Текст книги "Шамиль"

Автор книги: Булач Гаджиев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 16 страниц)

В начале сентября им была сделана новая попытка занять Гоцатль и укрепление. Прежде чем двинуться туда со своими воинами, Кибит–Магома послал парламентера – перебежчика Залетова, прапорщика егерского полка. Комендант укрепления Гоцатля капитан Кузьменко выслушал Залетова, не впуская внутрь укрепления, отверг предложения горцев, а затем, собрав своих людей, дал приказ готовиться к упорной обороне. Люди помолились, обнялись на всякий случай друг с другом и разошлись по своим местам.

В ночь на 11 сентября Кибит–Магома с большим количеством людей прибыл к аулу. Гоцатль сдался без сопротивления. Люди Кибит–Магомы начали атаку укрепления. Шесть часов бились русские солдаты, отражая атаку за атакой. Удачными выстрелами из пушки горцы разбили стену и ворвались в укрепление.

К вечеру над цитаделью наступила тишина. 30 солдат были убиты. Храбрый капитан Кузьменко, получивший рану в бою, и 120 его людей вынуждены были сложить оружие. Их направили в распоряжение имама Шамиля.

В начале февраля 1843 года Кибит–Магома с 400 мюридами совершил набег на аулы Гидатлинского общества и, убив 6 человек из богатых родов, вернулся в Телетль. Затем, считая, что почетные люди этого общества не успокоились и не собираются держать сторону Шамиля, Кибит–Магома вызвал в селении Батлух предводителей из 10 аулов и убил их. Действия Кибит–Магомы вызвали недовольство в народе. Но тем не менее имам в Телетле, Гидатле и аулах, ставших на сторону восставших, наибом назначил Кибит–Магому и дал ему чин генерала. В 1843 году он помогает Шамилю захватить укрепление царских войск в Унцу–куле.

Так в сражениях и битвах почти до конца Кавказской войны прошла жизнь наиба Шамиля Кибит–Магомы из Телетля.

Мы не оговорились, сказав «почти». Дело в том, что Кибит–Магома в самом конце войны перешел на сторону царского правительства. Вот как это было. Когда командующий войсками на Кавказе Л. Барятинский 14 августа 1859 года появился на Голотлинском мосту, его встретил криками «ура!» гроза Андалала и Гидатля, бывший наиб Шамиля Кибит–Магома. Рядом стояла толпа его людей. Они также кричали «ура!», пели песни и стреляли из ружей.

Для Шамиля переход Кибит–Магомы на сторону царских войск не был неожиданностью. Царское правительство несколько раз пыталось связаться с помощником имама. Первая попытка была сделана в 1842 году. Генерал Головин в рапорте военному министру России Чернышеву доносил, что «генерал Фезе после удачной своей в начале нынешнего года зимней экспедиции входил в сношение с Кибит–Магомой Телетлинским и даже с некоторою надеждой успеха. Но последовавшая… перемена остановила дальнейший ход этого дела. Между тем, – сообщал свое мнение Головин, – приобретение его… весьма важно. Для него, однако же может быть, и недостаточно было бы одной награды: он, вероятно, захотел бы какого‑нибудь возвышения с правом управлять независимо под покровительством нашим… некоторыми горскими племенами, что также можно принять в соображение…»[36]

Продолжая действовать в этом направлении, генерал Фезе в 1842 году имел связь с Кибит–Магомой. Царское командование утвердилось в мысли, что для переманивания его мало одних денег и наград. Кибит–Магома ставил непременным условием возможность управлять частью Дагестана. В 1845 году генерал Шварц начал переговоры с Кибит–Магомой.

Шамиль тогда не подозревал его в измене, хотя слухи об этом носились в горах. В 1855 году имам получил неопровержимые улики против наиба: Кибит–Магома имел сношение с царским командованием через генерал–майора Аглар–хана Казикумухского. Теперь наиб Андалала и Гидатля подлежал смертной казни. Кибит–Магому вызвали в Ведено. Имам сказал: «У меня есть доказательства твоей измены. Народ знает про нее и требует твоей смерти. Но я уважаю твой ум, твою ученость и престарелые лета… а главное, хорошее управление краем. Не хочу исполнить волю народа в благодарность за твои услуги ему. Вместо того, оставайся у меня… я сам буду наблюдать за тобою, а впоследствии, когда народ успокоится, а ты заслужишь полное прощение… я отправлю тебя на прежнее место». Бывший наиб находился в свите Шамиля до 1859 года. Тогда по дороге на Гуниб Кибит–Магоме велели быть в одном из аулов близ Ичича‑ли, но он не выполнил последний приказ имама.

