355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Борис Старлинг » Шторм » Текст книги (страница 21)
Шторм
  • Текст добавлен: 10 сентября 2016, 17:30

Текст книги "Шторм"


Автор книги: Борис Старлинг


Жанр:

   

Маньяки


сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 24 страниц)

Воскресенье

Во второй раз за неделю телефонный звонок выдергивает Кейт из сна еще на рассвете. Стоит ей спросонья понять, что это звонит телефон, как ее пробирает холодом. Ей кажется, она знает, по какому поводу ей трезвонят в такую рань.

"Последнее тело. Черный Аспид опередил меня и свершил свое последнее жертвоприношение. Его последняя жертва скончалась после истязаний, потому что он вбил себе в голову, будто она фурия, преследующая его, чтобы покарать за убийство матери. Теперь он избавился от нее и исчезнет. Мне его уже не найти".

Она нашаривает трубку.

– Кейт Бошам.

– Это Ред.

– Ред, сейчас... – Кейт, прищурившись, смотрит на будильник, ее изголодавшийся по сну мозг пытается соотнести конфигурацию стрелок на циферблате со временем – пять утра.

– Знаю. Я бы и раньше позвонил, но мне пришлось не один час убеждать этих болванов допустить меня к телефону. Помнишь, расставаясь, я сказал тебе: что-то было мною упущено. Так вот, я понял, что именно.

Кейт выпрямляется. Сна уже ни в одном глазу.

– Я лучше изложу тебе все, на тот случай, если ошибаюсь, – продолжает Ред. – Послушай меня и, если что-то не лезет ни в какие ворота, так и скажи. Это ведь все соображения и догадки, и я не хочу, чтобы все сказанное просто принималось на веру. Слишком высока может быть цена.

Кейт делает глубокий вдох.

– Слушаю.

– Во-первых, с того времени, как началась эта история, заявлял кто-нибудь об убийствах свиней?

– Убийствах кого? Свиней?

– В Древней Греции убийцы – особенно те, кто убивал своих кровных родственников, – иногда пытались очиститься, убивая свиней и выливая свиную кровь себе на голову. Считалось, что, стекая по телу, она смывает их вину.

– Никогда о таком не слышала. Я проверю.

– Хорошо. Следующее. Я говорил тебе, что фурий три, да?

– Да.

– Так вот. Я тут немало почитал, с тех пор как вернулся. Обычно и вправду говорится о трех фуриях, но не обязательно. В греческой драме присутствовал хор фурий, и количество их было разным. Такой хор действует в произведениях Эсхила и Еврипида об Оресте, убившем свою мать и доведенном фуриями до безумия. Но это все-таки исключения, обусловленные драматургической спецификой, так что нам скорее следует придерживаться традиционной цифры три. Согласна?

– Да.

Ей не терпится услышать все поскорее.

– Так вот, эти три фурии не взаимозаменяемы – каждая из них личность с именем и индивидуальными чертами. Даже упоминаются они, как правило, в определенном порядке. Первая – это Тисифона, мстительница. Петра Галлахер стала его первой жертвой: видимо он, в силу какого-то странного извращения сознания, углядел в ней Тисифону, явившуюся отомстить за убийство матери. Не исключено, что Петра каким-то образом докопалась до истины. Фергюсон проверил все сюжеты, которыми она занималась. Ничего подобного там не было. Он бы нашел.

– А что, если она занималась сама по себе, не выполняя чье-то задание и не ставя никого в известность?

– А зачем ей было этим заниматься?

– Ей предстояло лишиться работы, ты говорила. Может быть, это был ее шанс. Раскопать сенсацию, которая пойдет на первые полосы.

– Ну, она бы кому-нибудь рассказала.

– Не обязательно. Особенно если боялась, что этот сюжет заберут у нее и отдадут кому-нибудь более опытному. Ты знаешь, Кейт, каковы репортеры. Они сродни детективам: так же ревнивы, оберегают своих информаторов, придерживают сведения и не любят, когда другие перехватывают их дела. Чудной народец.

– Кто следующая?

– Пышущая злобой Мегера. Тут, по-моему, все ясно.

Кейт вцепляется в простыни.

