Текст книги "Шамиль"

Автор книги: Булач Гаджиев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц)

Мюриды Гайдарбег и Замир покинули Хаджи–Мурата: они поступили на службу в Дагестанский конный полк. Остальные не ушли от товарища. Хаджи–Мурату назначили суточные – по одной золотой монете, а его друзьям – по одному рублю. Сначала жили они в Яхсае, но повздорили с местным начальником Мусой Хасаевым, поэтому их перевели в Грозный. Оттуда – снова в Тифлис, где 15 дней гостили у наместника.

Хаджи–Мурат получил разрешение с Гамзалау, Эльдаром и Хан–Магомой посетить Нуху. По дороге в Нуху скоропостижно умер мюрид Хан–Магома. В Нухе местный хан не оказал им почета. Хаджи–Мурат пригласил его на прогулку. По дороге сказал: «Ты счел меня за низкого человека. Сегодня здесь узнаешь Хаджи–Мурата. Ты, гордый хан, сейчас будешь мною убит. Защищайся, как можешь»[52]. В стычке владетель Нухи и его семь нукеров были убиты, один сбежал. Вместе с двумя своими товарищами погиб и Хаджи–Мурат.

«Жители с. Дайчены, – писали Гулла и Казанбий, – подобрали тела павших… храбрецов, похоронили на своем кладбище».

Другую версию гибели Хаджи–Мурата дает Арнольд Зиссерман в своей книге «25 лет на Кавказе». Вот как он рассказывает об этом.

Каждый день после обеда Хаджи–Мурат имел обыкновение гулять вокруг Нухи в сопровождении четырех мюридов. Со стороны русских к нему приставили надзирателя Халил–бека и одного казака–урядника. В один из дней апреля 1852 года в 5–6 км от города горцы убили урядника, а Халил–бека ранили, тем самым в очередной раз пойдя на измену. Пятеро горцев с Хаджи–Муратом, чтобы обмануть возможных преследователей, поехали на плоскость, к аулу Елису. Укрылись в небольшом кустарнике. Тем временем в Нухе поднялась тревога. Дежурный офицер доложил о происшествии полковнику Карганову. Подняли солдат, предупредили окрестные аулы о побеге мюридов и бросились в погоню. Вскоре Карганов встретил аробщика, тот подтвердил, что в сумерках видел пятерых всадников. Аробщика посадили на лошадь и приказали отвезти туда, где он видел беглецов. Одновременно послали за пополнением. Было уже за полночь, когда обнаружили заросли, укрывшие Хаджи–Мурата и его товарищей. Стали ждать рассвета. Когда наступило утро, сделали несколько выстрелов. Ответа не последовало. Карганов приказал беглецам выйти и сдаться. После этого раздались ответные выстрелы. У полковника было 150 человек. Перестрелка длилась два часа. К этому времени в Елису прибыло еще человек 100. Их старший, Гаджи–Ага, крикнул Хаджи–Мурату по–аварски: «Сдавайся, а то погибнешь! «Бывший наиб отвечал: «Ты, изменник святому делу мюридов, попробуй меня взять». Услышав это, приехавшие ринулись на кусты, скрывавшие беглецов. Оттуда ответили пятью выстрелами, однако никто из атакующих не остановился. Гаджи–Ага ударом сабли по голове свалил уже раненого Хаджи–Мурата. Были убиты и два его товарища, а двое других, будучи ранеными, не могли сопротивляться. Наступавшие – потеряли двух убитыми и девять человек ранеными. Так закончилась борьба 250 человек против пяти, сообщает А. Зиссерман. Хаджи–Мурату отрубили голову и отправили в Шемаху, а затем в Тифлис наместнику Воронцову. Елисуйцы взяли тело наиба и 800 полуимпериалов в качестве трофея.

Есть еще одно свидетельство пребывания Хаджи–Мурата в Нухе. Много лет спустя после описанных выше событий супруга Карганова рассказывала С. Н. Шульгину, что Хаджи–Мурат жил в центре Нухи, в небольшой квартире, с ним были три мюрида. Семью полковника он посетил два или три раза. В последний раз Хаджи–Мурат присутствовал на обеде. На всякий случай у дома была поставлена охрана. Для гостей подали плов. Боясь отравы, Хаджи–Мурат не дотронулся до еды. Карганов начал есть из его блюда. Тогда бывший наиб Шамиля повернул это место тарелки и стал есть. По просьбе гостя все вместе совершили прогулку на окраину Нухи. Хаджи–Мурат попросил проехаться подальше. Прежде чем исполнить желание гостя, Карганов отправил свою семью домой. Но на этот раз ничего не случилось. Бежал горец на третий день после описанных событий.

