Текст книги "Если бы не ты (СИ)"

Автор книги: Чарли Ви

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 7 страниц)

Глава 9. Идём дальше

– Ну что? Алесь? – спрашивает Добрыня, подходя ближе. От него словно от паровоза пар валит. Устал бедняга. Мне даже неловко, что из-за меня ему напрягаться приходиться.

– Пока ничего, – пожимаю плечами.

– Ну-ка, дай.

Всучаю ему свой старенький мобильный, который тут же издаёт жалобный звук разряженной батареи. Предупреждает, что пятнадцать процентов осталось. Вот же гадство.

Добрыня задирает руку над собой. Прикрывает глаза рукой, пытаясь рассмотреть на экране шкалу связи.

– Бля*, – цедит сквозь зубы. – Какого хрена здесь до сих пор нет связи? Уже больше километра прошли.

Я лишь тяжело вздыхаю, удерживая “я же говорила” за зубами. Сейчас не время умничать. Да и вообще я была бы рада ошибиться, но про этот кусок дороги давно говорили, что связь не ловит. Кто-то даже истории рассказывал про старую заброшенную деревню. Деревенские легенды переходили из уст в уста и добавлялись новые подробности. Поэтому правдивой истории уже никто не помнил. А водители всё равно не гнушались ездить этой дорогой.

Добрыня возвращает мне телефон и отходит в сторону.

– Сейчас дальше пойдём, – сообщает мне, наклоняется и зачерпывает снег ладонью. Растирает его по лицу.

Я даже передёргиваюсь от этого. Мне в отличие от него совсем нежарко. Ноги уже давно замёрзли, особенно раненная.

Потом подходит ко мне и присев на корточки, стягивает ботинок с больной ноги. А когда его просто обжигающе горячие пальцы начинают растирать стопу, я едва сдерживаю стон. Никогда не думала, что просто обычное растирание может быть таким приятным.

– Как ты? – интересуется Добрыня.

– Нормально, – киваю я. Хотя ни черта ненормально. Хочется есть, пить, мне холодно. Болит всё тело. Ужасно хочется домой под тёплое одеяло.

Уже и измена Артёма на фоне последних событий не кажется чем-то ужасным. Сейчас я бы даже истерить не стала, просто залезла бы в кровать с ногами, завернулась в одеяло. А может, сначала чаю горячую кружку налила бы и бутерброд бы сделала, с толстым куском колбасы. Эх, мечты...

У меня даже рот слюной наполняется от ярких картинок.

Но жаловаться сейчас бессмысленно. Добрыня и сам не меньше меня хочет и есть и дома оказаться. Так зачем ему моё нытьё. Лучше промолчать. ЗАставляю себя улыбнуться.

– Должно же нам когда-нибудь повезти, – мой голос звучит бодро, и это радует.

– Должно, конечно, – кивает мой спутник, дышит в снятый ботинок, чтобы его согреть дыханием, и водружает его на место, а следом берётся за другую ногу. – Только нам решить надо. Идём дальше или возвращаемся к машине, – тихо произносит Добрыня, не глядя на меня.

– А если не вернёмся, то придётся ночевать посреди тайги на открытой местности.

– Ну да. А если вернёмся, получается, зря прошли столько. А вдруг до трассы не так уж и далеко, – поднимает голову и смотрит пристально.

– На часах ещё полдень, ты думаешь реально к вечеру до трассы дойти?

– Не знаю. Врать не буду и обнадёживать тоже. Если захочешь вернуться, значит, вернёмся.

– А ты как сам считаешь? – спрашиваю его и слежу за лицом. Я хочу знать его мнение, интуиция подсказывает, что Добрыне можно доверять. Он ни разу не впал в истерику, рассуждает довольно логично, таким и должен быть лидер. И если он сейчас скажет, что надо идти дальше, я даже спорить не буду. Хотя оказаться ночью в лесу страшно. В машине нас, хотя бы металл от ветра защищал. А здесь…

– Я бы не останавливался. Мне кажется, осталось немного. Даже если до вечера не дойдём, то завтра точно связь поймаем.

