Текст книги "Шамиль"

Автор книги: Булач Гаджиев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 16 страниц)

Кто виделся с Шуанет в Калуге, также отмечали ее обаяние. «Шуанет, – писала жена губернатора Калуги М. Н. Чичагова, – сохранила следы красоты молодости и отличалась… скромностью. Цвет лица ее нежный, щеки румяны… глаза голубые, и вообще вся наружность ее была симпатичная. Неудивительно, – сообщала далее губернаторша, – что она была царицей сердца Шамиля и что он не отдал ее за миллион родным»[126].

Сохранилось письмо, написанное Шуанет на русском языке.

Адресовано оно в Моздок родному брату – Якову Ивановичу Улухано–ву. Письмо дает возможность в какой‑то мере соприкоснуться с внутренним миром жены Шамиля, лучше понять ее.

«Любезный братец, – писала из Калуги в мае 1860 года Шуанет, – с большим удовольствием пользуюсь предстоящим случаем, чтобы засвидетельствовать Вам мое глубочайшее почтение и родственную любовь. Имам, муж мой, также свидетельствует Вам свое почтение.

… Письмо это Вам доставит Кази–Магомед. Прошу Вас, любезный братец, а также и всех наших родственников, оказать ему такое же гостеприимство, как бы мне самой.. Ваше внимание и гостеприимство, которое Вы окажете Кази–Магомеду, мы будем считать большим для себя одолжением.

Жизнь наша в Калуге продолжается по–прежнему в совершенном довольствии и спокойствии.

.. Наш прекрасный дом сделался еще лучше. Из него можно видеть на очень далекое пространство и… везде… видим мы зеленые горы, зеленые леса и много деревень, окруженных зеленью. Я не знаю, чего еще желать: мы счастливы.

… Вместе с тем прошу Вас убедительно не отказаться написать к нам когда‑нибудь хотя несколько строчек: Ваши письма доставят нам большое удовольствие.

Остаюсь любящая Вас сестра… Шуанет, жена Шамиля»[127].

Это письмо с русским текстом подписал и имам: «Нуждающийся в помощи божьей чужестранец Шамиль».

Шуанет осталась со своим мужем до конца. Вместе с ним она выехала из России, посетили Джидду, Мекку, а 4 февраля 1871 года похоронила его в Медине. В этом городе закончилась 30–летняя совместная жизнь ее с Шамилем. После смерти Шамиля Шуанет была свободна и могла возвратиться к своим родственникам. Но она осталась верна памяти мужа.

Что же дальше? В июне 1871 года пришло письмо от А. Барятинского. Князь приглашал Шуанет с семьей в Россию. В том же месяце 14–го числа в Мекке была опущено ответное письмо, начинающееся со слов: «От скорбящей Шуанет… сиятельному князю Барятинскому. Привет тебе и твоей супруге». Затем вдова Шамиля извещала: «Письмо твое облегчило сердце мое. Муж мой покойный и покойная дочь завещали мне не покидать так скоро их могилы. Во всяком случае, знаменитый фельдмаршал, не забывай меня и удели мне место в твоих благодеяниях. Поручаю тебе любезного сына моего Гази–Мухаммеда. Просьбу эту я обращаю к тебе из глубины моей скорби. Приветствую тебя еще раз. Скорбная изгнанница Шуанет».

После приезда Кази–Магомеда в Мекку она переехала в Константинополь и жила там с детьми покойного мужа. Говорят, что султан Турции назначил ей пенсию до конца жизни. Умерла Шуанет через 6 лет после кончины Шамиля – в 1877 году, в возрасте 54 лет. Могила ее находится в Константинополе.

ЗАЙДЕТ

Жена Шамиля Зайдет родилась приблизительно в 1830 году. Она была некрасива, и только грациозная ее фигура могла остановить на себе внимательный взгляд. Шамиль женился на ней по политическим соображениям. Женщина эта была умна и имела, как утверждают многие, немалое влияние на своего мужа. Но ее не любили. Постоянные интриги, наушни–чание и доносы Зайдет нередко дезориентировали Шамиля. Её языка боялись многие. Скупость этой женщины не имела границ. Ради двух–трех абазов она могла решиться на любую подлость. Но сам Шамиль будто не замечал всего этого. Видимо, им двигала, с одной стороны, жалость к Зайдет, обделенной природой, с другой стороны, – уважение к ее отцу Джемал–Эддину, к которому имам питал самые высокие чувства.