Царское правительство, учитывая авторитет Кибит–Магомы и то, что он «добровольно» сдался, оставило его в покое. Бывший наиб поселился в родном Телетле. В беседе с Шамилем в Калуге А. Руновский как‑то задал вопрос – кто остался на Кавказе из авторитетных людей, возможно способных продолжить дело Шамиля. Собеседник ответил: «В Дагестане есть один такой человек: он столько же, если не больше меня, имел влияния на народ… Я знаю, что, если назову его, мне не поверят, так как между нами есть счеты, которых, конечно, не суждено мне покончить на этом свете, но все‑таки я назову его для того, чтобы сказать, что, когда на Кавказе случится что‑нибудь, ищите концы у Кибит–Магомы, кроме него никто не в состоянии и никто не захочет сделать что‑либо. Впрочем, повторяю: едва ли он решится пойти по моим стопам… Кибит–Магома есть Даниель–бек и Хаджи–Мурат взятые вместе, – заканчивая свою мысль, сказал Шамиль, – а главное, что он больше мусульманин, нежели я сам»[37].

Шамиль оказался провидцем. В 1862 году земляк Кибит–Магомы теле–тлинец Кази–Магома сделал попытку поднять восстание в Андийской округе. Его арестовали и отправили в ссылку.

Арестованный Кази–Магома приходился Кибит–Магоме двоюродным братом. Может быть, здесь это просто совпадение, а может быть, на самом деле бывший наиб имама был замешан в этом «деле». Однако Кибит–Магому препроводили в Темир–Хан–Шуру под строжайший надзор областной администрации.

29 августа 1877 года с нападения горцев на Салтинский мост вновь разгорелся пожар восстания, охвативший 504 населенных пункта Дагестана. Одной из опорных точек восставших явился опять‑таки аул Телетль – родина Кибит–Магомы. Сюда с боями прибыл генерал Смекалов. На предложение сдаться телетинцы ответили выстрелами. 24 октября 3100 солдат бросились на штурм аула. Сверху посыпался град пуль, камни, земля. Войска подтянули пушки и с расстояния 70 метров били в упор. Аул превратился в ад кромешный. На следующий день генерал сообщил по инстанции: «Телетль зажжен и разрушается, большая часть хуторов уничтожена, за исключением нескольких ближайших к сообщению…»[38]

Смекалов получил благодарность и приказ: «Выселить жителей Телетля, раненых телетинцев арестовать и отправить в Гуниб, казенные потери возместить за счет главных виновников восстания и населения». Первым пунктом указывалось: «Выселить в Россию весь тухум Кибит–Магомы (с боковыми линиями), а главных виновников возмущения вместе с семействами арестовать и отправить в Гуниб»[39]. Таковы факты. Нам остается добавить, что сам Кибит–Магома позднее выехал в Турцию и там умер.

***

Наш следующий рассказ – о Даниель–беке. Отец его Ахмед–хан–Султан добровольно принял царское подданство. В 1831 году он умер, и наследство его досталось сыну. Даниель–бек также оставался верным царскому правительству и свою преданность показал не однажды. Еще при Кази–Магомеде некоторые восставшие аулы Елисуйского султанства три раза посылали вакилей к Даниель–беку, приглашая перейти на свою сторону, но тщетно. Вместе с войсками завоевателей он участвовал в подавлении восстаний.

Из его биографии мы могли бы сообщить и такие факты. В июне 1839 года Даниель–бек покорил жителей Рутула, чем обезопасил тылы царских войск, занятых строительством Ахтынской крепости и осадой Шамиля в Ахульго. Еще через три года Даниель–бек оказал помощь генералу Аргутинскому–Долгорукову. Вот как это случилось.

