Текст книги "Критика тоталитарного опыта"

Автор книги: Борис Марков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

А.С. Щавелёв
Тоталитаризм – дискурс и дискуссия

«Только тот, кто своих уничтожит богов,

Может стать настоящим героем».

«Одиссей и Навзикая», из репертуара группы «Арбаком»

Так получилось, что я неплохо знаком с обоими философами, затеявшими спор о природе и значении тоталитаризма. С С.П. Щавелёвым я долго и много общался и общаюсь непосредственно, так сказать, по личным причинам. Б.В. Маркова, смею надеяться, хорошо знаю заочно, как читатель его трудов; это один из немногих современных философов в России, которого действительно интересно читать.

Вышло так, что мои критические замечания обращены в основном к текстам Б.В. Маркова.

Вначале позволю себе литературную метафору. У знаменитых братьев Стругацких есть замечательная, недооцененная вне круга их поклонников, повесть «Попытка к бегству». Основу фабулы составляют наблюдение раннефеодального образа жизни на далекой планете Саула с двух точек зрения: с точки зрения человека XX века, участника Второй мировой войны коммуниста Саула Репнина; и с точки зрения двух юношей из коммунистического Будущего. Наблюдая на открытой ими планете типичный концентрационный лагерь, Саул Репнин сразу же определяет, что люди с копьями и в шубах – охранники, «эсесовцы», «жабы»; человек с мечом – «рапортфюрер»; а работающие на морозе в джутовых мешках люди – заключенные». Юношам из счастливого будущего Антону и Вадиму видится другое объяснение: «Я не хочу думать о людях хуже, чем о самом себе. У меня нет никаких оснований считать себя лучше других. Да, там, котловане есть неравенство. И меховые шубы выглядят дико. Но я совершенно уверен, что всему этому есть человеческое объяснение… А что касается пик и мечей, то ведь кто-то должен охранять потерпевших? Надеюсь, вы не забыли приятных птичек на равнине?» Прав оказался Саул, по сюжету повести он сам побывал заключенным фашистского (а по изначальному замыслу авторов – советского) концлагеря.

В чем тут мораль? Не нужны дополнительные исследования, чтобы понять, что перед нами концентрационный лагерь, и что его создатели и охранники – по сути своей фашисты. Да, в этом лагере могут находиться преступники, «бравшие чужие вещи» или «убивавшие людей», но там, как показывает исторический опыт, всегда найдется место и для личностей, «желавших странного». Кстати, страны – создатели концентрационных лагерей как правило воюют между собой. Поэтому аргумент Б.В. Маркова о войне «не на жизнь, а на смерть» коммунистического СССР с фашистской Германией антиисторичен до наивности. То, что коммунисты победили фашистов, ничего не говорит об исторической сущности коммунизма.

Хотя, конечно, само по себе детальное исследование советской истории крайне необходимо. Но для этого существует очевидная необходимость открытого доступа во все архивы страны, без ведомственных ограничений и ссылок на секретность и политкорректность. Без этого условия нормальная дискуссия по вопросам советской истории вряд ли состоится. Заигранные идеологические карты можно побить только козырями эмпирических, архивных данных.

Подспудно в ответе Б.В. Маркова на возражения С.П. Щавелёва присутствует довольно расхожий штамп – попытка апеллировать к авторитету и заслугам представителей «старшего поколения», построивших СССР, выигравших войну и многое потерявших во время реформ 1990-х годов. Как историк могу напомнить Борису Васильевичу, что фашисты, которых он ненавидит, тоже были ветеранами, только Первой мировой войны. И именно вернувшиеся с её фронтов солдаты и офицеры сыграли решающую роль в развязывании новой войны. До и советские командармы Гражданской тоже ждали, «когда война-метелица придёт опять». Поэтому при всем уважении к военным заслугам поколений наших дедов, оно сейчас играет откровенно реакционную роль в нашем обществе. Учитывая последние судебные прецеденты, не хочу распространяться на эту тему. Забота о достойной жизни пенсионеров и ветеранов – это нормально, но любая попытка дать им возможность хоть в какой-то степени определять общественное развитие нашей страны чревата реставрацией таких форм архаики, по сравнению с которой действующая «модель для сборки общественного согласия» (Б.В. Марков) покажется очень даже прогрессивной.