– Элизабет Харт. Сварливая, недоброжелательная Элизабет Харт.

– Вот именно. Сплетница, подслушивающая, вынюхивающая и калечащая злословием чужие жизни.

– А третья?

Линия молчит. Кейт гадает, не прервалась ли связь.

– Ты слышишь меня, Ред?

– Третья Алекто. Неотступная в гневе.

Она открывает рот, чтобы отреагировать, но Ред продолжает. Его голос, любопытно, лишен тона, но то, что он говорит, выдергивает уже не слова из ее рта, а мысли из ее головы.

– Алекто, которая посвятила себя выслеживанию этого человека. Алекто, которая сама явилась на телевидение и фактически вызвала Черного Аспида на поединок. Алекто, вышедшая из себя, когда я заколебался, не будучи уверен, что мне стоит ей помогать.

Мысленно Кейт просит его не продолжать, хотя знает, что он должен высказаться до конца.

– Алекто – это ты, Кейт. Ты последняя.

* * *

Куин-стрит превратилась в крепость, и Кейт скрывается внутри, словно королева в замке.

Они сделали все возможное. Здание окружено деревянными и металлическими ограждениями, единственный узкий проход в которых охраняют двое вооруженных полицейских. Еще двенадцать человек распределены по постам возле Управления и внутри его: двое в фойе и двое у совещательной комнаты. Водосточные трубы покрыты специальной смазкой, так что взобраться по ним невозможно, обычно свисающая с крыши люлька мойщиков окон разобрана и занесена внутрь – на всякий случай.

Детективы в совещательной комнате – вот ведь до чего дошло! – обращаются с ней как с пострадавшей в ДТП. Разговаривают с нарочитой бодростью о пустяках и беспокойно переглядываются, когда думают, что она не видит. Ей хочется сказать им, чтобы они вели себя как обычно, хотя, с другой стороны, ситуацию обычной не назовешь.

Она знает, что Черный Аспид не станет преследовать кого-то из ее семьи, но все равно позаботилась о том, чтобы Фрэнк, Бронах и Лео были переправлены в убежище и взяты под охрану. Алекс тоже. По крайней мере, ей не приходится переживать за близких.

Она велит Фергюсону проверить, не поступали ли на прошлой неделе сообщения об убитых свиньях. На его физиономии недоумение, такое же, какое появилось на ее лице, когда об этом упомянул Ред.

Абердин пробуждается. Впереди воскресенье, неспешные завтраки за газетами, прогулки у моря после ланча. Жара стоит уже шестой день, и синоптики предлагают наслаждаться солнцем, пока возможно, – уже сегодня к вечеру ожидается перемена погоды. Для Кейт, знающей, что Черный Аспид намерен обойтись с ней так же, как с Петрой Галлахер и Элизабет Харт, это предложение звучит издевкой.

Пугает ее не расчленение. Он делает это посмертно: ей тогда уже будет все равно. Но вот при мысли об истязаниях ее пробирает холодом под тремя слоями одежды. Следы ударов на пятках, показатели гистамина, кровоизлияния – об этом не забудешь.

Если дойдет до такого, она не допустит, чтобы он ее пытал. Она заставит его убить ее быстро. Петра Галлахер и Элизабет Харт, должно быть, боролись за свою жизнь или, по крайней мере, умоляли о пощаде. До последнего надеялись уговорить его, хотя под конец, должно быть, поняли, что этого человека ничем не проймешь. А когда поняли, им осталось лишь одно – молиться, чтобы избавительница-смерть пришла поскорее.

Умолять она не будет. И не потому, что это бесполезно, но потому, что она зашла слишком далеко. Умолять она не будет.

В Петре Галлахер было нечто от той, кем Кейт когда-то была. В Элизабет Харт – от той, кем она боялась стать.

"Возьми себя в руки. Все это чушь собачья. Я здесь, ему не добраться до меня!"

Кто-то принес воскресные газеты. Она просматривает их в своем кабинете и с удовлетворением отмечает, что известие об аресте Лавлока еще не попало в заголовки. Правда, это лишь вопрос времени.