Наиб Шамиля Гаджи–Ягья хотел закрепиться перед Кази–Кмухом. Туда же заторопился Аргутинский, но артиллерия и плохая дорога тормозили движение солдат. Выход из ущелья, по которому они шли, могли занять горцы. Вот тут‑то помощь царским войскам оказал Даниель–бек. Об этом событии Аргутинский–Долгоруков докладывал генералу Головину следующее: «Получив здесь сведения, что неприятель показался у выхода из ущелья, я послал Елисуйского султана с 200 человек кавалерии, а сам с сотней пешей милиции и двумя батальонами Тифлисских и Менгрельских егерей выступил… Елисуйский султан, настигнув неприятельский аванпост из 40 человек… гнал оный до самого селения Шовкра, более половины положил на месте и одного взял в плен для языка…»[40]

Многолетние усилия царского правительства не только не привели к покорению края, а наоборот, усилили движение горцев. Завоеватели решили изменить тактику. Например, генерал–майор Ладынский предлагал следующее: поскольку карательные экспедиции не имеют успеха, надо занять и укрепиться на плоскостном Дагестане: восставшие не могут долго без хлеба, который дает эта часть Дагестана. После того как эта задача будет выполнена, необходимц сделать еще шаг: «Следует действовать на привлечение горцев к покорности и разъединению их. Надо действовать через ближайших начальников внутри гор деньгами, но не вдруг, а постепенно… Принуждением и силою властям того нельзя достигнуть, что можно завершить любовью и доверенностью народа того края, где кто начальствует. Тогда им откроется верный способ найти посреди тех же народов людей, через которых… не иначе как деньгами, можно действовать на поселение раздора не только между различными племенами, но и самими военачальниками Шамиля, и даже породить кровную месть, заставя между собою драться, и тем ослаблять их. Потом более непокорных можно наказать вернее, употребляя для сего не одни наши войска, но татарскую милицию и даже тех горцев, которые враждебны будут с нами»[41].

Ладынский не открывает Америки. Ему и другим царским военачальникам предшествовал многовековой опыт английских, французских и других колонизаторов, в арсенале которых можно было найти и не такие приемы. Мы не стали бы особенно останавливаться так подробно на высказываниях генерала, если бы не одно обстоятельство. Он сетует, что, «к несчастью, из настоящих начальников мало таких, которые бы до сего достигали».

Генерал–майор из «настоящих начальников» выбор остановил на Дани–ель–беке. С ним был вполне согласен военный министр России Чернышев. Он также считал, что «Султан Даниель–бек один из надежнейших для таковых поручений…» И уж «после него я считаю полезным в сем отношении Ахмет–хана Мехтулинского…»

Но у Даниель–бека к этому времени вызревают свои планы. В 1840 году царское правительство решило Елисуйское султанство как участок подчинить Белоканскому уезду Грузино–Имеретинской губернии. Этот акт сильно ущемил Даниель–бека. В прошении на имя Чернышева он ходатайствовал оставить все в прежнем положении и, кроме того, утвердить его самого в княжеском достоинстве.

Между тем военная обстановка в горах изменилась коренным образом. 1843 год можно назвать годом Шамиля. Почти весь Дагестан оказался в руках горцев, а самая большая крепость царских войск Темир–Хан–Шура была заблокированной в течение целого месяца. Успехи народно–освободительного движения, вероятно, заставили трезво оценить положение и Даниель–бека. Он понимал, что в прежней роли агента и холуя колонизаторов он мог лишиться не только своих владений, но и собственной головы. И он сделал неожиданный для своих господ ход.

«Вчера я получил сведения от моих лазутчиков, что генерал–майор султан Елисуйский Даниель торжественно присягнул в мечети принять сторону Шамиля и заставил присягнуть при этом и своих подданных, – доносил 6 июня 1844 года генерал–майор Шварц своему начальству. – Я не мог еще допустить мысли, – восклицал генерал, – чтобы султан–генерал русской службы мог решиться к вероломству…»

Кавказское начальство по этому поводу забило тревогу. Одни сожалели, что в свое время не упрятали Даниель–бека если не в Сибирь, то хотя бы в глубинные районы России. Другие предполагали как‑нибудь примириться с ним и вернуть его, так как «если что случится с Шамилем, то Даниель–Бек–Султан сделался бы начальником всех неприязненных нам племен и в некоторых отношениях был бы для нас еще опаснее». Но Даниель–бек очень скоро начал изменять и горцам и их вождю. Переходя к соплеменникам, он на всякий случай увез в горы и сына княгини Нох–бике, жены хана Мехтулинского, малолетнего Ибрагим–хана. Шамиль приказал в конце марта 1845 года вернуть мальчика несчастной матери. Воспользовавшись случаем, Даниель–бек тайно передал через своего человека Нох–бике, что он раскаивается в совершенном и желал бы знать, будет ли прощен, если вернется назад.