Наконец, хочу отметить, что СССР потерпел не только экономический крах; наше старшее поколение не только проиграло Холодную войну, СССР потерпел поражение как социокультурный проект. Советские фильмы (включая сюда и ленты, снятые сейчас на государственные дотации по советским лекалам) можно показывать только по бесплатным государственным каналам, желательно перед Новым годом. В кинопрокате у них нет шансов. Можно для сравнения посмотреть на сборы в России (и в любой другой стране) голливудских фильмов. И дело здесь не только в рекламе.

Другой пример, мне лично близкий. Послевоенные исторические исследования в области медиевистики сейчас имеют фантастически низкий коэффициент ссылаемости, чего нельзя сказать об исследованиях историков и филологов 10-х и 20-х годов прошлого столетия. Кстати, и до примерно 80-х годов века XIX уровень научных исследований в России был также не очень уж высок. За двадцать лет постсоветского периода по медиевистике издано больше источников и качественных исследований, чем за весь послевоенный период советской истории. Не только советская экономика оставалась неконкурентоспособной, советская культура и гуманитарная наука были еще более неконвертируемы. Во многом, несмотря на явный прогресс, таковой российская гуманитаристика остается и сейчас. И дело тут опять же не в языковом барьере и не в идеологической вражде со стороны Запада. М.М. Бахтина перевели на все европейские языки. «Экспортный» вариант советской семиотики в принципе «покупался» искушенными западными гуманитариями левого толка. Но кого из советских философов стоит перевести на английский? Да и по-русски сегодня и завтра хоть кто-то прочтёт хоть строчку из превознесённых Борисом Васильевичем Рожина, Тугаринова, не говоря уже об остальных ветеранах философского факультета ЛГУ, занимавшихся марксистско-ленинской философией, этикой, эстетикой; научным атеизмом, научным коммунизмом и т. п. дисциплинами? Да, М.С. Козлова и особенно М.А. Киссель в свое время сыграли важную роль в освоении западной философии нашей интеллигенцией, но что путного они издали после переезда в Москву? Как авторы философских текстов они не смогли пережить своего времени. И только отказавшись от тематики их времени, от их парадигмы мышления, сам Борис Васильевич написал и издал целую библиотечку актуальных, современных работ по философии. Которые надо переводить на европейские языки. А продлись бы СССР, так и писал бы Борис Васильевич по теории и методологии естествознания. Добротные, но заурядные тексты, не чета его сегодняшним.

Наконец, всё еще советские как по форме, так и по содержанию институты (в прямом и в переносном значении этого слова) науки – один из основных факторов сдерживания нормального развития гуманитаристики в нашей стране. А ведь в эти институтах именно «поколение победивших фашизм» занимает доминирующие позиции.

Приложения

Приложение I
С.П. Щавелёв
В. А. Бердинских. Вятлаг. Киров. Кировская областная типография. 1998. 336 с. [37]37
  Рецензия с сокращениями была опубликована в: Вопросы истории. 2000. № 1. С. 163–164.


[Закрыть]

Книга доктора исторических наук В. А. Бердинских посвящена истории Вятского исправительно-трудового лагеря ОГПУ (МВД) СССР. На огромной карте «архипелага ГУЛАГа» то был всего лишь один из множества (более 50) «островов»-лагерных комплексов, далеко не самый крупный. Но именно в монографическом изучении одного-единственного советского лагеря – главная новизна и высокая ценность этого труда. Более или менее широкие полотна, выполнявшиеся прежде на гулаговскую тему, – научно-публицистические книги А.И. Солженицына, Р. Конквеста и др. замечательных авторов; мемуары выживших (подобно В.Т. Шаламову, О.В. Волкову, Е.Я. Гинзбург) узников; первые «Книги памяти жертв политических репрессий» по различным областям страны, – сделали свое нужное дело – убедили всех, не лишенных здравого смысла людей в безусловной преступности лагерной системы вообще, её сталинского варианта в особенности. Они подготовили читательскую аудиторию для восприятия изданий, подобных рецензируемому, где феномен советского Лагеря подвергается скрупулезному конкретно-историческому анализу. И, как в капле воды субстанция этой жидкости очевиднее, нежели в отдаленном от наблюдателя ее океане, так благодаря книге об одном лагере яснее становится природа общества и власти, поставивших себе основанием Концентрационный Лагерь.