При известии о том, что везут голову Хаджи–Мурата, в Нухе начался переполох. Все христиане городка собрались во дворе Каргановых. Никто не спал. И только когда утром полковник отправился в Тифлис со страшной ношей, люди успокоились.

***

Чеченский наиб Байсунгур родился приблизительно в 1794 году в ауле Веной. Заметим, что Шамиль высоко ценил храбрость жителей этого аула. «Они всегда отличались, – утверждал и пристав имама А. И. Руновский, – преданностью к Шамилю». До последнего часа Кавказской войны радом с имамом находился и Байсунгур. Еще до встречи с Шамилем, в 1825–1826 гг., беноевец участвовал в восстании под руководством Бейбулата Таймиева. В 1834 г. он примыкает к движению горцев Дагестана и Чечни.

Выше мы рассказывали о том, как Шамиль и горстка его приближенных в 1839 году вырвалась с горы Ахульго и через Салатау сумели уйти в Чечню. Тогда он и его люди были тепло приняты в семье Байсунгура.

За необычайную храбрость, преданность делу и полководческий талант Шамиль назначил его наибом Беноевского общества, куда входили десятки селений и хуторов с несколькими тысячами жителей. В отряде Байсунгура воевали не только чеченцы, но и беглые русские солдаты и казаки.

Из исследований грозненских ученых Л. О. Бабахяна и Д. А. – А. Хожае–ва, мы можем узнать о том, что люди Байсунгура вместе с мюридами мичиковского наиба Шоаипа–муллы и дагестанцами летом 1845 года в Ичкерийских лесах участвовали в разгроме войск графа Воронцова. При этом противник понес большие потери – около 5 тысяч солдат и офицеров, 3 пушки (помимо другого оружия).

В этом бою беноевец лишился руки. И хотя в это время ему перевалило за 50 лет, он по–прежнему обладал недюжинной физической силой. О нем Шамиль говорил: «Таш адам Байсунгур – каменный человек. Что заберет себе в голову – ничем не выбьешь оттуда»[53].

В 1847 году он принимает участие в тяжелых боях за Гергебиль уже не только без руки, но и без одного глаза. Тогда пушечным ядром Байсунгу–ру оторвало ногу. В пылу сражения никто не заметил, что стало с Байсун–гуром. Без сознания его подобрали солдаты. Царское командование хорошо представляло, кто оказался в их руках. В это время в районе боев находился знаменитый хирург Н. И. Пирогов. Мы приходим к йысли, что именно он спас жизнь беноевцу, иначе как мог остаться в живых человек, оставшийся без ноги, истекающий кровью?

«Имам, – пишут Л. О. Бабахян и Д. А. – А. Хожаев, – лично оказывает помощь в организации освобождения Байсунгура из плена. При переправе раненого Байсунгура в крепость Грозную на конвой нападают мюриды и освобождают наиба. Стальная воля и неукротимая ненависть к царским поработителям вдохнули силы в искалеченного Байсунгура.

По преданиям, – сообщают далее ученые, – его привязывали к лошади, и наиб, выхватывая единственной рукой шашку и сверкая единственным глазом, мчался в самую гущу врагов и рубил насмерть. В бою Байсунгуру не было равных»[54].

В августе 1859 года Шамиль покидает Чечню и через Керкетский перевал направляется в Дагестан. Среди последних бойцов имама, уходивших в Гуниб, был и Байсунгур. Он же находился на стороне тех, кто предлагал Шамилю снова уйти в Чечню, поднять новое восстание, и если не будет возможности разорвать кольцо царских войск на Гунибе, то погибнуть в

газавате. Интересно, что когда он говорил об этом Шамилю, то имам не прореагировал на его предложение. Тогда Байсунгур схватился за пистолет и хотел застрелить своего покровителя, но последнего спасло то, что он не обернулся. Стрелять же в спину было ниже его, Байсунгура, достоинства.