Одной из тех, кто беспрерывно говорил о необходимости получить миллион за пленных княгинь, была Зайдет. Как только Шамиль отлучался из Ведено, грузинки по 3–4 дня не получали свежей пищи. Вместо стекол на окна приклеивалась бумага. По ночам, когда становилось холодно, Зайдет скупилась, не давала дров. Но никто, тем более пленницы, не смели жаловаться на нее. И Зайдет пользовалась этим. Но бывало, что ее козни и скаредность раскрывались самым неожиданным для нее образом.

Однажды зимой, когда выпал снег и ударили морозы, имам приказал вставить стекла в комнате пленниц и переделать камин. Женщин с детьми перевели на время в другое помещение. По окончании работ имам решил лично проверить, как выполнено его приказание. Каково же было удивление Шамиля, когда в комнате он увидел котелок с водой, поставленный на уголья, в котором варилось несколько луковиц. Он понял, что кормят пленниц скудно. Немедленно вызвали Зайдет. Шамиль сделал ей строгий выговор и при всех пристыдил за скупость: «Что скажут о нас люди? – говорил Шамиль, – Будто у нас нечего есть!» Через 20 минут через Шуанет он прислал чаю, масла, риса, муки, фруктов.

Имам обычно был занят государственными делами, обычаи не позволяли ему видеться лицом к лицу с пленницами, а Зайдет тем временем распоряжалась всем по своему усмотрению. Она не только старалась держать грузинок в черном теле, но и запугивала их. Так, она однажды заявила, что если русские придут в Ведено, то всех пленных горцы перережут. Само собой разумеется, это было выдумкой Зайдет.

25 августа 1859 года имам с семьей находились на Гунибе. В то время, как все женщины и дети были заняты работой по устройству обороны последней опоры горцев, Зайдет искала и прятала драгоценности.

Образ ее жизни не изменился и в Калуге. Она всячески старалась отравить жизнь окружающим, делала все это она, как и прежде, осторожно. Свой человек в доме Шамиля, казначей Хаджио, за долгие годы хорошо изучивший повадки Зайдет, считал, что влияние её было более широким, чем это казалось на первый взгляд. Однажды, это было 18 апреля 1860 года, между ним и приставом А. Руновским произошел любопытный разговор. Хаджио сказал: «А ведь государь не всех наградил за «нашу» войну!» На вопрос Руновского – кого же он еще не наградил, Хаджио отвечал вопросом:

– Государь сделал фельдмаршалом Сардара? (А. Л. Зарятинского – Б. Г.).

– Сделал.

– За что он его сделал фельдмаршалом?

– За то, что совсем покорил Чечню и Дагестан.

– Так. Но за это следовало сделать фельдмаршалом еще одного человека!

– Кого же?

– Нашу Зайдет.

– Это почему?

Хаджио пустился объяснять причины поражения горцев, говорил об ошибках Шамиля по внутреннему управлению, в политических действиях и так далее. Но главной виновницей всех бед он считал Зайдет. В рассказе казначея Шамиля проступали ирония, явное преувеличение ее роли и собственная неприязнь к Зайдет. Однако то, что она в какой‑то мере могла влиять на своего мужа даже в делах политических, – несомненно.

В Калуге между Зайдет и сыном Шамиля Мухаммедом–Шеффи часто происходили конфликты. Шеффи ничего не говорил отцу, считал, что жаловаться недостойно мужчины, но интриги Зайдет выводили его из себя, и нередко он просто приходил в отчаяние и плакал от досады.

В таком же положении оказывалась и добродушная Шуанет. Оба они не раз просили Руновского, чтобы тот рассказал о поведении Зайдет Шамилю; пристав прекрасно понимал их, сочувствовал им, но помочь не мог, ссылаясь на параграф 9 инструкции, запрещавший вмешиваться в дела семьи имама, и оставался в стороне.