Прошло всего несколько лет с тех пор, как для исследователей были открыты архивные фонды ГУЛАГа и отдельных его лагерных комплексов. В.А. Бердинских одним из первых и сполна воспользовался этой возможностью: его книга построена на солидном массиве документов, представляет собой концептуальное осмысление и статистическое обобщение почерпнутых из них цифр и фактов. Эти документальные материалы взяты (впервые) прежде всего, конечно, из неплохо сохранившегося архива собственно Вятлага, а кроме того, – из фондов многих центральных учреждений НКВД (МВД), командовавшего тюремно-лагерной системой СССР. Весьма содержательные документальные приложения даны к отдельным разделам книги и к ней в целом.

Структура книги стройна и логична: в числе 8 ее глав чередуются те, что посвящены важнейшим периодам эволюции Вятлага (формирование: 1938–1941; испытание на прочность в годы войны: 1941–1945; расцвет лагерной системы: 1946–1953; ее свертывание в годы «оттепели»: до начала 1960-х гг.), с теми, которые рассматривают отдельные аспекты лагерной жизни – хозяйственно-экономический, демографический, социально-политический, ментально-идеологический, этнокультурный.

Специализацией вятского «узла» советских лагерей был лесоповал и первичная обработка древесины. Именно этот объект труда заключенных послужил наиболее, на мой взгляд, типичной, показательной моделью советской лагерной системы вообще. В отличие от заполярного угля Воркуты, вечномерзлотного золота и урана Колымы, касситеритовых рудников Казахстана, трасс Тайшета, Ухты и т. п. запредельных «рекордов» Гулага, покорять вятскую тайгу чекисты могли бы, пожалуй, куда более эффективно и без таких людских потерь, каких «добился» Вятлаг за четверть века своего функционирования.

Исследование В.А. Бердинских отличает ориентация на человека, его жизнь и смерть, остаток его судьбы в условиях (заведомо антигуманных, даже безнадежных) лишения свободы, как правило, несправедливого. В центральных главах книги рассмотрены такие ключевые для гулаговской антропологии темы, как лагерная среда обитания, отношения мужчины и женщины, секс и любовь за колючей проволокой, язык лагерных символов, разные категории заключенных в отдельные периоды истории лагеря, мир его вольнонаемых сотрудников, охраны и начальства. Читая книгу, лишний раз убеждаешься, как упрощает прошлое черно-белый, предвзятый подход. Так, среди «граждан начальничков» над «зэками», портретную галерею которых живописует автор, были и оголтелые садисты, бездумно и зазря губившие свою «рабсилу»; а были и матерые хозяйственники, рачительные администраторы, создававшие для «зэка» относительно сносные условия существования в том же самом лагере. Но даже способные чекисты не могли (да и не хотели) менять внутрилагерных порядков, где вместо советской власти фактически царствовали воры-рецидивисты, разбойники и бандиты. Все без исключения руководители, умудрявшиеся выполнять всё растущие планы лесоповала, при этом безжалостно и бездумно губили таежную природу, ничуть не заботясь о безотходных и восстанавливающих её технологиях.

Цифровая «клиометрическая» аналитика органично сочетается в книге с событийным, биографическим нарративом. Социологической, даже историософской мерки выводы и обобщения автора выглядят поэтому доказательными, аргументированными (конечно, согласно правилу «Имеющий уши да слышит!»). Эти выводы представляются весьма актуальными, общественно значимыми в условиях нынешней ностальгии у значительной части россиян по былому советскому «порядку», «стабильности и справедливости» социалистического строя, способностям его вождей. У общественной психологии, конечно, свои законы и весь народ просто не может вечно терзаться муками совести и памяти о своих невозвратных утратах. Однако по крайней мере преподавание новейших отрезков истории России в средней и высшей школе должно, по моему убеждению, использовать аргументы и выводы таких исследований, каково выполненное В. А. Бердинских. Гражданское примирение в российском обществе не может означать забвения понесенным им же абсурдных жертв.

Приведу только некоторые обобщения ужасного вятлаговского опыта: «Лагерная экономика с 1930-х гг. стала важнейшей опорой советской экономики, на которой во многом держалась сталинская модель социализма»; «В Советской стране в целом, в лагере в особенности, применение техники ничуть не уменьшало и не облегчало физический труд, а наоборот – увеличивало его интенсивность»; «советское рабовладение – самое варварское по степени жестокости в отношении к заключенному, фактическая ценность головы которого была очень невысока, что вполне понятно – резервуар постоянно пополнялся и источник был неистощим и всегда под боком – свой народ»; «отвращение к труду – главная черта лагерной жизни»; «образ выживания в лагере вобрал в себя всё худшее, что есть в человеке». Все эти и другие выводы основаны, повторяю, на статистической обработке массы единичных подтверждений, снабжены выразительнейшими примерами из жизни и быта вятского филиала ГУЛАГа.

