобы Добрыня оказался всего лишь миражом, галлюцинацией. Тогда где он?

Артём замечает, что мои глаза открыты. Его лицо внезапно озаряется болезненным облегчением. Он берёт мою руку в свою, сжимает её крепко, словно боясь, что я вновь исчезну.

– Леся, Господи, как же ты меня напугала! Я думал, я больше никогда тебя не увижу.

Он обнимает меня, крепко прижимает к себе, но я не отвечаю. Не могу ответить. Даже руки не поднимаются. Воспоминания о его предательстве всё ещё кровоточащей раной зияют в сердце.

– А как же… твоя любовница? – спрашиваю я, с трудом разлепляя пересохшие, словно наждачная бумага, губы. Голос звучит хрипло, чуждо, словно эхо из другого мира.

– Ты же изменил мне.

Артём отстраняется, смотрит на меня с искренним недоумением, в его глазах плещется растерянность.

– Лесь, ну какая любовница? О чём ты говоришь? Я люблю тебя, только тебя. Я понял это окончательно, когда ты пропала… Искал тебя, день и ночь, всех на уши поставил.

– А как нашли? – шепчу я, чувствуя, как в груди зарождается робкий, слабый росток надежды. Значит, воспоминания о Добрыне не сон. Всё это правда.

Чувствую, как становится легче.

– Мужик, с которым ты попала в аварию, тащил тебя по дороге. На него машина доставки наткнулась. Замёрзли сильно. Он особенно. А тебя в свою дублёнку завернул. Спасибо ему, конечно.

Меня начинает бить крупная дрожь. Господи, Добрыня! Даже в безвыходной ситуации он смог, он спас, защищал меня, не бросил. Тащил через лёд, через это грёбаное озеро.

– Где…где он? – из груди вырывается хрип.

– В реанимации. У него пневмония двухсторонняя. Здорово ему досталось. Но главное ты жива, Леся. Главное с тобой всё в порядке.

Сердце болезненно сжимается. Реанимация… значит, всё серьёзно. Мысли путаются, в голове хаос. Артём говорит что-то, но я не слышу. Его слова словно тонут в гуле, заполняющем мою голову. Передо глазами стоит картина: Добрыня, измученный, обессиленный, но продолжающий меня тащить по заснеженному лесу. Он рисковал собой ради меня, отдал последнее тепло, чтобы я выжила.

А я… я здесь, в тёплой палате, окружённая заботой Артёма, человека, которому, я больше не доверяю, который предал меня.

Резко сажусь на кровати, игнорируя вспыхнувшую в голове боль.

Мне нужно к Добрыне. Я должна его увидеть. Убедиться, что с ним всё нормально. Должна поддержать его и сказать, как он мне нужен.

Артём испуганно вскакивает, пытается уложить меня обратно, но я отталкиваю его.

– Я должна, – шепчу я. Ты не понимаешь…я должна увидеть его.

– Лесь, ты совсем умом тронулась. Сама еле дышишь. Лежи или я сейчас позову медсестру и попрошу привязать тебя.

– Только попробуй.

Хочу дёрнуть иглу, которая мешает согнуть руку, но Артём наваливается на меня, сжимает запястья.

– Ты что творишь? Тебя еле откачали. Сдохнуть захотела?

Я вырываюсь из его хватки, сбрасываю одеяло на пол. Ноги дрожат, голова кружится, но я должна. Должна увидеть Добрыню. Артём пытается меня остановить, хватает за руку, но я вырываюсь. Его прикосновения вызывают отвращение. Не хочу, чтобы он вообще ко мне прикасался.

Дверь палаты открывается, и на пороге появляется медсестра. Увидев меня, пытающуюся встать с кровати, она ахает и бросается ко мне.

– Куда вы? Вам нельзя вставать! Ложитесь на место! – Её голос звучит строго, я останавливаюсь.

– Пожалуйста… Мне нужно увидеть Добрыню…Данила Добрынина. Мужчину, который спас меня, – говорю я с мольбой, складываю руки перед собой. С трудом удерживая равновесие.

– Он в реанимации, к нему нельзя, – обрывает меня медсестра.

– Мне нужно убедиться, что с ним всё в порядке. Прошу вас. Пожалуйста...

Медсестра качает головой, подходит ближе, пытается уложить меня обратно в постель, но я сопротивляюсь. Артём стоит в стороне, растерянный и злой. Но мне сейчас абсолютно всё равно, что он подумает. Он лишний здесь. Вообще, не понимаю, зачем он меня искал.

– Хорошо, хорошо, – сдаётся медсестра, видя мою решимость. – Но только на минутку. И я пойду с вами. Она помогает мне надеть халат и тапочки, аккуратно отсоединяет систему, и мы медленно направляемся к выходу из палаты. Каждый шаг даётся с трудом, в голове пульсирует боль, но я иду вперёд.

Мне надо увидеть его. Уверена, если бы был в сознании, он бы тоже не успокоился, пока не убедился, что со мной всё хорошо.