Так проходила жизнь этой женщины.

Климат Калуги не вредил здоровью Зайдет. Вместе с мужем она выехала за границу. В июне 1871 года, через три месяца после смерти Шамиля, она скончалась.

ДОЧЕРИ ШАМИЛЯ

У Шамиля было пять дочерей: Нафисат, Патимат, Наджават, Баху–Меседу и Сафият.

Нафисат – старшая дочь Шамиля. Родилась в 1841 году от гимринки Патимат. Была красива. По решению родителей вышла замуж за Абду–рахмана, сына Джамалутдина Казикумухского – учителя Шамиля. Вместе со всей своей семьей она была на Гунибе, а затем была отправлена в Темир–Хан–Шуру. Через 4 месяца ее, как и других сестер, увезли в Калугу. У нее была возможность остаться с мужем в Дагестане, но Нафисат, как и другие дочери, заявила, что «скорее умрет, чем захочет остаться без отца». В Калуге Нафисат заболела чахоткой. Скончалась в марте 1866 года. Смерть дочери потрясла Шамиля. Над телом Нафисат было совершено богослужение.

Губернатор Калуги Чичагов принял участие в семейном горе Шамиля, он немедленно послал графу Милютину телеграмму: «Санкт–Петербург. Военному министру. Шамиль потерял старшую дочь Нафисат. Старец желает тело покойной похоронить на Кавказе на кладбище предков. По бывшему примеру с женой Кази–Магомеда, Шамиль просит отпустить Абдурахмана, мужа покойной, для сопровождения тела и командировать при нем офицера фельдъегеря. Генерал Чичагов».

Ответная телеграмма пришла в тот же день. Она гласила: «Калуга. Генералу Чичагову. Абдурахман увольняется в отпуск. Фельдъегерь для отвоза тела будет прислан. Издержки повелено отнести за счет казны. Генерал Карлгоф».

Земляки Шамиля с большим сочувствием отнеслись к горю сородича. Они в точности исполнили его наказ. Нафисат похоронили между могилами Кази–Магомеда и его жены Патимат.

После смерти Нафисат никто более не видел на лице Шамиля улыбку. Нам остается добавить, что от умершей осталась дочка – Магазат.

* * *

Патимат родилась на два года позже Нафисат и была похожа на нее и лицом и фигурой. Судьбы их были также схожи. Патимат выдали замуж за брата Абдурахмана – Абдурахима. В 1859 году она также была на Гунибе, а затем вместе с сестрою уехала в Калугу. Единственная радость, доставшаяся на ее долю, – встречи, беседы и прогулки со старшей сестрой Нафисат.

Наджават – дочь Шамиля от Зайдет – родилась в 1848 году. Красотой она превосходила своих сестер, но был у нее дефект, сводивший на нет все ее преимущества перед другими сестрами. В детстве, падая4?© ли с крыши, то ли со скалы, Наджават сильно разбилась, и в результате у нее сильно скривились ноги. Без опоры она не могла даже стоять. Пока она была маленькой, она не сознавала своей ущербности. Наджават была подвижной, шаловливой. Не каждый здоровый мальчишка мог повторить ее проделки. Она лазила с кошачьим проворством по заборам и крышам. Любимой игрой ее была беготня по двору с огнем в руках. Мать слегка бранила Наджават – и только. Отец же и этого не делал. Он буквально носил ее на руках. К семи годам Шамиль научил дочь читать и писать. Наджават оказалась способной; выучила некоторые места из Корана наизусть. Так, в играх и учебе проходило ее детство. Повзрослев, она стала замыкаться в себе, остро переживала свой недуг.

В Калуге пристав Шамиля Аполлон Руновский пригласил местного доктора Корженевского для осмотра ног Наджават. Доктор назначил лечение, и в доме имама поселилась надежда. Через два месяца дядя девочки Абдурахман констатировал: «Ноги Наджават совершенно выпрямились и, что удивительно, без всяких страданий. Теперь недостает ей, – писал зять Шамиля, – только–только вполне свободного движения ног, потому что наружные части стопы еще не совсем выпрямились»[128].