На разработке темы этой книги наилучшим образом сказалась научная специализация ее автора. В. А. Бердинских известен своими работами по развитию краеведения в российской провинции, устной истории нашей страны. Собственные мемуары и записи рассказов-воспоминаний бывших узников Вятлага, поступившие в личный архив историка и другие краеведные коллекции, сообщают его исследованию необыкновенную достоверность, рождают эффект присутствия читателя при событиях, происходивших в разных уголках лесной империи НКВД. Как видно, броская максима: «История начинается тогда, когда уходят последние очевидцы», не слишком верна.

Правда, призывая бывших лагерников записывать свои мемуары и жалуясь на то, что «основная масса бывших заключенных молчат, словно они «прокаженные»» (с. 144), автор, как мне кажется, обнаруживает недопонимание того, что можно назвать «онемевшей в людях историей» (Е. Анчел). Далеко не каждый выживший в условиях голода, фронта, тюрьмы, лагеря и т. п. экстремальности найдет в себе душевные силы для мало-мальски систематических и вполне правдивых воспоминаний, даже в условиях демократической «оттепели». И этих людей надо понять: чудовищность пережитого разрушает ценностные установки (включая меморативную) общества, которое забыло их в окопах да на нарах. Тем большее впечатление производят рассказы тех мучеников ГУЛАГа, что удалось всё же запечатлеть В. А. Бердинских.

Особое читательское внимание обеспечено биографическим очеркам, содержащимся в книге. Они посвящены замечательному поэту «родом» из Вятлага Борису Чичибабину, самобытному мыслителю Димитрию Панину, композитору П.А. Русакову (под псевдонимом Поль Марсель сочинившему музыку романса «Дружба», ставшего, на мой взгляд, своеобразным антигимном эпохи лагерей; переаранжирующие эту песню сегодня эстрадники совсем не понимают, к счастью, куда это именно ее лирический герой отправляется «в дальний путь на долгие года»), графине А.К. Оболенской-Волконской, другим «зэка», именитым и неизвестным на воле, но как на подбор колоритнейшим личностям.

Кому-то из коллег автора этой книги – профессиональных историков могут не понравиться отдельные моменты публицистичности, даже беллетризации ее изложения (поэтические эпиграфы, лирические отступления, морально-оценочные сентенции автора). Но ведь гораздо труднее было бы понять исследователя, путешествующего архивно-мемуарными тропами по кругам лагерного ада, «добру и злу внимая равнодушно»… Впрочем, итоговый «Перечень архивных документов, опубликованных в книге» не вполне заменит многим ее читателям отсутствующие там постраничные ссылки на источники и литературу, использованные автором. Встречаются в тексте книги и оставшиеся не устраненными ее редактором грамматические погрешности, особенно досадные на фоне явных писательских способностей автора.

К исследованию весьма предусмотрительно приложен словарь блатного говора (фени), однако, записанный почему-то со слов не прошлых, а нынешних лагерников (ведь арго имеет тенденцию к периодическому обновлению). Не все лагерные термины поясняются автором точно. Например, пресловутый чефир – это не просто «густо-густо заваренный», но прокипяченный уже после такой заварки чай. Словарь всё же не только облегчает читателю понимание лагерного жаргона, но и лишний раз убедительно демонстрирует, насколько глубоко и органично лагерная система повлияла на все стороны жизни нашего общества – его быт, культуру, речь, жизненную философию самых разных социальных слоев, вплоть до интеллектуалистской и политической элиты. «Элементы комплекса ГУЛАГа растворились в советской действительности. Внутри– и внелагерный миры едины, так как они строились одними и теми же людьми по единому замыслу и из того же материала» (с. 110), – справедливо заключает автор.

Выразительна подборка иллюстраций монографии – копии актовых материалов лагерного делопроизводства, ландшафты Вятлага, фотопортреты его хозяев и их узников, карты расположения лагпунктов, т. п.