Чеченец с несколькими смельчаками сумел‑таки вырваться из окружения. Диву даешься, как это могло случиться, когда знаешь, что из себя представляет усеченный конус Гуниба, наводненный 10 тысячами солдат и офицеров А. Барятинского!

Байсунгур тайными путями добрался до своего аула, но объявиться открыто не мог. Скрывался в пещерах, готовил восстание. Когда набралось 300 человек, он поклялся перед ними, что не снимет с себя медалей, которыми наградил его Шамиль, пока не слетит с него голова.

Не прошло и года после пленения Шамиля, как (в мае 1860 года) в ауле Беной вспыхнуло восстание. Оно было подхвачено некоторыми аулами Чечни. В итоге выступления были подавлены, а сам Байсунгур, в который раз раненый, оказался в плену. 67–летний однорукий, одноглазый и одноногий наиб был приговорен к смертной казни. В холодную зиму 1861 года в Хасавюрте приговор привели в исполнение. Родственники сумели выкупить тело этого удивительного человека и с почестями предали его земле в родном. Беное.

«КАВКАЗСКАЯ СИБИРЬ»

Государство Шамиля, как мы уже сообщали, делилось на округа, во главе которых стояли наибы. Прав у последних было много. И одно из этих прав – помещать в тюрьму провинившихся в чем‑либо горцев.

Обычно места заключения устраивали при резиденции самого имама. К примеру, тюрьмы имелись в Ведено, Ашильте, Ахульго. В 1859 году с 400 мюридами Шамиль перебрался в Гуниб. Здесь также была построена тюрьма. Вот как описывает ее Николай Тихонов: «Мы постояли у входа в яму, куда вели неровные ступеньки. В этой яме сидели «кавказские пленники». Сидеть в ней было холодно и неуютно. Мы вспоминали грузинского поэта Гурамишвили, которому пришлось познакомиться в свое время с подобной дырой, вспоминали толстовского Жилина»[55].

Вообще тюрьмы в виде дыр, ям, колодцев имелись не только у Шамиля. В нижнеказанищенском доме Джамалутдина, отпрыска рода шамхалов Тарковских, находилась, например, неимоверной глубины яма. Чтобы спуститься на ее дно, требовалась лестница с 83 ступенями. (Попробуй, выберись из такой ямы!) Ямы имелись почти в каждом ауле Дагестана еще задолго до Кавказской войны. В эти своеобразные тюрьмы сажали за различные провинности. Например, три кудухца, не согласные с порядками Шамиля, хотели убежать из аула, но их поймали и спустили в яму. В 1844 году наиб Хаджи–Мурат приказал спустить в яму тех хунзахцев, кто тепло принимал царские войска; наказанные отсидели по 20–30 дней и должны были еще выплатить штраф до 10–14 рублей и т. д.

Грузинские княгини, находясь в плену в Ботлихе, из своей сакли видели, как в соседнем дворе в яму опустили красивую молодую горянку. Каково же было удивление пленниц, когда вслед за женщиной на веревке в ту же яму спустили люльку с ребенком. Оказалось, горянка умертвила убийцу своего мужа. В наказание за это ей определили три месяца ямы. Там же, в Ботлихе, были посажены в яму грузины, попавшие с сестрами–княгинями в плен.

Что из себя представляли ямы, какова была в них жизнь заключенных?

В 1842 году в Кази–Кумухе попали в плен к Шамилю грузинский князь Илико Орбелиани и несколько царских офицеров. Все они были доставлены в столицу имама Ведено 31 марта. 1 апреля их подвели к яме. «Тут будете вы сидеть, – сказали им, – пока не пришлют сына Шамиля..» Спускались по одному. На дне ямы уже находился закованный в цепи армянин, схваченный чеченцами между Кизляром и Моздоком. Эта яма была глубиной 2–2,5 метра и шириной чуть более того. Через единственное отверстие, откуда спускались пленные, проходил воздух. На ночь дыра закрывалась дверцей с большим замком. У ямы стоял сарай, где находились часовые. Теснота, спертый воздух, сырость губительно действовали на здоровье людей. На сутки пленному давали три хинкала, приготовленных из 20 граммов кукурузной муки. Внутри крытой ямы было темно, и только лишь по голосу муллы, призывающего к молитве, арестанты определяли время.