Сам Шамиль никогда не питал симпатии к Даниель–беку. Но учитывая его добровольный переход на сторону движения, некоторое его влияние на жителей Елисуйского султанства и знания в военном искусстве, приобретенные у русских, назначил его наибом. В нескольких небольших сражениях Даниель–бек показал себя настоящим бойцом. Но время от времени к имаму поступали сведения о его непонятных действиях. Такой доклад был сделан, к примеру, Шамилю согратлинцами в 1843 году. Пытаясь оправдаться, Даниел–бек немедленно обратился к жителям этого аула. В письме, в частности, говорилось: «… Когда до меня дошел слух о том, что вы наговариваете на меня, я был поражен. Разве вы не знаете, что я, оставив свои владения, бежал к братьям. Могу ли я после всего этого добиваться старого…»[42]

Шамиль опасался измены со стороны нового наиба, потому согласился, чтобы сын Кази–Магомед взял в жены дочь Даниель–бека – Каримат. На новой службе Даниель–бек быстро понял, что, пока жив Шамиль, ему ни султанства, ни прежних владений никогда не получить. Только переход снова на сторону русских, возможно, вернул бы ему прежнее положение и владения. Сделать это было не так легко, как ему казалось вначале. В случае новой измены не только дочь Каримат и вся семья бека могли бы быть подвергнуты преследованию со стороны имама, но и каждый встречный горец мог убить Даниель–бека как врага.

И султан Елисуйский ведет двойную игру. В 1854 году он с сыном Шамиля Кази–Магомедрм совершает военный поход в Грузию. Там в плен к ним попадают две княгини. Было решено обменять их на сына Шамиля Джамалутдина. Из переговоров посредник Громов вынес следующее впечатление: «Носится слух, что Даниель–Султана Шамиль ласкает лишь по родству с ним, а на деле весьма мало обнаруживает к нему доверия»[43]

Линия поведения Даниель–бека очень запутана. После возвращения из России старшего сына Шамиля Джамалутдина он хочет выдать за него другую свою дочь. Нам кажется, что наиб имама рассчитывал найти союзника в лице Джамалутдина, чтобы в удобный момент совершить переворот, поставить восставших под удар и таким образом сполна оправдаться перед царским двором и заодно вернуть все свои богатства.

Эта попытка не увенчалась успехом. Ни любовь Джамалутдина к его дочери, ни просьбы людей, ни усилия самого Даниель–бека не изменили взгляд Шамиля. Он не дал разрешения сыну на женитьбу. Ему в жены была определена дочь чеченского наиба Талгика. Тогда Даниель–бек ринулся в другую крайность. Он выдвинул перед Шамилем следующий план: отправить его, Даниель–бека, с 15 почетными горцами (пользующихся большим уважением) в Турцию, Англию, Францию, где они расскажут о положении дел и попросят помощи. Идя навстречу просьбе горцев, иностранцы помогут образовать из Дагестана отдельное государство под протекторатом Турции. Шамиль отвечал, что он едва–едва справляется с подвластными ему землями. Он ни в коем случае не может позволить вмешательства европейских государств и «что… и без посторонней помощи достигнет… цели, а в противном случае никакая земная сила не отвратит неудачу»[44].

На все затеи Даниель–бека Шамлиь смотрел, как заявляет А. Рунов–ский, «как на блажь, которая пришла ему в голову от безделья»[45].

Даниель–бек так и не сумел осуществить свои планы. И только лишь в конце Кавказской войны перешел к прежним хозяевам. 8 августа 1859 года он был вместе с генералом Меликовым у подножья Гуниба. Здесь, у Шамиля, оставалась дочь Даниель–бека Каримат. С разрешения А. Барятинского, Даниель–бек отправил своего человека в лагерь имама, требуя вернуть ему дочь и таким образом избавить ее от опасности. Шамиль велел передать, что он не видит причины, почему для его дочери надо сделать исключение. «Передайте своему султану, – сказал Шамиль, – что будет справедливо, чтобы жена разделила участь своего мужа, какова бы она ни была»[46].