Все газеты посвятили большие статьи несчастью с паромом, однако даже в самом подробном, помещенном в "Воскресной Шотландии" материале нет почти ничего, еще ей неизвестного. Рассеянно просматривая остальные новости, Кейт натыкается на заголовок:

"Ученые предупреждают о заболевании деревьев в Толлохилл-Вуд ".

Под заголовком снимок стоящего под деревом очкарика в шляпе. Кейт читает текст.

"Ботаники вчера предупредили, что, если не принять срочные меры по противодействию распространению недуга, Толлохилл-Вуд, растительный массив к югу от Абердина, может серьезно пострадать от хронического заболевания, поражающего голландские вязы. Толлохилл отличает самая высокая концентрация вязов в северо-восточной Шотландии. Они составляют более девяноста процентов растительности, остальное приходится на сосны и кедры. Несмотря на то что горные вязы отличаются большей, по сравнению с другими видами устойчивостью, высокая их плотность внушает ботаникам серьезные опасения".

Кейт прерывает свой ментальный круиз с рефлекторной быстротой гонщика, резко сворачивающего, чтобы избежать дорожного происшествия. Она выдвигает пластиковый поддон с бумагами, находит отчет о вскрытии Элизабет Харт и пролистывает его.

Вот, черным по белому: "В области затылка, на площади приблизительно полтора дюйма на дюйм, обнаружены частицы древесины, предположительно от удара о дерево. Дерево идентифицировано как quercus pedunculata, разновидность дуба, распространенная в этой части Соединенного Королевства".

Кейт берет отчет о вскрытии Петры. У нее дрожат руки.

Вот оно снова. То же самое, вплоть до построения фразы. Следы дерева quercus pedunculata, распространенной разновидности дуба.

Но там, где нашли Элизабет Харт, не было никаких дубов. Так как же она могла удариться о дуб?

Ответ напрашивается сам собой: никак не могла.

А что, если ее, как и Петру, просто ударили по затылку каким-то предметом, изготовленным из дуба? Причем, возможно, одним и тем же?

Кейт снова быстро просматривает отчеты о вскрытии.

Ни у той ни у другой жертвы серьезной травмы черепа не зафиксировано. Значит, удар наносился не слишком сильно. Лишь с той силой, которая необходима для... для чего?

Чтобы вырубить их. Лишить сознания или, во всяком случае, способности к активному сопротивлению. Сделать беспомощными.

Вот нить в лабиринте ее мыслей, способная вывести к ответу.

Что-то сделанное из дуба. Предмет, достаточно крепкий и тяжелый, чтобы оглушить, но не убить. И не громоздкий, а такой, каким легко орудовать. Убийце нужна оперативность.

Дуб имеет твердую древесину, это одна из самых твердых среди обычно используемых в быту пород – намного тверже, чем сосна, сикомор и кедр. Откуда она это знает? От Дэвида, отца Лео. Тот здорово разбирался в плотницком деле. Однажды, когда они еще были вместе, он рассказывал ей о шкале плотности. Шкала плотности, а? Удивительно, что она это слушала. А вот надо же, теперь рада.

Предмет, которым легко манипулировать, и твердая древесина. Чего-то маленького было бы вполне достаточно.

Насколько маленького? Такого, чтобы можно было держать в одной руке? Спрятать, замаскировать?

В ее голове начинает складываться образ. Поначалу он нечеткий, колеблющийся, но обретает очертания по мере того, как загружается картинка. Такое бывает в снах – думала о чем-то совсем недавно, и вот оно приходит вновь, только в другом, неожиданном контексте. Небольшой предмет. Дубовый. Его можно удержать в руке.

Она снова заглядывает в отчеты: "В области затылка, на площади приблизительно полтора дюйма на дюйм, обнаружены..."

Кейт отодвигает стул и выходит из комнаты. Двое вооруженных караульных напрягаются.

– Прошу прощения, старший инспектор Бошам, – говорит один, – но мы не можем позволить вам выйти отсюда без сопровождения.

– Ну что ж, тогда идите со мной.

Следом за ней они спускаются по лестнице на три этажа вниз, в помещение, где развернута работа по делу Лавлока. Вся комната, стены и углы загромождены коробками и ящиками. Трое офицеров на сдвинутых посредине помещения столах занимаются сортировкой вещественных доказательств.