Сведений об окончательном результате эксперимента доктора Корженевского у нас не имеются.

* * *

В 1854 году Шуанет родила дочь. Сразу после родов Шамиль заходил к жене, или стоял у двери, справлялся о здоровье. На десятый день, когда Шуанет встала, состоялся обряд именования новорожденной. С утра в резиденции имама собрались жены наибов, затем пришел казначей государства Хаджио. Он прочитал положенные в таких случаях молитвы, а затем объявил, что с этого дня девочку, дочь Шамиля, будут именовать Сайдетой[129]. По этому случаю был устроен пир. Женам наибов и простым женщинам из Ведено по этому случаю было подано угощение, они ели плов с мясом, а также сласти, фрукты и конфеты, доставленные из Тифлиса.

В два года у девочки заболели глаза. В горах существовал обычай – промывать глаза больного молоком женщины, родившей первый раз, притом первенцем обязательно должна быть девочка. В молоко добавляли немного сахара. Так лечили и Сафият. Вначале это как будто помогало, но через некоторое время болезнь возобновилась.

В Калуге мать и сестры кормили девочку медом, конфетами, сахаром и жирными кушаньями, что еще более обострило болезнь.

Однажды пристав столкнулся с Сафият в коридоре. На глазах у семилетней девочки он увидел темные пятна и легкие бельма. Русский офицер тут же поспешил к имаму. Сразу же пригласили врача – В. Е.Кричевского. Его заключение оказалось зловещим: болезнь запущена и является последствием золотухи; если не будут соблюдаться режим и диета, которые он назначит, Сафият ослепнет[130].

В доме все переполошились. Шуанет послала к Руновскому человека сказать, что она как мать «готова изрезать дочь на части, лишь бы не дать ей ослепнуть».

Ребенку прописали мушку, рыбий жир и другие лекарства. Лечение русского врача стало давать хорошие результаты. Но стоило это заметить самой Шуанет, как она тотчас поломала и режим и диету. Теперь, как и прежде, исполнялись все капризы ребенка. Снова в пищу пошли мед и все то, что могло возбудить болезнь. Когда же Шуанет говорили о губительности такого питания для девочки, жена Шамиля ссылалась на то, что не может видеть слезы Сафият.

И настал день, когда младшая дочь имама стала болезненно реагировать даже на самый слабый свет и на вопросы об окружающих в комнате предметах затруднялась давать правильные ответы. Снова. вызвали Кри–чевского; врач ужаснулся. «Единственный выход – сказал он, – поместить девочку в лечебницу». Отец, не задумываясь, дал согласие, но Шуанет запротестовала.

Для Шуанет Сафият была живой нитью, связывавшей ее с Шамилем. Она думала, что, отдав девочку в лечебницу, своими руками разорвет эту нить и навсегда потеряет любимого человека. Обескураженный поступком жены имама, А. Руновский отметил в своем дневнике: «Таким образом, если дочь Шамиля лишится зрения, то причиной этого будет не отсутствие в докторе искусства или усердия, но единственно упорство Шуанет».

Дальнейшая судьба Сафият нам неизвестна, кроме того, что Шуанет в одном из писем из Медины летом 1871 года сообщила о смерти дочери.

ШАМИЛЬ ПОКИДАЕТ РОССИЮ

Мирно и довольно спокойно текли дня семьи Шамиля в Калуге. Но хотя условия жизни были неплохими и почти все окружающие старались доставить Шамилю и его семье разного рода удовольствия, чужбина все же оставалась чужбиной. Горцы тосковали по родине, по родным, по запаху своей земли, по синему небу, по зеленым горам. Обычно вокруг этого велись все разговоры, когда не было посторонних. Но если бы воспоминания могли утешить людей! Тоска по родине иногда превращалась в болезнь. Прошло совсем немного времени после приезда в Калугу, и земля ее приняла в свою холодную тьму первые жертвы из семьи Шамиля. Тогда Шамиль начал понимать, какое наказание их ждет впереди. Один из историографов пишет об этом: «Видно, не сладка была для него неволя, хотя и в золотой клетке».