– Главное только, чтобы батарея продержалась, – мрачно замечаю я.

– Выключи телефон. Вечером включишь и проверим появится связь или нет.

В его словах есть логика.

– Кстати, а где твой?

Добрыня достаёт из верхнего кармана куртки брендовый смартфон. Я его заметила ещё на автовокзале.

– Мой уже давно сдох. Батарея у них ни к чёрту.

– Жаль.

Горечь в груди расползается чёрным пятном. Стараюсь не думать о плохом. Но тревога уже начинает давить на нервы. И с каждой минутой всё сильнее.

– Ну что? Полегче стало? – Добрыня надевает ботинок на ногу. И я с сожалением ёжусь. В его руках было спокойнее и теплее.

Окажись на его месте Артём, он бы мне уже все нервы вытрепал. Он всегда был паникёром ещё больше чем я. Поэтому чаще всего я принимала роль успокаивающего и ободряющего. Добрыня же ведёт себя как настоящий мужчина. Хотя почему как? Он и есть мужчина, сильный, волевой. Просто я уже забыла, когда встречала таких. Недаром говорят, что человек познаётся в беде. И пока я размышляю о нём и его мужском поведении, Добрыня заново впрягается в импровизированные сани и тащит меня вперёд.

Движемся медленно, с остановками. Без меня ему намного проще было бы идти, чувствую себя обузой. И чтобы хоть немного принести пользу, набираю в бутылку снег, а её грею телом. Всё-таки пить из бутылки куда приятнее, чем жевать снег. Ещё на раз просматриваю свою сумку. И к огромной радости нахожу батончик. Маленький, но блин я рада и ему. Жду следующей остановки, чтобы поделиться с Добрыней. Он-то вообще устал, столько сегодня сил потратил.

Сумерки наступают как-то внезапно. Стоит только солнцу скрыться за верхушками деревьев, как сразу становится темно.

– Может, привал? – окликаю Добрыню.

Он, не останавливаясь, оборачивается.

– Думаю, ещё надо немного пройти.

– Ты устал. И так весь день идёшь.

– Чем больше пройдём, тем быстрее дома окажемся, – следует ответ.

Проходит ещё час, когда Добрыня всё-таки останавливается, подходит ко мне. Я протягиваю ему бутылку.

– Наколдовала, что ли? – усмехается он и жадно припадает к бутылке.

– У меня ещё батончик есть. Будешь?

Но вместо ответа молчание, смотрю на Добрыню. Он вглядывается в даль. Тоже смотрю туда же. В темноте среди стволов деревьев виднеется что-то большое и тёмное.

– что это? – спрашиваю его, от страха горло перехватывает.

– Не знаю. Но похоже на сарай какой-то. Надо проверить, – понизив голос, отвечает Добрыня.

– Ты уверен?

– Нет. Но проверить надо. Если сарай, то там и заночуем.

Глава 10. Я первая дежурю.

Когда подходим ближе, чёрная квадратная тень превращается в заброшенную сараюшку. Уж не знаю, что здесь она делает, но очень даже кстати сейчас. Хоть ночевать не под открытым небом. И то радует.

– Лежи здесь, я пойду проверю, – шепчет Добрыня.

Я напряжённо слежу за его широкой спиной, как она удаляется, а потом исчезает в чернеющем отверстии.

Жутко становится. Ещё и ветер в верхушках деревьев завывает. Шорохи доносятся из леса. Сразу все мистические истории, которые я слышала в детстве, вспоминаются. И про банника, и про ведьм, одно успокаивает: зимой они вряд ли в лес попрутся.

Секунды отсчитываются тягуче медленно, а Добрыня так и не появляется. Если с ним, что случится я ведь и спасти не смогу, даже абсолютно здоровой, только ногу его поднять смогу, а двинуть с места вряд ли.

Кажется, проходит целая вечность, когда наконец в чёрном проёме появляется его силуэт.