Позже стало известно, что Даниель–бек и в этом деле проявил себя с неблаговидной стороны: пришедший за Каримат человек высматривал позиции на Гунибе, узнавал о военных и продовольственных возможностях осажденных. Вскоре после прихода человека от Даниель–бека исчез слуга Каримат. Оказалось, через него Каримат отправила письмо отцу со сведениями о положении дел в лагере Шамиля. Но тогда никто об этом не подозревал.

Даниель–бек был и среди тех, кто 25 августа уговаривал Шамиля сдаться на милость врагу.

Когда пленный Шамиль и его семья прибыли в Темир–Хан–Шуру, то по требованию Даниель–бека Каримат была возвращена родителям. Отец не разрешил ей ехать с мужем на север. Шамиль был взбешен и хотел собственноручно убить Даниель–бека. Будучи в Калуге, Шамиль так охарактеризовал Даниель–бека: «Воин – плохой, советчик – хороший, исполнитель – никуда не годится».

Умер и похоронен Даниель–бек в Турции.

***

Благодаря Л. Н. Толстому наиб Шамиля Хаджи–Мурат стал известен не только на Кавказе, но и далеко за его пределами. В народе его знали как храбреца. Даже сегодня, когда люди хотят привести пример храбрости, то чаще всего называют имя Хаджи–Мурата.

Хаджи–Мурат прожил чуть более 30 лет, но оставил после себя яркий след. Образ его настолько сложен, что и по истечении 100 лет после гибели среди дагестанцев нет единого мнения о поступках и действиях этого человека. Одни считают его отступником, другие же, напротив, ставят Хаджи–Мурата рядом с Шамилем.

Хаджи–Мурат родился, предположительно, в 1817 году в аварском ауле Хунзах. Некоторое время Хаджи–Мурат прожил в Цельмесе. Имел там саклю и пахотную землю. Эти обстоятельства способствовали тому, что Л. Н. Толстой родиной героя повести ошибочно назвал селение Цельмес.

Отца Хаджи–Мурата звали Гитино–Магома Алсагари. В Хунзахе он имел свой клочок земли. Алсагари погиб молодым под стенами родного аула в 1830 году во время стычки с мюридами первого имама – Кази–Магомеда. Жена его Залму считалась кормилицей у аварских ханов и числилась в составе прислуги как «сют эмчек» (молочная грудь).

Она вскормила среднего сына Паху–бике – Нуцал–хана. Таким образом, Хаджи–Мурат приходился детям ханши молочным братом. О характере Залму говорит такой факт. В 1834 году к Хунзаху подошли мюриды. На переговоры со вторым имамом Дагестана Гамзат–беком поехали сыновья Паху–бике – Умма–хан и Нуцал–хан. В их свите находились Хаджи–Мурат и Осман – дети Залму. У речки Тобот, где стояла палатка имама, делегацию остановили вопросом: «Есть ли среди вас Осман?» Человек, спрашивающий это, оказался дальним родственником сына Залму. «Возвращайся обратно, – сказал он – тебя в гости не зовут!»

– А других?

– Не знаю, – уклонился от ответа мюрид и преградил Осману дорогу в лагерь имама.

Сын Залму поскакал в Хунзах. Не успел он отъехать и нескольких сот шагов, как услышал частые выстрелы. Были убиты оба молодых хана, сыновья Паху–бике. Узнав о случившемся, Залму крикнула в лицо сыну: «Пусть молоко мое обернется тебе ядом, почему ты не умер вместе со всеми!» Она не пустила Османа на порог, сказав: «Не нужен мне трус!»

Мы рассказали эти подробности, поскольку они сыграют определенную роль в жизни другого сына Залму – Хаджи–Мурата.

Хаджи–Мурат был некрасив, не удался ростом, да еще ко всему этому хромал на обе ноги – следы падения с лошади и со скалы. Близость к ханскому двору дала возможность ему научиться читать и писать. Но далее этого не пошло. Из языков он знал только аварский и очень слабо понимал кумыкский. Как и его предки, занимался хозяйством – пахал, сеял, смотрел за скотиной. Да так, наверное, и хозяйствовал бы весь свой век, если бы в Дагестане не началась война.