Через три недели, 21 апреля, чуть не произошло несчастье. В этот день разыгралась буря и выпал снег. Сарай под сильными порывами ветра обрушился, завалив обломками двух караульных. Был закрыт вход и в яму, туда перестал поступать воздух. Некоторые из сидевших в ней потеряли сознание, и только вмешательство жителей села спасло пленников от гибели.

Через некоторое время князь Орбелиани и его товарищи тайно вырыли тоннель. Глубокой ночью все бежали из ямы. Но добраться к своим удалось не всем. 9 человек были схвачены и возвращены в Ведено. Всех сковали одной огромной цепью. Жизнь узников стала еще труднее, караул строже, пищи по–прежнему давали мало. Только лишь через 9 месяцев князю И. Орбелиани удалось выехать на родину. Остальные покинули яму кто раньше, кто позже.

Некоторых врагов имам не сажал в ямы, а ссылал в глухие, отдаленные места, которые сами заключенные еще тогда окрестили «шамилевскими сибирями».

В ауле Читль (Четль) Гумбетовского общества находилась одна из «си–бирей». Сам Шамиль описывал ее так: Читль устроен на высочайшей горе, там плохой климат – три месяца настоящей зимы. На этой горе в специально построенных домах жила и стража со своими семьями. Единственная ее обязанность – беречь ссыльных. К местам этим доступ был чрезвычайно трудным.

У подошвы Богосского ледяного массива расположилось селение Акна–да. Через аул стремительно течет река Киль, берущая начало у ледников Богосса. Примерно через 18 километров она вливается в Андийское Кой–су. Киль бурлит в мрачной теснине. На скалах, что высятся по обеим ее берегам, растут хвойные леса. Места здесь и сегодня глухие, безлюдные. Редко встретишь чабана, пасущего овец на альпийских лугах, или работников метеостанции, принадлежащей Азербайджану. Заходят сюда и альпинисты. Недалеко – Аддала–Шухгель–меэр (4150 м над уровнем моря) – высшая точка Богосского массива.

Древние постройки Акнады – молчаливые свидетели исторических событий, происходивших здесь.

Некоторые сакли аула по форме своей напоминают средневековые башни. Они и были предназначены для обороны селения. Кстати, и сейчас у входа в аул возвышается такая сакля–башня с трехсторонним обзором. Есть и трехэтажные сакли. Сам аул стоит на откосе у подножия высокой скалы, на вершине которой, как часовые, маячат сосны. Имам Дагестана загонял в эту глушь, как и в Читль, своих политических врагов. Расскажем об одном узнике, которого запомнили старожилы Акнады и о котором рассказывал, живя в России, Шамиль. Это бывший его наиб Гаджи–Юсуф.

В 1846 году на Кавказ прибыл агент турецкого правительства полковник Гаджи–Юсуф. Родом этот человек был из Чечни, образование получил в Египте, там же дослужился и до высокого чина. Гаджи–Юсуф в совершенстве владел арабским языком и славился хорошими познаниями в инженерном искусстве. В 1846 году полковник написал письмо Шамилю с предложением своих услуг. Гаджи–Юсуф был принят имамом и стал его советником. По поручению своего патрона он, говорят, написал особое положение о наибах. Впоследствии Шамиль назначил его наибом в Чечне. В 1854 году человек этот самовольно вступил в переговоры с представителями Турции и позволил себе порицать действия Шамиля. Хотя он и подлежал смертной казни, имам сослал Гаджи–Юсуфа в Акнаду.

«Сибирью» Шамиля считался и Гамсутль, аул, расположенный на высоте 1700 метров над уровнем моря. Он существует и поныне. Чтобы посетить Гамсутль, надо подняться по узкой тропе прямо в «небо». В наше время жители аула, как и население Акнады, бросают свои сакли и переезжают в удобные для жительства места.

Заканчивая разговор о «сибирях» в Дагестане, хочется отметить следующее: Шамиль ссылал в эти места людей, заслуживавших смертной казни; он оставлял их в живых, помня об их былых заслугах, о пользе обществу, государству, принесенных ими в свое время, ценя их какие‑то человеческие качества.