– Ну что? – не выдерживаю и спрашиваю.

– Место есть, пол правда прогнил в середине, но если далеко не проходить, то можно устроиться.

На подготовку к ночлегу Добрыня готовится основательно, заносит дверь от газельки внутрь, ночевать, очевидно, придётся на ней, чтобы на заснеженном полу не спать. Разводит костёр там, где пола доски уже окончательно сгнили, выламывает остатки от пола, чтобы в костёр подкидывать. Потом припирает дверь поленом. Вскидываю на него глаза. Жутковато становится от этого жеста, как будто в этой глуши нас кто-то может преследовать.

– Хищники, – отвечает на мой немой вопрос.

– Ты видел кого-то? – громкость голоса мгновенно снижается до минимума.

– Нет, но осторожность не помешает.

– Ну да,– соглашаюсь я, немного успокоившись.

Сижу на двери, протягиваю руки к огню и как же приятно, оказывается, чувствовать тепло. Я почти в норме. Ещё бы кусочек мяса или хлеба перехватить и вообще можно было бы не жаловаться. В желудке пусто, и от этой пустоты даже слегка подташнивает.

Добрыня сидит на корточках перед костром, пляшущие язычки пламени отбрасывают дрожащий свет на стены. Высвечивают тени под глазами и заострившиеся скулы. Днём он как-то выглядел получше.

– Добрынь, иди сюда, – зову его и хлопаю по месту рядом с собой.

Может, в обычное время я посчитала бы такое поведение чересчур открытым, но мы сейчас с Добрыней, как говорится, в одной упряжке. И он настолько же человек, насколько и я. И устал ещё побольше моего. Было бы свинством завалиться спать одной, уютно устроившись на тёплом месте.

– Нет, – качает головой он в ответ.

– Почему? – искренне удивляюсь я.

– Тебе самой места мало будет. Мне в любом случае за костром следить, так что спи, – отвечает, не поворачивая головы.

– А ты?

– Потом. Как выберемся, посплю. Я думаю, здесь недалеко осталось.

– Давай я подежурю первой, а ты ложись. Я-то всю дорогу сидела, – не уступаю. Совесть просто не позволяет.

– Я же сказал, не буду. Ложись ты.

– Добрыня, это что ещё за детский сад «Солнышко»? Ты ведь тоже человек, так что давай не будем ругаться. Ты ляжешь, поспишь, как на часах будет час ночи, я тебя разбужу. Идёт?

– Командирша, – слышу, как ворчит и при этом усмехается. Видеть на его лице улыбку приятно. Это успокаивает, словно даёт надежду, что всё будет хорошо.

Добрыня выпрямляется, потягивается, немного морщится.

– Что там у тебя? – киваю подбородком в его сторону, и взглядом указываю на левый бок. Только сейчас замечаю, что он не до конца выпрямляется, словно оберегает ушибленное место.

– Пустяк, – отмахивается он в ответ.

– Добрыня, давай ты не будешь мне врать и просто дашь мне осмотреть твой бок. Раз мы стали спутниками в этой тяжёлой ситуации, то, может, ты не будешь упрямиться и сделаешь, как я тебе говорю.

Будь у меня всё в порядке с ногой, я бы уже подошла к нему и как капризного мальчишку притолкала бы насильно. Но он стоит в двух метрах от меня. Высокий и здоровый как скала. Своими габаритами он меня не пугает, я в больнице и не с такими справлялась.

Упрямо продолжаю смотреть ему в глаза, и, о чудо, он всё-таки сдаётся.

Подходит, приседает на край. Сдёргивает свою дублёнку, и задирает край свитера. А там, кажется, живого места нет, все ребра – сплошной чёрный синяк.

– Ого, – вырывается у меня.

– Фигня. Заживёт, – отмахивается опять.

– Фигня, когда мази и лекарства есть, а в том положении, в котором мы оказались это не фигня, – строго отчитываю его.