– Где материалы из "Укьюхарт"? – спрашивает Кейт.

Один из офицеров указывает на угол.

– В основном там. В тех желтых коробах.

Кейт направляется туда и присаживается у коробов на корточки. Их три, неровно поставленных один на другой. Она ставит два верхних на пол и начинает рыться.

– Подождите, – кричит ей один из офицеров, – они еще не запротоколированы как вещдоки.

Кейт это замечание игнорирует.

Принадлежности аукционного дома. Проспекты, бланки страховки, оценки, записи лотов, перекидные блокноты, пара телефонов...

Она находит то, что искала, и чуть ли не падает на свою находку.

Молоток.

Рывком поднявшись на ноги, Кейт, с молотком в руке, направляется к двери.

– Я верну это на место, – обещает она на ходу. Первое, что она делает, – находит линейку и измеряет диаметр ударной части головки молотка.

Чуть более двух дюймов.

Кейт перелистывает перекидной блокнот и набирает номер Томаса Хеммингса.

– Доктор Хеммингс, это старший детектив-инспектор Бошам.

– Доброе утро, офицер...

– Доктор Хеммингс, вы помните следы дуба, обнаруженные сзади на головах жертв? Тех, которых убил человек, оставлявший змей.

– Конечно.

– Мог их оставить молоток? Вы знаете, такой, которым пользуются судьи и аукционисты?

– Ну, я... Это были ушибы, следы тупых ударов. Я полагаю, мы все пришли к выводу о том, что жертвы упали или их толкнули о деревья, но – да, их могли ударить молотком, я уверен.

– Характер повреждений согласуется с этим?

– Да. Правда, это не значит, что они были определенно нанесены именно названным предметом, однако данная версия вполне имеет право на существование. Вы поняли, что я имею в виду?

– Я поняла. Но вы уже сказали то, что мне нужно знать. Спасибо, доктор.

Она кладет телефонную трубку и несколько секунд смотрит в пространство.

Молоток, которым пользуются на аукционах распорядители торгов.

Молоток, используемый Джейсоном Дюшеном, который погрузил в фургон детей, предназначенных для аукциона.

Молоток, которым пользовался Черный Аспид, чтобы оглушить свои жертвы.

Круг сужается.

Кейт снова снимает трубку и набирает номер Фергюсона.

– Питер, это Кейт. Если какие-нибудь новости со свиного фронта?

– Я как раз собирался тебе позвонить. Есть одно заявление. Свинья зарезана ножом прямо в фермерском загоне. Дело было во вторник, рано утром. По словам фермера, он, должно быть, разминулся с нападавшим на секунды. Услышал визг, и, когда поспел на место, свинья еще не сдохла.

– А утром в четверг?

– Никаких сообщений.

– Как зовут фермера?

– Майкл Гилкрайст. Живет рядом с Инверьюри-роуд.

– Майкл Гилкрайст? Это же...

Она точно знает, кто это. Муж Джин.

Фергюсон называет ей телефонный номер. Она записывает его, кладет трубку и тут же набирает номер Гилкрайстов.

– Джин Гилкрайст.

– Джин, это Кейт Бошам.

– Привет, Кейт, как дела?

– Послушай, можно я задам тебе странный вопрос?

– Валяй.

– Заглядывал ли в ваш дом Джейсон?

– Джейсон Дюшен?

– Да.

– Да. Довольно часто. Я думала, ты бывала одновременно с ним.

– А когда он был в последний раз?

– О, несколько месяцев тому назад. Он приезжал на выходные. Когда переживал из-за развода и все такое. Майкл подумал, что было бы неплохо слегка его приободрить. Ты ведь знаешь, каков Майкл. Кончилось тем, что он уморил беднягу до полусмерти на ферме.

"На ферме. О господи".

– Здорово! Ты мне здорово помогла, Джин. Большое тебе спасибо.

– А к чему все это?

– Расскажу тебе потом. Мне пора идти.

Круг сужается.

Черный Аспид убил свою мать. Должно быть, у него было несчастливое детство.