ОТ АХУЛЬГО ДО ГУНИБА

В конце 1839 года, когда была уничтожена крепость Шамиля Ахульго, казалось, войне на Кавказе пришел конец. Имам, оставленный дагестанцами, едва успел скрыться в Чечне, где также стало спокойно. В крупных аулах находились царские приставы, оказии свободно катили по дорогам Чечни, а сами чеченцы вызывались и безропотно шли на общественные работы.

Год был трудным и для русских войск. Число солдат и офицеров из‑за непрерывных боев и болезней сократилось в несколько раз. Одежда и обувь их износилась. Орудия, из‑за отсутствия лошадей, возили на волах. Штаб–квартиры представляли собой малоприятное зрелище: турлучные землянки, везде теснота, сырость. Не было ни лекарств, ни перевязочных материалов, ни врачей. Смертность в войсках принимала катастрофические размеры. В Темир–Хан–Шуре открыли военный госпиталь, рассчитанный на 15 офицеров и 300 нижних чинов. Но он не смог вместить всех раненых. В медицинском журнале тех лет мы читаем: «В госпитале суп дурной, жидкий и безвкусный. Каша с жучками, тараканами и червяками… Больных, прибывших третьего дня вечером из отряда, вчера в полдень еще не начинали обмывать». На всех больных и раненых было всего 8 медицинских работников, из которых четверо являлись санитарами. Работать им приходилось очень много.

После Ахульго тишина воцарилась на всей Кавказской линии. В декабре 1839 года генерал–майор Пулло без единого выстрела прошел 28 чеченских аулов. Жители, все как один, проявили покорность. За время «прогулки», как тогда окрестили экспедицию Пулло, с чеченцев собрали 4 тысячи рублей, конфисковали 455 ружей, арестовали 97 абреков. В январе следующего года снова была экспедиция в Чечню, и снова та же картина – покорность. Правда, два аула – Казбек–Юрт и Баташ–Юрт – оказали было сопротивление. Расправа не замедлила последовать: их быстро сровняли с землей. И на этот раз экспедиция вернулась с трофеями – деньги, оружие, одежда и пленные абреки. В конце января 1840 года генерал–адъютант Граббе уведомил военного министра «о полнейшем спокойствии на левом фланге Кавказской линии». На всякий случай у населения продолжали отбирать оружие, да заодно прихватывалось и то, что к войне не имело прямого отношения, – ценные вещи повседневного обихода, одежда. Штрафы и подати были узаконены. Иногда по наущению арестовывали ни в чем не повинных людей, с заложниками обращались из рук вон плохо, держали в сырых и глубоких ямах, от чего те заболевали и нередко умирали. На левом фланге «линии» во главе администрации поставили генерала Пулло, которого тогдашние историки охарактеризовали следующими словами: «Генерал–майор Пулло, человек крайне жестокий, неразборчивый в средствах и часто несправедливый»[56].

Весной того же года среди горцев стали распространяться слухи, что собирается третья экспедиция и что на сей раз будет произведено поголовное разоружение чеченцев. Это послужило искрой, вызвавшей взрыв. Горские народы вновь восстали. Искать руководителя долго не надо было. В Чечне, как мы писали выше, находился Шамиль. Однако он не сразу дал согласие возглавить борьбу. Только приняв от чеченских аксакалов присягу, Шамиль стал во главе восставших в Малой Чечне. Своей резиденцией он выбрал Дарго, где в конце мая 1840 года у него собралось немалое ополчение. Чечня являлась не только удобной в стратегическом отношении, но была еще и надежной житницей. Если ко всему этому присовокупить и то, что чеченцы отличные бойцы, то можно представить, какую силу приобрел имам.

Шамиль ни на минуту не забывал о своей родине. Наверное, он предполагал, что если снова, как в 1839 году, поднять Дагестан, соединить его с восставшими в Чечне, то горы и ущелья одной части, леса и хлебные поля другой части его будущего государства дадут такой оперативный простор для партизанской войны, что завоевание независимости станет вполне реальным.

Восстание в Чечне, как эхо в горах, отозвалось в Дагестане. Те самые унцукульцы, что выступали против Шамиля, теперь отказались предоставить дом для царского пристава – князя Уллу–бея Эрпелинского и даже пытались его убить. Заволновались Чиркей и Зубутли. Там неожиданно появился наиб Шамиля – Джеват–хан. Вместе с чиркссвцами он совершил налет на аул Капчугай, где захватил обоз царских войск.