ЗНаю, что надо ощупать рёбра, но прикасаться к почерневшей коже страшно. Представляю, как ему больно, а он ещё меня весь день тащил, хотя нога у меня ноет, скорее всего, не так сильно, как у него рёбра.

Меня заливает горячая волна стыда.

Эгоистка!– ругаю себя. Всё-таки заставляю себя прощупать насколько могу его рёбра. Добрыня морщится, и я в очередной раз восхищаюсь его терпением. Артём бы уже давно вопил как мальчишка, что ему больно и вообще не надо трогать его. Так было, когда он ногу продырявил, и когда его телёнок лягнул. Я думала, не выживу со всеми капризами мужа.

А Добрыня лишь морщится. Хотя сто процентов ему очень больно.

– Вроде рёбра не сломаны, – выношу вердикт.

– Я же говорил, фигня, – и снова этот весёлый огонёк в глазах. Даже сейчас он не теряет свой оптимизм.

– Ложись, отдохни, – пытаюсь встать на одну ногу, чтобы освободить ему место и пересесть поближе к огню, но Добрыня удерживает меня за талию и не отпускает.

– Сиди, места обоим хватит.

Так и сидим, нога к ноге. Добрыня откидывается назад.

За стенами завывает снова начавшаяся метель, от этого тепло костра кажется ещё уютнее. Я бы всё отдала за чашечку кофе с сахаром и кусочек пиццы.

Есть хочется. Не представляю, как Добрыня терпит.

В какой-то момент, я даже не замечаю, когда именно, обнаруживаю на своём бедре широкую ладонь Добрыни, он приобнимает меня во сне. А мне даже его руку убирать не хочется. Так теплее.

Смотрю на него, на длинные ресницы, тень от которых падает на скулы. И губы у него сейчас лучше видно. Из-за бороды почти не видно было. А, оказывается, они у него полные и красивые.

Огонь становится меньше, и как бы мне ни хотелось посидеть с Добрыней и не вставать, но подкинуть пару поленьев в костёр надо.

Поднимаюсь, ковыляю понемногу, нога чуть-чуть болит, стараюсь её сильно не напрягать. Подкидываю доски. Жду, когда огонь примет новую порцию древесной еды, и возвращаюсь. Добрыня даже не пошевелился, всё так же лежит, и мне безумно хочется прилечь с ним рядом.

Хотя бы на полчасика. Но я ведь обещала, сама его первым спать отправила. Снова сажусь, смотрю в огонь. Мыслей ноль, просто тупо смотрю в огонь, таращу глаза, а они у меня просто сами закрываются.

Снова оборачиваюсь назад, на Добрыню.

Ну может полчасика вздремнуть. Немножко совсем. Полежу и встану.

Аккуратно укладываюсь рядом. Прижимаюсь щекой к мягкому свитеру, под которым размеренно бьётся сердце.

Как же хорошо.

Глава 11. Замерзли

Руки ломит от холода, я почти не чувствую их. Сейчас бы костёр развести. Закрываю глаза и с наслаждением вспоминаю потрескиванием дров в печи. Когда бабушка в детстве печь топила, а я маленький ещё был. Простудился и кашлял сильно. Она смазывала грудь мёдом, сверху прикладывала капустные листья, обматывала платком и садила на печь. Как же я ненавидел этот жар. Казалось, даже дышать было сложно наверху. Голова кружилась, я заходился кашлем. Только треск поленьев, который слышался в тёмной избушке, успокаивал меня. И я молчал, не плакал, вслушивался в этот звук.

Глаза в который раз закрываются, и я будто снова оказываюсь на печи. Даже чувствую, как жарко становится и дышать тяжело. Словно не только в воспоминаниях вернулся в прошлое, но и на самом деле перенёсся к бабушке в дом. Вот-вот и я услышу её голос: «Терпи, Данька, терпи. Потом ещё спасибо скажешь».