Что, если Джейсон участвовал в незаконной транспортировке детей не просто ради денег? Что, если он, в неком извращенном смысле, идентифицировал себя с ними? С бесправными детьми, над которыми измываются как хотят и никому нет до этого дела? А вдруг он захотел отомстить за то, что было сделано в детстве с ним? Или захотел избавить этих детей от повторения его судьбы? Решил, что таким способом оказывает им благодеяние?

Ред говорил о событиях, которые могут послужить толчком к проявлению мании. Как правило, это стрессы, такие как потеря работы или близкого человека.

Развод.

Развод, а потом паром. Достаточно, чтобы подтолкнуть любого.

Круг продолжает сужаться.

Может быть, контрабандист и убийца – это один и тот же человек?

У Черного Аспида есть имя и лицо. Может быть, это имя и лицо Джейсона Дюшена?

* * *

Он пытается ускользнуть от фурий – увертывается, петляет, старается постоянно быть хотя бы на шаг впереди них. Три раза переезжает с квартиры на квартиру, дважды меняет работу – во второй раз устраивается в «Укьюхарт». Культурный, начитанный, знающий – именно такой сотрудник им и нужен.

Однажды, пролистывая местную газету, он видит объявление: любительская драматическая труппа приглашает всех, чувствующих в себе способности к творческой самореализации, попробовать свои силы. Это кажется ему логически оправданным шагом, расширяющим пространство его жизни. Правда, попав в эту компанию первый раз, он видит, что слово "любитель" подходит им всем как нельзя лучше. Энтузиазма у членов труппы хоть отбавляй, но они поражают своей дремучей некомпетентностью, которой – вот уж стыд и позор – бравируют. Чуть ли не гордятся. Забывают строки из роли, встают на сцене не туда, но нет чтобы смутиться, знай покатываются со смеху.

Он принимается менять этих людей и с этой целью предлагает им взяться за дерзкий проект, затрагивающий серьезные вопросы жизни, смерти и состояния человеческой души. Пора отучать их от пустоты и легкомыслия. Они сомневаются и робеют.

– Чего вы боитесь? – спрашивает он. – Только того, что можете потерпеть неудачу?

– Но ведь мы недостаточно хороши для раскрытия такой темы, – возражают они. – Мы не профессионалы и занимаемся этим только ради удовольствия.

– А что может доставить большее удовольствие, чем успех, достигнутый при решении по-настоящему трудной, серьезной задачи? – парирует он. И делает им предложение: он найдет для них подходящую пьесу, а уж там, ознакомившись со сценическим материалом, они сами решат, играть или не играть.

Он дает им "Орестею". Поначалу они не собираются ставить всю трилогию и согласны взяться только за "Агамемнона", однако он утверждает, что в этом не будет смысла. "Орестея" едина в своей троичности, это тезис, антитезис и синтез – непослушание, горе и воздаяние. Нужно играть всю историю.

Его энтузиазм и убежденность таковы, что они соглашаются. Это его победа. В Древней Греции при постановках "Орестеи" у некоторых женщин случались выкидыши. Именно такого эффекта он и хочет добиться.

Он в центре всего, главный герой, человек, на которого все они смотрят и которого слушают. Он ведет с ними свою игру, но она позволяет им добиться того, о чем они даже не мечтали. Неделю "Орестея" идет при переполненных залах, а рецензенты утверждают, что любительская труппа в данном спектакле превзошла многие профессиональные коллективы. Каждый вечер он оживляет на сцене собственную жизнь, возвышенную до пантеона. Воспоминания о забытой жизни.

Но есть и другая жизнь, текущая. На работе в аукционном доме он знакомится с Лавлоком. Дистанция между ними очень велика, ведь сэр Николас стоит во главе множества различных предприятий, однако он относится к тем высшим руководителям, которые не только красуются на советах директоров, но вникают в суть любого дела и внимательно относятся к своему персоналу.

Их беседы, поначалу краткие и сугубо деловые, становятся более пространными, ибо постепенно эти двое обнаруживают между собой некое немаловажное сходство.

И у того и у другого напрочь отсутствует совесть.