В нынешних условиях подорожания типографских работ монографии историков, особенно в провинции, всё чаще выходят в свет абы как – на плохой бумаге, практически без переплетов, микроскопическими тиражами. Полиграфическое качество же рецензируемого издания на редкость высоко – в твердой обложке, с выразительным ее, форзацев и прочих элементов изданной тысячным тиражом книги оформлением (художника А. Селезнева), на белой плотной бумаге, т. п. аксессуарами книгоиздательской нормы, а не наметившейся в научном книгоиздании патологии.

Одобряя и всецело рекомендуя как историкам, так и самому широкому кругу читателей книгу В.А. Бердинских, сознаюсь: она оказалась особенно близка, интересна мне лично потому, что я родился и вырос в Магадане. На моей мальчишеской памяти по улицам этого города – подлинной столицы ГУЛАГа – перестали водить чернобушлатных зэков колоннами и стали возить их на грузовых машинах с парой автоматчиков в кузове у кабины. Свои впечатления от тюрем, лагерей, этапов, пересылок сохранили многие тысячи сограждан. Отрадно теперь знать, что народная память об эпохе советского террора запечатляется на будущие века столь понимающими и добросовестными авторами, каков В. А. Бердинских. История УСВИТЛа, МАГЛАГа и других лагерных комплексов советской карательной империи ждет своих заинтересованных и компетентных исследователей.

Приложение II
С.П. Щавелёв
«Для меня это зрелище с Голгофы…» (Письма Н.И. Пузановой С.Ф. Платонову) Штрихи к «Делу краеведов ЦЧО» 1930–1931 гг.[38]38
  ВАпервые опубликовано в кн.: Щавелёв С.П. Историки Курского края. Биографический словарь. Курск, 2009. С.349–356.


[Закрыть]

Ситуация, знакомая любому историку, тем более историографу: некая работа тобой закончена, издана, а какие-то ещё материалы по теме вдруг попадаются в библиотеке, архиве. Идя по стопам воронежского краеведа А.Н. Акиньшина[39]39
  См.: Акиньшин А.Н. Трагедия краеведов (По следам архива КГБ) // Русская провинция. Воронеж, 1992; Его же. Судьба краеведов (конец 20-х – начало 30-х гг.) // Вопросы истории. 1992. № 6–7.


[Закрыть], я познакомился с архивным делом репрессированных в 1930–1031 гг. краеведов Центрально-Черноземного округа. Меня интересовал прежде всего «курский филиал» придуманной чекистами «монархической организации» «Краеведы». Благодаря просвещенному содействию тогдашнего директора общественно-политической истории Воронежской области Юрия Владимировича Плисова удалось полностью скопировать курский том соответствующей документальной коллекции. Он уже вышел в свет [40]40
  См.: Щавелёв С.П. «Дело краеведов ЦЧО» 1930–1931 годов. (Курский «филиал»). Курск, 2007.


[Закрыть]. Уже затем при работе с недавно открытым для изучения фондом С. Ф. Платонова в Отделе рукописей Российской Национальной библиотеки встретились знакомые по только что упомянутому делу имена. Среди них особое место принадлежит Наталии Ильиничне Пузановой (1886 – после 1931).

Она, неожиданным образом, оказалась самой стойкой среди четырех курских подследственных (а именно, своих земляков – педагогов Г.И. Булгакова, М.А. Рязанцева, нумизмата областного музея Т. А. Горохова). Будучи выпускницей курской гимназии, а затем санкт-петербургских Высших женских курсов (Бестужевских) [41]41
  См. об этом учебном заведении: Федосова Э.П. Бестужевские курсы – первый женский университет в России (1878–1918). М., 1980.


[Закрыть], она осталась работать на них же преподавательницей французского языка. После Февральской революции и в связи с опасностью немецкой оккупации столицы, личный состав курсов эвакуировался под крыло к Белой армии в Новочеркасск. Когда белые были разбиты, Пузанова перешла преподавать грамоту красным командирам. Вернувшись в родной город, служила в Курске на технических должностях, пока ее «как дочь служителя культа» не вытеснили «на физическую работу» – уборщицей, прачкой; наконец, взяли вязать чулки в артели инвалидов.