Но вместо привычного лица бабушки перед глазами всплывает её лицо, когда она лежала в гробу. Мертвенная бледность, впавшие глаза. И лицо, испещрённое тысячами морщин. Внезапно она открывает свои глаза. Белёсые глаза смотрят со злобой.

– Не смей спать. Рано тебе ещё! – хрипит она.

А меня будто в водяную прорубь швыряют.

Резко сажусь. Пытаюсь вынырнуть из ледяного плена. Вдыхаю полной грудью, и холодный воздух обжигает мои лёгкие.

Я всё ещё тут. Посреди зимнего леса. Алеся, свернувшись клубком, выглядит, как ледяная статуя.

Трясу её, тру руки друг об друга, чтобы хоть немного согреться, дышу на них.

Чёрт! Знал же, что спать нельзя. Не надо было оставлять её дежурить. Не надо было самому спать. Теперь замёрзла девчонка. Замёрзла из-за меня. Нельзя было спать…нельзя.

Тормошу её. Трясу за плечо. Никакой реакции.

– Леся, вставай. Надо идти, – шепчу заиндевевшими губами. Борода вся инеем покрылась.

Подхватываю её на руки, прижимаю к себе. Заставляю себя двигаться и не сдаваться. Нельзя, – вопит мой мозг. – Нельзя сдаваться.

Тяну зубами за палец её обледеневшую перчатку. Руки красные от холода. Дышу, на них. Тру друг об друга и только после этого начинаю тереть щёки Леси. Сгибаю руки. Поднимаюсь на ноги, едва не валюсь. Боль просто адская, даже в глазах темнеет. Чудом удерживаюсь на ногах. Тяну её за собой.

– Ну же, малышка! Давай, моя хорошая. Давай!

Но она не двигается и не дышит. Как мраморная статуэтка. Даже щёки не розовеют.

Угробил девчонку, – без конца крутится мысль в голове. И в душе такая злость появляется. На эту чёртову зиму, на бестолкового водителя, на себя самого за то, что вообще ввязался в это путешествие. И больше всего на Алесю.

– Блядь, Алеся! Не думал, что ты такая слабачка, – хочется проорать, но вместо крика только хрип. Встряхиваю её за плечи.

– Я сказал, вставай! Сейчас же! Ты должна жить и родить кучу рыжих ребятишек! Слышишь меня? Алесь, Алеся маленькая моя, пожалуйста, пожалуйста…Я прошу тебя, малышка.

Прижимаюсь щекой к её лицу и слышу едва слышный стон.

Меня будто в прошлое швыряет, вспоминаю Софу, такую же холодную, ледяную. От боли сердце разрывается в клочья.

Ведь немного совсем осталось, ещё бы денёк и дошли, а я не уследил. Вымотался за день, ещё и эти чёртовы рёбра болели. Поэтому только и позволил себе первым отдохнуть.

– Алеся, – прикладываю ухо к её губам, пытаюсь уловить дыхание. Слабое, еле заметное, но есть.

Вздох облегчения вырывается из лёгких.

Скатываюсь на пол с двери, ударяюсь рёбрами, и едва не вою от боли. Ноги замёрзли. Наступать больно.

Да что это за холод такой зверский. Днём ведь так тепло было, почти весна, а сейчас не меньше пятнадцати градусов.

Ползу на локтях к потухшему костру, трогаю угли рукой. Они ледяные, значит, костёр давно уже погас. Рву листок из журнала, чиркаю зажигалкой, и, как назло, огонь не хочет гореть, бумага отсырела.

Да ***** в рот! – рычу от злости и беспомощности. – Нас огонь нужен, тепло. Так что давай зажигайся.

Не знаю, кому я это говорю, но слова действуют магически. Пламя, нервно танцуя, лижет листок и постепенно начинает расползаться по нему.

Теперь главное – успеть щепок подкинуть. Маленький костерок после пятиминутной возни вокруг него, наконец, начинает набирать силу. Потрескивает, обжигает, когда я сую руки в огонь. Хоть и больно, но это приятная боль, лучше, чем жгучий холод.