Сейчас ему уже и не вспомнить, кто первый подал идею насчет детей: некоторое время она остается подвешенной, обсуждается и рассматривается в различных ракурсах, пока каждый из них не убеждается в заинтересованности другого. С этого момента Рубикон перейден, пути назад нет, и они приступают к разработке конкретных планов. Планы составляются, меняются, отбрасываются, модифицируются, и в итоге выкристаллизовывается схема, кажущаяся безошибочной. Гастроли в Норвегии, куда труппа отправляется с новой, непростой, но потому особенно воодушевляющей постановкой, служат прекрасным прикрытием. Пьеса, помимо всего прочего, требует декораций и аппаратного обеспечения, что делает вполне объяснимой аренду фургона.

Время идет в напряженном планировании, ожидании и предвкушении, но вместе с тем он не теряет бдительности, ибо постоянно ждет появления фурий.

И дожидается: первая из них заявляется к нему перед самым отплытием в Норвегию, причем, чтобы дезориентировать его и заставить забыть о бдительности, она принимает обличье молодой, хорошенькой журналистки.

Петра Галлахер приходит к нему в офис как раз перед ланчем, извиняется за то, что не предупредила о своем визите, и спрашивает, не могут ли они потолковать за ланчем. Он занят в большой аукционной программе и, полагая, что у него хотят взять предварительное интервью в связи с этим мероприятием, соглашается. Они отправляются в паб за углом.

– Что вы хотите узнать? – спрашивает он.

Она прокашливается и переходит прямо к делу.

– Вчера я видела Ральфа Уайтсайда. Он говорит, что невиновен в убийстве вашей матери и ее... вашего отчима.

Он отводит взгляд в сторону и теребит мочку уха, стараясь придать себе непринужденный вид и выиграть несколько драгоценных секунд.

"Ты же непревзойденный мастер манипуляций, – говорит он себе. – Человек в маске, всегда говорящий одно, а думающий другое. Не позволяй незнакомке раскрыть тебя только потому, что ей удалось застать тебя врасплох".

– Он не был моим отчимом. Они не были женаты.

– О. Верно.

– Да... Знаете, я уже давно об этом не думал. Все в прошлом, дело-то было невесть когда. Мне и не вспомнить.

Это ложь. Он всегда помнил и помнит, сколько прошло лет, месяцев, недель и дней. Всегда.

– Могу себе представить. Простите, если это вызвало у вас тяжелые воспоминания.

Ее брови сочувственно сдвигаются.

– Вы сказали, Уайтсайд утверждает, что невиновен? – В его голосе можно услышать дрожь, но если даже она и обратит на это внимание, то припишет расстройству из-за необходимости мысленно вернуться к той давней трагедии. – Но это абсурд. Он сам признал себя виновным. Подписал признание.

– Он говорит, что его вынудила полиция.

– Когда он сказал это?

– Вчера.

– Вчера?

Черт, он переспрашивает ее, а это звучит глупо. Ему не следует выглядеть глупо.

– Мне позвонил его адвокат. Точнее сказать, позвонил он в редакцию, а я взяла трубку. Он – я имею в виду адвоката – сказал, что Уайтсайд фактически на смертном одре и хочет поговорить с кем-нибудь перед кончиной.

– От чего он умирает?

– От СПИДа.

– Он наркоман.

– Начать с того, что сперва я вовсе не знала, кто он такой, но довольно скоро выяснила по имеющимся материалам. И отправилась туда сама. Он сидит в "Глен-очил", это довольно далеко. Адвокат, похоже, не пришел в восторг от моего появления: надо думать, надеялся, что пришлют сотрудника постарше, посолиднее, с большим опытом. Должна признаться, для меня это привычное дело. Я даже не стала ставить в известность редактора отдела новостей: он бы тоже решил, что этот материал не для меня. И отдал бы его кому-нибудь постарше.

– Значит, вы занялись этим на свой страх и риск?

– Да. Но это не значит, что... – Она спохватывается, неожиданно сообразив, что не стоило говорить ему об этом. – Я имею в виду, что материал интересный. Не я, так кто-нибудь все равно бы взял его в разработку.

– Как он выглядел?

– Адвокат?

– Нет. Уайтсайд.

Она смотрит на него искоса: видимо, вопрос показался ей странным.