О возвращении в Дагестан не могло быть и речи. Губительный климат Калуги, ранние холода,«поздняя оттепель, сырость мучили всех в доме имама.

Домашний врач Владимир Егорович Кричевский советовал им переехать на юг России, где климат был мягче и более подходил бы пленникам. Шамиль по этому поводу обратился к воинскому начальнику – генерал–майору Ефимовичу. Писать пришлось несколько раз. Наконец, имаму предложили город Вознесенск в Херсонской губернии, где имелся подходящий для семьи дворец. Имам отказался от этого предложения на том основании, что сухой степной климат совсем погубит его семью. Когда же его спросили, куда же им хотелось бы ехать, имам ответил: в Крым, в Симферополь. В этом Шамилю было отказано, ибо начальство считало крымчаков фанатичными мусульманами и опасалось, что приезд дагестанца туда может вызвать у них нежелательную реакцию.

Наконец, в 1869 году, обе стороны согласились на город Киев. Шамиль стал собираться в дорогу. До него на Украину дважды ездил переводчик Онуфриев и один раз – Кази–Магомед. Они осматривали дом, специально нанятый киевским губернатором. 22 и 24 ноября имам сделал прощальные визиты знакомым калужанам. Горожане тепло провожали его, дарили ему подарки, сувениры. Не остался в долгу и отъезжающий.

В последний раз побывал он на кладбище. За эти годы на чужбине пришлось похоронить 17 человек. Горячо и долго молился он, поминая каждого умершего поименно.

Во второй половине 1869 года приехали в Киев. Город подействовал на горцев успокаивающе; многое здесь чем‑то напоминало родину. 1 января 1869 года в письме к князю А. Барятинскому Шамиль написал: «… По выезде из Вашего имения я благополучно прибыл в город Киев и расположился с семейством в доме, приготовленном для меня правительством. Город Киев я нашел одним из лучших городов, которые мне приходилось видеть в Российской империи, как по хорошему климату, так и по красивому гористому местоположению, которое напоминает мне родину, где я родился и вырос»[131].

Но и здесь Шамиль неоднократно просил начальство разрешить ему поездку в Аравию. В марте 1869 года ему дали годичный отпуск для поездки за границу. Взяв с собой Шуанет, Зайдет, оставшихся в живых дочерей; 6–летнего сына Магомеда–Камиля, двух дочерей, двух внучек, Шамиль выехал из Киева. Пять дней он находился в Одессе: здесь он расстался с сыном Кази–Магомедом, переводчиком Онуфриевым и другими знакомыми, пришедшими его провожать. 17 мая 1869 года семья Шамиля покинула берега России на пароходе, взявшем курс на Турцию. В последний день пребывания в России Шамилю дана была возможность отправить телеграмму в Дагестан. Как же он был удивлен, узнав, что его прощальные слова родным и близким достигли Темир–Хан–Шуры через два часа!

На пристани в Стамбуле специальные наряды полиции оттесняли публику, чтобы дать возможность Шамилю и его семье сойти с корабля и пройти к заранее поданным экипажам. Молитвы витали в воздухе. Шамиль рассматривался здесь как бывший союзник и поборник ислама на Кавказе. Сам дагестанец этой точки зрения никогда не придерживался и в Стамбуле вел себя независимо. Ему задавали множество вопросов. Ответы на них были остроумны. Его спросили, например: «В чем ты можешь больше всего соперничать со Стамбулом из того, что ты видел, то есть из бывших в твоей жизни событий?» Шамиль отвечал коротко: «Соперничаю в храбрецах, которых я оставил среди жителей гор Дагестана».

Из достопримечательностей Стамбула ему запомнился «жернов, который вертится, а из‑под него сыплется множество маленьких тонких иголок уже с просверленным ушком».

Показали ему так называемое «махмудовское судно». По нашим предположениям, это был прообраз подводной лодки, или что‑то в этом роде. Посетил он и знаменитый храм Ая–Софию и много других достопримечательностей Стамбула. Встретился со многими турецкими учеными, много дней провел в беседах с эмигрантами–дагестанцами. В Турции Шамиль оставался шесть месяцев, затем выехал в Аравию.