С малых лет он увлекался джигитовкой, стрельбой из оружия и скачками. Это было его стихией. На чьей стороне быть? Такой вопрос не стоял перед Хаджи–Муратом, когда началась война. Он, не задумываясь, выбрал сторону своих молочных братьев Умма–хана, Нуцал–хана, Булач–хана и их матери – аварской ханши Паху–бике.

В 17–летнем возрасте Хаджи–Мурат со своим братом Османом участвовал (19 октября 1834 года) в убийстве второго имама Дагестана Гамзат–бека. В этом деле Хаджи–Мурат впервые пролил чужую кровь, убив Хаджиясул–Магому и отомстив этим за гибель брата Османа. Так началась тревожная жизнь человека с характером твердым, как гранит, много блуждавшего в лабиринте жизни, но так и не нашедшего из него выхода.

Кавказское начальство заметило молодого человека и обласкало его. Хаджи–Мурат не остался в долгу. В трудный для Шамиля 1839 год хунзахец находился среди войск Граббе, штурмующих Ахульго. И, как уверяют его сын Гулла и внук Казанбий, Хаджи–Мурат тогда же «за храбрые подвиги… был произведен в офицеры»[47].

Действительно, командир кавказского корпуса барон Розен присвоил ему чин прапорщика, и по просьбе жителей Хунзаха, поручил управлять Аварским ханством. Хаджи–Мурат был предупрежден, что управлять будет временно. И в самом деле, он вскоре уступил должность сперва хану Кази–Кумуха Магомед–Мирзе, а затем Ахмет–хану Мехтулинскому. Обратил внимание на Хаджи–Мурата и командующий в Северном и Нагорном Дагестане генерал–майор Клюки фон–Клугеиау. Прапорщик получил деньги, ему обещали повышение в чине. Все это ввивало сильное неудовольствие и зависть Ахмет–хана Мехтулинского, управляющего Аварским ханством, и в конце концов привело к тому, что Хаджи–Мурата обвинили во всевозможных «грехах»: ношении чалмы (как гимринцы), в том, что гарнизон Хунзаха, будто бы по его вине, остался без дров и т. д.

5 ноября 1840 года Клугенау, бывший в то время в Темир–Хан–Шуре, получил сразу два письма – от коменданта Хунзаха майора Лазарева и от генерал–майора Ахмет–хана. В них извещалось, что 1 ноября Хаджи–Мурат арестован, закован в цепи и находится на гауптвахте цитадели. Клугенау потребовал доставить арестованного в Темир–Хан–Шуру.

Поздно вечером 10 ноября четыре унтер–офицера и 40 солдат под командованием штабс–капитана Флейса с арестантом тайно покинули Хунзах. Решили двигаться через аул Буцру. Шли по узкой тропинке. У подножья Буцринского хребта пришлось идти один за другим. В месте, где тропинка резко поворачивала над обрывом, Хаджи–Мурат прыгнул вниз. Солдаты, державшие веревки, к которым был привязан арестант, инстинктивно разжали руки. Флейс и его подчиненные из‑за глубокого снега, метели потерял след хунзахца, не могли его найти.

«Слышал я, – вспоминал позже Хаджи–Мурат, – как солдаты в поисках… катились, падая, и ругали меня»[48].

Хаджи–Мурат, хромая на одну ногу, двинулся в сторону Гоцатля, где жил его родственник Арцул–меэр. Через некоторое время беглец ушел дальше, в аул Цельмес. Здесь его настигло письмо Клугенау, датированное 26 ноября. «Прапорщик Хаджи–Мурат! Ты служил у меня – я был доволен тобою… – писал генерал, – недавно г–н Ахмед–хан уведомил меня, что ты изменник, что надел чалму, что ты имеешь сношения с Шамилем. Приказал арестовать тебя и доставить ко мне, ты на пути следования бежал… Если ты не виноват ни в чем – явись ко мне. Не бойся никого – я твой защитник… Хан тебе ничего не сделает, он сам у меня под начальством… Ты хочешь служить Шамилю, следовательно, ты чувствуешь, что ты не прав. А что до Шамиля – рано или поздно он погибнет, как и все его приверженцы… Итак, Хаджи–Мурат, я тебе еще раз говорю: если ты не виноват – явись ко мне, не бойся никого, я твой покровитель…»[49]

Хаджи–Мурат немедленно откликнулся. Он сообщил, что находится в ауле Цельмес, не чувствует себя виноватым и ему нечего бояться. «С Шамилем, – сообщил хунзахсц, – я не имею никакого сношения. В этом я совершенно чист, ибо через него убиты отец, брат и родственники мои…»[50].