Подтаскиваю Алесю к костру, растираю ей руки, расстёгиваю куртку, чтобы тепло быстрее к телу добралось.

Меня пугает, что она до сих пор спит. Или без сознания. И ботинки её тоже снимаю, пододвигаю к огню.

Постепенно её лицо розовеет, на щеках красные пятна розами расцветают. Это радует, значит, согрелась, – успокаиваю себя.

Она приходит в себя спустя два часа. Просто открывает глаза и садится.

– Ой, я, кажется, уснула, – голос хриплый, сонный.

– Наверное, – киваю я.

Нет, я не буду накидываться на неё с криком, как ты могла? ДЕвчонка устала, хрупкая, нежная, ей бы на шелковых простынях спать, а не в сараюшке хрен знает где. Зачем ей ещё стресс. Пусть думает, что всё хорошо.

– Добрыня, прости, я не специально. Думала, на секунду глаза закрою, – шепчет виновато, даже в глаза не смотрит.

– Всё хорошо. Я проснулся вовремя. Костёр горит, грейся.

– Спасибо, – снова шепчет и смахивает пальцами слезинку.

– Замёрзла?

Кивает.

– Иди сюда, – протягиваю руку.

И она подходит. Садится рядом под бок, маленькая, как птенчик. От этого ещё больше хочется её защитить.

– А ты хоть выспался? – заглядывает в глаза.

– Выспался, – киваю.

– а рёбра как?

– Всё хорошо.

На часах шесть утра, а у меня ощущение, что эта ночь у меня за год считалась. Страшно терять людей, и не только любимых.

Луна ярко освещает землю, небо чистое, кажется, все звёзды видно. Красиво, но тревожно. Ясное небо к морозу. А вот мороз нам сейчас совсем не нужен.

Скорей бы уже рассвело, чтобы отправиться дальше.

Глава 12. Замужем

Наконец, небо сереет, над лесом появляются первые лучи солнца. Можем отправляться в путь. Алеся ещё дремлет, стойко боролась со сном, но всё-таки глаза закрылись и сдалась. Щекой опирается на мою руку. Жалко её, будить не хочется, понимаю, что устала, но мысль, что мы можем скоро выйти к дороге, подгоняет, торопит.

Я осторожно придерживаю и укладываю на дверь, она что-то бормочет во сне. Встаю, подхожу к двери, чтобы выглянуть на улицу. Вчера уже шли по темноте, примерно дорогу запомнил. Надо хоть осмотреться.

Дверь с первого раз не поддаётся, только когда плечом со всей силы подпираю, сдвигается сантиметров на десять. И в щель, между косяком и дверью, заваливается снег. Вспоминаю, что сквозь сон слышал вой ветра, но думал, показалось. В голове ночью от усталости и голода гудело. Получается, не послышалось.

Налегаю на дверь ещё раз, и со скрипом она поддаётся. Забираюсь на сугроб, осматриваюсь. Все наши следы замело. Просто ровная поверхность, примерно мы оттуда пришли, прикидываю я. Значит, идти нам надо в сторону тех берёз. Я и вчера на них ориентировался.

Тишина вокруг, только снег под ногами скрипит. И скрип двери снова раздаётся. Из-за неё выглядывает сонное лицо Алеси.

– Добрыня, ты тут?

– Тут, – киваю ей и возвращаюсь.

– Я думала, ушёл, – шепчет тихонечко, а голос слышу, дрожит.

Испугалась спросонья.

– Тоже скажешь, – бурчу в ответ. – Что же я за мужчина такой, что женщину в беде оставить может?

– Поверь, и таких полно. А ещё истеричек и психов. Я этого уже вот так насмотрелась, – приставляет ребро ладони к шее.

– Хм, где же? – спускаюсь с сугроба и захожу в сараюшку вслед за Алесей.