Вскоре сам Шамиль объявился у другого кумыкского аула – Ишкарты. Бой с Клюки фон–Клугенау длился несколько часов. Шамхал Абу–Муслим и Ахмед–хан Мехтулинский помогали царскому генералу. Но нукеры их во время атаки мюридов стреляли в воздух. Попав в «мышеловку», Клугенау хотел вызвать помощь из Темир–Хан–Шуры, но ни один нукер не согласился ехать за ней. И только лишь прапорщик Биякай Чиркеев–ский, имевший счеты с Шамилем, спас положение. Он благополучно проскочил через кольцо горцев, проник в крепость и передал полковнику Синборскому трость, внутри которой была спрятана записка. Приход отряда полковника спас Клугенау от полного разгрома. Милиция шамхала и Ахмед–хана готова была перейти к Шамилю. Граббе не допустил этого: царские войска держали милиционеров внутри каре. Как сообщает Клугенау 18 июля 1840 года корпусному командиру, «поручик Уллу–бей с 20–ю приверженцами принес в бою больше пользы, чем обе милиции вместе».

Действия Шамиля в это время были стремительны. Без боя он занял Эрпели (где народ с радостью встретил его), сжег дом Уллу–бея. То же самое сделали с домом Ахмед–хана Мехтулинского в Дженгутае. Пока генерал Галафеев из Грозного шел в Темир–Хан–Шуру, а затем возвращался обратно (июль–август), имам обезопасил свой тыл, захватив в Аварии Тлох, Игали, Кахаб–росо, Бетль, Орота, Харахи, Тлайлух, стал угрожать Хунзаху. На помощь Галафееву через Койсутуминский хребет пришел Клюки фон–Клугенау. Пока его солдаты переносили на своих плечах пушки с горы на гору, Шамиль со своими воинами приехал в Чиркей и, по просьбе жителей, охранял их на полевых работах, когда они собирали урожай проса.

10 августа в Темир–Хан–Шуру ни с чем возвратился из Зират Клугенау.

А тем временем Шамиль пошел вдоль берегов Сулака – на Султан–Янгиюрт, Чирюрт, Кизилюрт; везде приказывал жителям перебираться в горы, непослушных карал. 31 августа сжег мосты близ Миатли, чтобы прервать сообщение между Темир–Хан–Шурой и Внезапной. В первых числах сентября он снова сжигает мост (уже в 100 верстах от этого места) между Гимрами и Унцукулем. Шамиль задался целью отторгнуть Койсу–бу, захватить сообщение на Хунзах и таким образом подчинить себе Аварию.

Неутомимый генерал Клюки фон–Клугенау, имея 1540 солдат, снова двинулся в поход. Решено было, как и в 1832 году, со всех трех перевалов Койсубулинского хребта спуститься в Гимры и Гимринское ущелье и завязать бой с противником. Так и было сделано. Шамиль на этот раз принял бой. Победа была на стороне царских войск. Большую роль в ней сыграли пушки Клугенау. После многочасового сражения имам отступил, потеряв 63 человека. На поле боя остался и двоюродный брат Шамиля – Ибрагим. Самому ему пришлось уйти в Мехельту, а оттуда в Чечню. Шамилевский план овладения Аварией не удался.

Конец года прошел спокойно, имам накапливал силы. Генерал Головин, пользуясь затишьем, начал переговоры с имамом, чтобы склонить его к миру.

1840 год памятен еще двумя событиями. Наиб Ахверды–Магома в одном из набегов пленил красавицу–армянку Шуанет и подарил ее своему имаму. И второе, более важное событие этого времени – Хаджи–Мурат перешел на сторону Шамиля.

В 1841 году восстание охватывает новые районы.

В 1842 году, только в мае, Граббе в Чечне теряет убитыми 2–х генералов, 66 офицеров и 2 тысячи солдат.

Шамиль покорил Кумух, уничтожил там ханов и на их место поставил наиба. Мюриды тогда захватили немало трофеев. Были и важные пленные, среди них князь Орбслиани, полковник Слюсарев и другие. Тогда Шамиль вспомнил о сыне Джамалутдине, отданном на Ахульго Граббе в качестве заложника.