Клугенау в следующем письме снова просил Хаджи–Мурата верить ему, воротиться назад и заверял, что его имущество и баранов возвратят ему тотчас, виновные же будут наказаны и т. д. и т. п. Хаджи–Мурат не вернулся. Вместо этого он послал андийского князя Лабазана к Шами–лю. Имам искренне обрадовался. Лошадь, бурка и теплое письмо – таковы были первые подарки Хаджи–Мурату. Получив письмо имама, Хаджи–Мурат через Гоноду, Батлух, Карату, через Андийский хребет явился в Дарго. С этого времени до 23 ноября 1851 года Хаджи–Мурат находился в рядах восставших, участвовал во многих операциях, показал себя храбрым и умелым наибом.

Вот несколько кратких сведений. В начале 1841 года по приказу Шамиля он захватил Цельмес. К аулу подошли царские войска и атаковали. 12 часов шел кровопролитный бой. Каратели не имели успеха, у них погибло много людей, в том числе генерал Бакунин. В бою Хаджи–Мурата ранило; некоторое время он лечился в ауле Инхо.

В октябре 1841 года вместе с другими наибами он атаковал Аварию, захватил Цалкиту, Харахи. Во второй половине мая 1842 года вместе с мюридами Ахверды–Магомы бойцы Хаджи–Мурата завязали бой у Куму–ха. 8 сентября 1842 года без единого выстрела он занял укрепление Ахалчи. В феврале 1843 года своими действиями переполошил Хунзах. В сентябре 1843 года Хунзах был очищен от царских войск. Кадием Хунза–ха Хаджи–Мурат назначил своего брата и потребовал, чтобы вещи, забранные из укрепления и ханского дома, принесли ему. В качестве трофеев было захвачено и 5 орудий. По приказу Хаджи–Мурата казнили 5 человек, которые были заподозрены в каких‑то враждебных действиях.

При Хаджи–Мурате постоянно находились четыре телохранителя с обнаженными кинжалами и шашками. Хунзахцы рассказывали, что за 9 дней пребывания на родине Хаджи–Мурат только однажды выходил из дому. При этом его окружала плотная толпа мюридов. Он хорошо понимал, что его действия в прошлом не останутся безнаказанными и что с ним могут поступить так, как в свое время он с братом Османом поступил со 2–м имамом Дагестана Гамзат–беком и другими людьми.

Однажды Хаджи–Мурат, оставив в Хунзахе наибом шототинца Хочбара, выехал в Сиух. По дороге с ним случилось несчастье: на полном скаку он упал с лошади и, ударившись о камни, сильно разбил голову. В Сиух его доставили на носилках. Горский лекарь из Чоха Битулав–Гаджи и его коллега из Орота Сахибилав определили перелом черепа. Сильный и натренированный организм Хаджи–Мурата перенес и этот удар.

В первых числах 1844 года Хаджи–Мурат явился в Хунзах. Голова его была забинтована; хромал он теперь больше прежнего.

Распоряжения его удивили жителей. По приказу Хаджи–Мурата с землею сравняли цитадель царских войск, сломали дома, находившиеся рядом со старой мечетью, и саму мечеть. Разбили памятники и над могилами аварских ханов. Каждый день ходил он на кладбище, где находилась могила Гамзат–бека, и усердно молился. Вероятно, хотел замолить прошлые грехи. Его–примеру последовали некоторые хунзахцы. Одни боялись гнева наиба, другие были солидарны с ним. Но большинство населения оставалось недовольно действиями Хаджи–Мурата. хотя в лицо ему никто об этом не осмеливался говорить.