– Так, как и должен выглядеть умирающий. Худой. Болезненно худой. На шее жилы, как струны, и весь трясется. Жутко трясется. Сигарету ему удавалось зажечь только с пятой попытки, а за то время, которое я провела у него, он высадил полпачки.

– И он сказал, что невиновен?

– Да. Сказал, что его подставила полиция. Полицейские заявили, что он был в таком состоянии, что ничего не помнит, но, по его словам, это чушь. Вздор. Он сказал, что точно знал, где был, и близко не подходил к дому вашей ма, – ("Его ма! Она знает даже, как он раньше называл ее"), – и пытался объяснить это полиции, но никто его слушать не захотел. Ну конечно, он наркоман с кучей приводов. Должно быть, залез в ваш дом в поисках денег на наркотики, а ваша матушка и... – Она прищелкивает языком, пытаясь вспомнить имя.

– Крэйг, – произносит он. С невозмутимым видом, без малейшего намека на презрение, которого заслуживает этот долбаный скот.

– Точно. Крэйг. По версии полиции, ваша матушка и Крэйг, вернувшись не вовремя, застали Уайтсайда, когда он рылся у вас в доме.

– Так оно и было. Его судили и вынесли справедливый приговор.

– А он говорит, что нет.

– И вы ему поверили?

– Я не знаю. Вот почему я пришла к вам поговорить. Узнать, что думаете вы.

– С этой историей покончено, она забыта и погребена, мисс...

– Галлахер.

– Ральф Уайтсайд был закоренелым преступником. Зачем ворошить все заново?

– Если он невиновен, значит, имела место вопиющая несправедливость.

– Он скоро умрет. Какая ему разница?

– Ему, может быть, никакой. Но если он невиновен, стало быть, тот, кто на самом деле убил вашу мать и Крэйга, по-прежнему на свободе.

Когда она произносит эту тираду, он следит за ее лицом и не видит на нем ничего, кроме искренней озабоченности и наивного воодушевления. Похоже, это не маска, она ни в чем его не подозревает и пришла к нему как к человеку, которого ближе прочих затронула эта давняя трагедия. К человеку, пришедшему домой и нашедшему свою мать в крови.

– Послушайте меня, мисс Галлахер. Ральф Уайтсайд был плохим человеком, сделавшим в своей жизни много дурного. Он был наркоманом, негодяем и лгуном. Лгал всю жизнь, лжет и теперь. Не знаю почему – может быть, ему захотелось под конец оказаться в центре внимания. Если вы примете его ложь на веру и займетесь расследованием, то в угоду преступнику лишь разворошите вонючую кучу вранья, задев при этом чувства порядочных, ни в чем не повинных людей. Лучше оставьте все как есть.

– Да, наверное, было бы спокойнее не ворошить прошлое. Но такова миссия журналиста: извлекать на свет и делать всеобщим достоянием факты, в том числе и такие, о которых кому-то не хочется вспоминать. Это долг репортера.

Хренова девчонка, едва со школьной скамьи, говорит банальными клише, воображая при этом, что она Вудворт и Бернстайн[17]17
  Боб Вудворт и Карл Бернстайн – журналисты газеты «Вашингтон пост», организовавшие в 1973 г. расследование по «Уотергейтскому делу».


[Закрыть]
 в одном лице. Она встает, собираясь уйти. Свет падает на девушку через окно, и, когда она отворачивается от него, ее лицо переходит в тень. И в этот миг он становится свидетелем ее преображения. Ее глаза, только что взиравшие на мир с наивным изумлением, источают болезненное свечение, а добродушная, полная энтузиазма улыбка трансформируется в мстительную ухмылку. Что это у нее за спиной? Рюкзачок или сложенные крылья злобы?

Мертвые, оказавшись в земле, пускают в ней корни ненависти, распространяющие вширь и вглубь омерзительную заразу разложения. Они тянутся к поверхности, к миру жизни и света, чтобы дать выход своей гнусной злобе. Он видит их – видит, как горящие, подобно угольям, во мраке глазниц глаза выискивают его, чтобы обрушить на него беспощадный меч своей мести. Его убиенные родичи взывают об отмщении!