Направляясь к берегам Африки, пароход прошел Мраморное, Эгейское и Средиземное моря. Шамиля и его спутников впереди ждали удивительные события.

Когда пароход с путешественниками приближался к Египту, там начинались большие торжества: строительство Суэцкого канала, длившееся 10 лет, подошло к концу. 16 ноября 1869 года в присутствии делегатов почти со всех концов земного шара и 30–тысяной толпы зрителей состоялось открытие канала. На торжестве, естественно, случайно оказался Шамиль. Там он встретился с Абу–Эль–Кадером, вождем алжирцев, в свое время боровшихся против французских колонизаторов.

Пароход с дагестанцами одним из первых в мире прошел Суэцкий канал, а затем, следуя по Красному морю, достиг арабского порта Джидда. Отсюда дагестанцев повезли в Мекку, затем – в Медину. Там Шамиль и его семья остались жить.

В 1870 году он снова совершил путешествие в Мекку. Климат Аравии, как и предполагал сам Шамиль, действовал на него гораздо разрушительнее, чем даже калужский. Дагестанец был очень болен, слаб, да и годы брали свое – ему было далеко за 70.

В начале 1871 года Шамиль снова пожелал посетить Мекку. Идти пешком в далекое путешествие он не мог, а поездку на вечно качающемся верблюде и не всякий здоррвый может выдержать. Наконец, его решили повезти на стуле, закрепленном между двумя верблюдами. Во время одного перехода Шамиль упал со своего сиденья. Пришлось всем повернуть в Медину.

Шамиль чувствовал, что жизнь покидает его. 14 января 1871 года он стал диктовать из Медины свое последнее письмо в Россию. Оно было обращено к Александру Барятинскому, с которым, начиная с 25 августа 1859 года, оказалась связанной жизнь дагестанца.

«Вот в чем заключается просьба моя к Вашему сиятельству, – обращался больной, – со дня прибытия моего в благословенный город Мекку я не встаю более с постели, удрученный бесчисленными недугами, так что мысль моя постоянно обращена к переходу из этого бренного мира в мир вечный. Если это совершится, то прошу Вашей милости и великодушия не отвратить после моей смерти милосердных взоров от моих жен и детей, подобно тому, как Вы уже облагодетельствовали меня, чего я не забуду. Я слышал, – диктовал Шамиль далее, – что Великий государь император милостиво разрешил сыну моему Кази–Магомеду посетить меня, за что и благодарю его глубочайшею благодарностью. Я завещал женам моим и сыновьям не забывать Ваших милостей и оставаться Вам признательными, пока будут жить на земле.

Прошу у Вас исходатайствовать у Государя императора… чтобы в случае смерти моей он соединил вместе жен и детей моих для того, чтобы они не остались как овцы в пустыне без пастыря». Немного подумав, Шамиль попросил добавить к написанному следующие слова:«… Полагаю, что это письмо есть прощальное и последнее перед окончательною разлукой с Вами…»[132]

Шамиль умирал. Почти вся семья находилась у его ложа: плачущая, готовая сойти вслед за мужем в могилу Шуанет, больная Зайдет, две дочери, две внучки и 8–летний сын Магомед–Камиль, еще не совсем понимающий, что происходит в доме. Не было только старших сыновей – вечной тени отца Кази–Магомеда (он приедет уже после смерти Шамиля) и Мухаммеда–Шеффи, которого служба удерживала в России.

Во дворе дома бывшего имама, на улице, в ближайших кварталах толпился народ.

Умер Шамиль в полном сознании 4 февраля 1871 года.

Закончить свое повествование мне хочется словами знаменитого дагестанца, профессора Петербургского университета Мухаммеда–Али Мирза Казем–бека: «Шамиль пришел к выводу, что если горцы Дагестана будут посещать Россию чаще, то, ознакомившись с русским народом и русской жизнью, они не поддадутся ни на какие красноречивые убеждения о пользе и необходимости объявлять газават против христиан»[133].