– Если мне вернут сына, – сказал имам грузинскому князю, – то я вас отпущу. А нет – изрублю!

Переговоры о возврате Джамалутдина, однако, будут отложены еще на целых 14 лет. Пока же Шамилю пришлось оставить Кумух, так как сюда шел с войсками генерал Аргутинский.

Вторая половина 1843 года была знаменательной. Собрав под свои знамена 10 тысяч человек, Шамиль в августе объявился перед Унцукулем. Большой знаток войны Клюки фон–Клугенау понял величину угрозы. В противовес Шамилю он снарядил, кроме боеспособных солдат и офицеров, санитаров, обозных; был мобилизован весь транспорт.

Когда Клугенау еще находился в пути, коменданту Унцукуля Амосову пришлось сложить оружие. Он пошел на этот шаг, потому что другого выхода у него не было, хотя в Унцукуле находился гарнизон царских солдат и некоторые из местных жителей поддерживали их. Дважды до этого подчинял Шамиль этот аул, но каждый раз туда вновь являлись царские войска, и борьба начиналась заново.

31 августа 1843 года Шамиль пошел на Унцукуль в третий раз. Перед штурмом по его приказу наибы построили свои отряды и имам выступил с речью. Он говорил о серьезности операции, призывал воинов к смелым действиям. Затем дал команду на штурм. Когда мюриды подобрались к башне, сверху посыпались пули, и часть из них позорно бежала. Гневу Шамиля не было предела. Он соскочил с лошади и, громко упрекая бегущих, грозил после боя жестоко расправиться с ними. Таким образом ему удалось остановить бегущих и повести их в атаку. Бой закончился неожиданно: гарнизон царских солдат решил сдаться горцам. Шамилю досталось укрепление, ружья, 1 орудие, в плен попали 2 офицера и 58 рядовых. После Унцукуля сдались укрепления Гоцатль, Балаханы, Моксох, Цата–них, Гергебиль. Затем мюриды осадили Хунзах. Темир–Хан–Шура, откуда обычно приходила помощь царским войскам, теперь сама оказалась заблокированной.

В связи с приближением Шамиля к плоскости шамкал Тарковский трижды собирал старшин и почетных стариков аулов, разбросанных вокруг царской крепости. Трижды он просил через них население помочь гарнизону Темир–Хан–Шуры, но безуспешно. Старики заявили, что «не будут бороться против Шамиля».

К 11 ноября 1843 года окрестные аулы оказались в руках имама. Жители получили приказ переселиться подальше в горы. Темир–Хан–Шура оказалась в кольце. Связь с Чирюртом и Низовым, где еще были царские войска, прервалась. Осадой крепости руководил сам Шамиль. 13 дней он жил в Нижнем Казанище, в доме сбежавшего шамхала. Отсюда по Темир–Хан–Шуре сделали несколько выстрелов из трофейной пушки, прав да, безуспешных. В крепости поднялась паника. В Шуре находились Апшеронский полк (без двух рот), батальон Тифлисского полка, две роты Кабардинского полка, гарнизонная. артиллерия и 10 полевых орудий. Поэтому имам не решился на штурм. Но мысли о взятии города не оставил. Шамиль надеялся взять осажденных измором; блокада длилась месяц и три дня. Но плану имама не суждено было осуществиться. Шуре на помощь пришел отряд, генерала Фрейтага – 1350 рекрутов, 1400 казаков с 18 орудиями. 14 декабря 1843 года после незначительных боев у Кафыр–Кумуха и Муслим–аула мюриды ушли к Гимринскому хребту.