Хаджи–Мурата с войсками видели и далеко на юге Дагестана, в аулах, населенных лезгинами, и на плоскости, где живут кумыки, и на отрогах Кавказского хребта, за которым живут грузины. «Любимым делом Хаджи–Мурата были набеги», – писал зять Шамиля Абдурахман. Эту мысль подтверждают сын Хаджи–Мурата Гулла и внук Казанбий в своей работе «Хаджи–Мурат», изданной в Махачкале в 1927 году. Они подсчитали, что их знаменитый родитель совершил одиннадцать набегов. По рассказам Гуллы и Казанбия, Хадлси–Мурат, перед тем как совершить поход, раздавал милостыню сиротам и вдовам, молился у могилы Абу–Муслима.

В некоторых источниках утверждается, что Хадлси–Мурат не столько воевал против царских войск, сколько мародерствовал, вызывая тем резкое осуждение пострадавших горцев.

Шамиля часто огорчала «инициативность» Хаджи–Мурата, и он несколько раз делал внушения своему наибу. Хаджи–Мурат был опасен для движения горцев. Он, как Кибит–Магома и Даниель–бек, с одной стороны, накапливал богатства, старался вернуть себе феодальные привилегии, с другой стороны, тайно претендовал на пост имама. Такая «односторонность» военных дарований Хаджи–Мурата. – считал зять Шамиля Абдурахман, – была одной из причин, повлекших за собой сначала размолвку, а затем и полный разрыв с имамом. Абдурахман рассказывает и о случае, после которого переполнилась чаша терпения Шамиля. Жители Кайтага решили перейти на сторону Шамиля. Сначала Ягия–Хаджи, затем Омар Салтинский пытались добраться до него, но неудачно. Третий наиб имама Бук–Магома пробился к кайтагцам, но в бою с царскими войсками получил тяжелую рану. Попросив положить рядом с собою обнаженный кинжал и пистолет со взведенным курком, наиб приказал человеку по имени Мамай скакать к Шамилю и просить помощи. Последний так и сделал. (Затем Бук–Магому все‑таки взяли в плен, отвезли в Дербент, где он и скончался от ран). Тем временем в Кайтаг прискакал четвертый наиб – Хаджи–Мурат с 500 мюридами. Он, как сообщает Абдурахман,«… стал бросаться, как барс, из стороны в сторону, разгуливая по всему Хайдаку.., а затем, не доведя до конца порученного ему дела, преблагополучно вернулся в свою резиденцию Хунзах»[51].

Об этом стало известно Шамилю. Он снял Хаджи–Мурата со всех должностей, конфисковал часть его имущества. Самому наибу было приказано явиться в Ведено для отчета. Но Хаджи–Мурат с несколькими «близкими ему людьми 23 ноября 1852 года перешел к противнику.

После разрыва с Шамилем Хаджи–Мурат с семьей и несколькими хун–захцами поселился в Цельмесе. Однако долго оставаться в бездействии он не мог. Решил перебраться в Чечню – на родину жены Санув, в аул Гехи, где находились царские войска. За день до отъезда отправил туда одного из своих людей – Али–Магому с золотом, серебром, одеждой, но тот вместо Гехи поехал в Хунзах к наибу Фатали–хану, заменившему Хаджи–Мурата, и все ему рассказал.

Хаджи–Мурат и его спутники в Чечню уходили ночью. Ночью же прибыли в Анди. Здесь наиб узнал об измене Али–Магомы, увезшего драгоценности. Далее, на Маккаич, по страшным тропам, повел Хаджи–Мурата кунак. Бывший наиб вскоре понял, что и он – изменник, и потому убил проводника шашкой. С боем прорвался через встретившийся на пути караул. Прошли чеченское село Шали. Затем встретили сотенного Шамиля, чиркеевца – однорукого Магому. Хаджи–Мурат оставил товарищей в укрытии, а сам стал говорить с Магомой. Расстались мирно. День провели верст за 30 от Гехи в лесу. Ночью снова вышли на дорогу. Доехали до большой поляны Кудияб–майдан. В версте от крепости Воздвиженской натолкнулись на казаков. Хаджи–Мурат решил сдаться и отправил своего мюрида Замира к казачьему полковнику. В итоге полковник с почестями встретил их, затем отвез в крепость. Трое суток жили там беглецы, затем десять дней – в Грозном и двадцать – в Тифлисе.