– Так, везде. Мужчины измельчали. Ноют, что жизнь сложная, что женщины обнаглели и только на деньги ведутся. И за то, что я ночью уснула, мой муж мне бы уже весь мозг вынес. Сказал бы, что я безмозглая, мне ничего доверить нельзя и, что память у меня как у рыбки, тридцать секунд, – она приседает на дверь машины, которая стала для нас уже родной и грустно смотрит на меня.

Её понять можно. Я сам терпеть не могу таких женоподобных мужиков, которые вечно всем недовольны. Но вот что у Алеси муж такой…да и вообще, что она замужем оставляет внутри неприятный осадок.

– У тебя есть муж? – стараюсь придать голосу равнодушный оттенок, а у неё в глазах читается вспыхнувшая тревога. Как будто она что-то запретное рассказала. Странная она, эта Алеся. Но от этого не менее привлекательная. Будь мы не здесь, не окажись в этой ледяной ловушке, я бы обязательно взял у неё номер телефона, чтобы на свидание пригласить.

– Ну да, – говорит осторожно, точно по лезвию бритвы подушечкой пальца ведёт. – Я замужем. А что незаметно? – вскидывает бровь, словно вызов бросает.

– Кольца на пальце нет. И про мужа не говоришь. Первый раз за двое суток. Так что да, незаметно. Пора выдвигаться, – переключаюсь на другую тему. Не хочется мне слушать про её мужа. Для меня чужая женщина – это табу. Так что романтический ужин при свечах отменяется. А жаль, эта мысль вчера меня весь день грела и гнала дальше.

Алеся встаёт, даёт мне вытащить дверь на улицу. А когда хочу помочь ей дойти до своих санок самодельных, отдёргивает руку. Обиделась, что ли?

В тишине раздаётся громкое урчание желудка. Переглядываемся с ней.

– Это у тебя или у меня? – спрашиваю её, чтобы разрядить обстановку, хотя и так знаю, что у неё. Терпеть не могу обиженных женщин. Будь у меня ружьё или хотя бы лук, давно уже подстрелил бы хоть кого-нибудь. И сразу и обиды бы прошли, и жить стало намного веселее.

– У меня, – отвечает Алеся и слегка краснеет. – Есть хочется. Вторые сутки без еды.

– Угу, – киваю и снова пытаюсь её поддержать, когда она проваливается в снег. У меня даже мыслей в голове никаких нет для поддержания разговора. Тоже хочется есть.

– Я бы сейчас супчика горяченького поел.

Алеся усаживается на дверь, подтягивает ноги, а снова впрягаюсь в сани.

– А я бы шашлыка поела, – отзывается угрюмо спутница. – Такого тоже горячего, с зажаренной корочкой, а с него сок течёт, и лучок репчатый и овощи.

У меня живо перед глазами встаёт шашлык, рот наполняется слюной.

– Ну как выберемся, я тебе шашлык куплю, если муж не против будет, – дёргаю сани, и они легко скользят по свежевыпавшему снегу. Говорить больше ничего не хочется. Хочется только одного, поскорее добраться до трассы, позвонить друзьям и в одно мгновение очутиться дома перед камином. Мечты, мечты.

Помню, в детстве книгу читал про военного лётчика, который разбился и три недели полз с перебитыми ногами. Для меня это было верхом героизма и мужественности. И ещё долго я равнялся на этого лётчика. Как бы плохо ни было, вспоминал его и думал, а вот ему каково было, и ведь он полз, и ног лишился. А у меня по сравнению с ним вообще ерунда.

Сейчас же внезапно осознаю, что можно сказать, оказался в почти таких же условиях. Хорошо, что хоть ноги целы и за каждым кустом не сидит немец с автоматом. Так что у нас с Алесей тоже всё не так уж и плохо. Куда идти знаем. Да и, кстати, мы же не проверили связь.

– Алеся, а ты телефон не включала? Проверь, может, сеть появилась, – оглядываюсь на неё, а в ответ получаю мрачный взгляд синих глаз.

– Батарея села, – отвечает так же мрачно, как и смотрит. – На холоде разряжается быстрее. Я думала, до утра хватит, и не хватило.