Успехи Шамиля выглядели крайне внушительно: захвачено было 11 укреплений, 92 офицера и генерала, 2500 солдат, 27 пушек и 2100 ружей. Ответственность за эти потери лежала на царских генералах и старших офицерах. Солдатам доставались либо смерть, либо неимоверные трудности. Батальон, отправившийся на выручку Унцукуля, весь погиб. Из осажденного Хунзаха вырвался подполковник Пассек. Его солдаты, пробираясь к своим, чтобы облегчить движение, побросали все, кроме ружей и патронов. Питались травою и лесными ягодами. Шли строго на восток к Каспийскому морю. Выбирали тропы поглуше; услышав далекий лай собак, обходили за версту аулы, ночевали в пещерах. Но у Зирани их все‑таки обнаружил Хаджи–Мурат. Отбивались три дня. Многие пали от пуль или в штыковом бою, умерли от болезней и голода. Живые не дрогнули, не сдались. В декабре 1843 года, когда Фрейтаг отгонял от Темир–Хан–Шуры мюридов Шамиля, в крепость на арбах прибыла половина истощенных, измученных солдат отряд Пассека. Весть об их чудо–подвиге быстро разнеслась среди народа. Солдаты расплачивались за политику царя и помещиков на Кавказе, за всю военную организацию николаевской России. Из высших чинов за все это поплатился только генерал–адъютант Граббе. Если Ахульго стал главным среди его относительных успехов, то 1843 год завершил карьеру старого «кавказца» – его сместили.

1843 год, пожалуй, был вершиной военных успехов Шамиля. И потом будут сражения, будут победы, но с того года начнут обозначаться незаметные на первых порах трещины в созданном имамом государстве.

Успехи вскружили головы наибам. Многие из них ходили с высоко поднятой головой, в дорогих одеждах и оружии. Вначале осторожно, с оглядкой, а затем все более смело начали присваивать они захваченное в бою имущество, разрешали своим родственникам не платить податей. Так как законы, установленные Шамилем, мешали грабить народ, наибы стали пренебрегать ими. Правым у них был тот, кто дал им больше денег, вещей, скота.

Успехи 1843 года не привели к всеобщему восстанию в Дагестане. Молчал юг. Весной 1844 года четыре наиба Шамиля предприняли поход в Табасаран, но без особых успехов. Хотя они грабили ханов и беков, а их имущество конфисковывали, народ принимал людей Шамиля без энтузиазма. Неожиданно в глубоком «тылу» проявили неповиновение акушинцы: не желали идти на газават. Их «проучили». Так же поступили и с чохцами.

Лазутчики доставили весть не из приятных: на Кавказ приехал с особыми полномочиями князь Воронцов. У него приказ царя: «Разбить, буде можно, скопище Шамиля, проникнув в центр его владычества и в нем укрепиться».

В мае 1845 года князь со своим войском добрался до Ичкерийских лесов Чечни. 25 тысяч солдат, 2 тысячи конницы при 46 орудиях подошли к столице имама Дарго. Мюриды начали атаку первыми, со всех сторон на русские войска посыпались пули и картечь. Неожиданно выяснилось, что кончились продукты. Через Керкетский перевал в Анди, в ту пору имелись армейские запасы, снарядили «сухарную» экспедицию. На перевале, по пути туда и обратно понесли потери. В Дарго вернулись жалкие остатки «сухарной» экспедиции.

Теперь у Воронцова оказались два противника – мюриды и голод. Началось отступление. Пришлось идти по лесу, где горцы чувствовали себя увереннее. С деревьев, из трещин скал, из пещер, атакуя то с фланга, то спереди, то в спину, они обстреливали колонны солдат, идущих строго по дороге. Войска дрались отчаянно, но «спасти» предпринятый Воронцовым нелепый поход с его не менее нелепыми маневрами они не смогли. Князь потерял 3 генералов, 156 офицеров, 3 тысячи солдат. Среди убитых был старый «кунак» Шамиля Клюки фон–Клугенау. Ф. Энгельс так объяснял достижения дагестанцев: «Горцы своими относительными успехами были обязаны наступательной тактике, которой они преимущественно придерживались при обороне своей территории»[57].

Неудача так называемой «даргинской экспедиции» заставила кавказское командование вернуться к стратегии и тактике 20–х годов XIX века, когда войну вел А. П. Ермолов. «Кавказ, – говорил генерал, – г– это огромная крепость, защищаемая полумиллионным гарнизоном. Надо штурмовать ее или овладеть траншеями. Штурм будет стоить дорого, так поведем же осаду». После неудач 1845 года генералы вернулись именно к этой «стратегии». Шаг за шагом продвигаясь в горы, осаждая и подчиняя аулы, уничтожая посевы, вырубая леса, очищая дороги на пистолетный выстрел по одну и другую стороны от растительности, войска принялись выполнять старую «программу». Позади наступавших оставались гарнизоны, обязанные защищать тылы. Успехи медленно, но верно начали сказываться.