Выдал ее имя воронежским чекистам, «лепившим» дело краеведов, арестованный в числе первых С.Н. Введенский, один из лидеров воронежских краеведов тех лет. Тому, как уже известно [42]42
  См.: Сергей Николаевич Введенский (1867–1940). Библиографический указатель / Сост. и авт. А. Акиньшин, Н. Федосова. Воронеж, 1997. (С. 90 – факсимиле рекомендации, выданной С.Ф. Платоновым Введенскому для участия в конкурсе на замещение должности руководителя университетской кафедры).


[Закрыть], под угрозой репрессий на свою беду вздумалось заручиться поддержкой маститого академика С.Ф. Платонова. Когда последний был изображен ГПУ главой монархического заговора в Академии наук, его провинциальные знакомые, корреспонденты подошли на роли «агентов заговорщиков на местах». Воронеж как университетский центр, к которому тяготели краеведы соседних губерний, показался чекистам самым правдоподобным провинциальным филиалом «ленинградского штаба» ученых монархистов. Сломленный на допросах, Введенский рисовал всё более широкую картину их «заговора»: им упоминаются Рязань, Тверь, Кострома, Владимир «и другие города», краеведы которых якобы входили в «сеть». Ну и, наконец, «город Курск: Булгаков (из духовной академии, ныне в Воронеже); Горохов, Рязанцев и Пузанова Н.И., родственница Булгакова, подруга Н. Платоновой (курсив мой – С.Щ.);

гг. Рыльск – Льгов: Репина Софья Константинова, дочь генерала; Андреев, Марков и Субботина;

гор. Дмитриев: Волобуев, Коротких;

Острогожск – 3;

Липецк – 2;

Задонск —?;

Орел – 5;

Тамбов – Черменский Петр Николаевич, ныне секретарь Бюро по изучению производительных сил при Облплане ЦЧО;

Борисоглебск – 2;

Старый Оскол – Рождественский Николай Михайлович» [43]43
  ГАОПИ. Ф. 9353. Оп. 2. Д. 16967. Ч. 8 б. Л. 15.


[Закрыть].

Для следователей по делу краеведов именно Пузанова должна была показаться подарком – родственница (кузина) главного курского «монархиста» Булгакова, подруга дочерей Платонова и ученица его самого, квартирохозяйка сосланного в Курск военного историка, полковника Г.С. Габаева (1877–1956). Ни на кого из других курян не находилось столько компромата. Казалось – вот он, чёткий след платоновского заговора в Курске. Переписка с Платоновыми, переписка с заграницей. По тем временам компромата набиралось более чем достаточно.

Но не тут-то было. Первый же допрос Пузановой оказался последним – столь категорически и логично она отмела все обвинения чекистов. Заявила о своей полной лояльности к Советской власти, о том, что гордится своей многолетней добросовестной работой в советских учреждениях. Платоновых обвинила в том, что они не пожелали отвечать на её письма и устные приветы, переданные через знакомых. Она сочла себя «забытой ученицей» маститого академика. Поклёп Горохова на её контрреволюционные настроения никакого подтверждения не находил. И следователи отступили от этой упрямой «дочери служителя культа». Она никого не выдала, себя не оболгала и не унизилась перед суровым следствием, как это сделали многие мужчины, начиная с образованного богослова Введенского и малограмотного курянина Горохова. Какой пример стойкости духа! Парадоксальной наградой за мужество стало самоё лёгкое в рамках этого дела наказание – три годы ссылки, а не концлагерь, как для большинства её однодельцев (которые в своём большинстве знать не знали главу всей их «организации» – академика Платонова).

Обнаруженная в архиве С.Ф. Платонова небольшая подборка писем протоиерея И. Пузанова и его дочери к академику, во-первых, документально подтверждает ее показания следователям по делу краеведов. Во-вторых, в одном из писем, после благостных ритуальных благожеланий преданной ученицы своему столичному наставнику, прорывается крик души измученной русской женщины, типичной представительницы разночинной интеллигенции. Ради этого документа, лишний раз освещающего подвиг и трагедию наших предшественников – провинциальных педагогов, историков в годы сталинского террора, стоит опубликовать эту небольшую архивную коллекцию. Наконец, эта скромная эпистолярия – еще один штрих к биографии замечательного русского ученого С.Ф. Платонова.

Тексты писем публикуются с соблюдением орфографических особенностей оригиналов. В квадратных скобках дополнены сокращенные слова, а также указаны границы листов соответствующей архивной подборки (в конверте, не переплетены). Помет адресата на письмах нет. Даты посланий даны так, как в автографах.