Безумие ведет за ним неустанную ночную охоту, опустошающий ужас обволакивает его, изводит и гонит неведомо куда, подхлестывая калечащим спину безжалостным кнутом. И нет для него убежища, нет укрытия, нет никого, кто взял бы его под защиту, ибо он изгой. Пария, изнуряющий последние силы в этой смертельной игре.

Задуманная до пришествия фурии поездка в Норвегию теперь обретает еще один аспект: жалкий аспект бегства. Да, он признается себе в том, что бежит от нее в надежде, что она не сможет последовать за ним, хотя даже за морем замирает от страха, замечая любую приближающуюся женскую фигуру.

Потом он возвращается на пароме. Паром тонет, ему удается спастись, но радость спасения омрачается новой встречей с ней.

Тот вечер. Славный, теплый вечер. Они разговаривают в саду.

– Я увидела ваше имя в списке пассажиров, – говорит она. – Какое ужасное совпадение.

Совпадение! Неужто она думает, что способна хоть на секунду одурачить его столь неуклюжим притворством? Его, познавшего ее истинную суть? Ну что ж, ему понятно, что этому следует положить конец.

Думает ли она, что он нанесет удар так скоро? Нет, те изощренные пытки, которым она его подвергает, увлекают ее настолько, что заставляют забыть о собственной безопасности. О, она знает свое палаческое дело, терзает его, не только не повреждая плоти, но даже не затрагивая вопросов о его ма, Ральфе Уайтсайде. Зачем? Ей прекрасно ведомо, что неизвестность, ожидание, недобрые предчувствия изводят сильнее и ранят глубже, чем уже сбывшиеся опасения.

Очевидно, что, если он не покончит с этим, муки его будут усугубляться. Выбора ему не оставлено. Он знает, с кем имеет дело, и знает, что, если даст слабину, пощады ему не будет.

Он начинает действовать.

Звонок, предложение встретиться – все разыграно как по нотам. Она думает, что заманивает в ловушку его, но ее хитрость обращается против нее самой. Как только они остаются вдвоем, он сзади бьет ее молотком по голове и оглушает, а с наступлением темноты втаскивает в машину и увозит в лес. А уж там рассчитывается с ней сполна, за все свои страдания.

Она, конечно, кричит, клянется в своем неведении, взывает о жалости и пощаде. О жалости к безжалостной! О пощаде к беспощадной! Она пытается даже соблазнить его, обещая свое тело за свою жизнь. Он пытает ее, доводя до грани потери сознания, а потом, дав ей опомниться, проделывает все заново.

И, наконец, убивает ее.

После Петры появляется та мерзкая сплетница, любительница соваться не в свое дело, Элизабет Харт. Теперь фурии знают, что он сумел увидеть одну из них под личиной Петры, и больше не утруждают себя маскировкой. Мегера стучится в его дверь такой, какой и должна быть: безобразной, злобной каргой.

– Я видела ее здесь, – говорит она. Ее глаза источают неприязнь.

– Кого видели?

– Ту девушку, которую нашли в "Роще". Она была здесь в ту ночь, когда ее убили.

Ну конечно, Элизабет Харт всегда проявляет навязчивый интерес к жизни других людей.

Он молчит, ждет, что она скажет еще.

– Не могла не обратить на нее внимания, с этакой золотистой шевелюрой. Вам следует стыдиться того, что связались с подобной шлюхой.

– Шлюхой? Вы полагаете, что у меня была с ней интрижка?

– Судя по всему, не у вас одного. Даже в газетах пишут, что она встречалась с разными мужчинами. Имен, правда, не называют, иначе среди них непременно оказалось бы ваше. – Она выдерживает паузу и спрашивает: – А в полиции знают, что она была здесь?

– А как же? Я сообщил им. Как только узнал, что ее убили.

– Вы им сообщили?

– Разумеется.

"Разумеется нет".

– Что вы им сказали?

– Что она была здесь.

– И все?

– А что еще мог я им сказать?

– О том, чем вы с ней занимались. Куда она пошла, выйдя от вас. К одному из других своих любовников, надо думать. Шлюха, она шлюха и есть.

Он с трудом удерживается от смеха. Надо же, оказывается, чертова сплетница вовсе не подозревает его в убийстве Петры. Думает, будто у них была связь, и своей болтовней просто хочет испортить ему настроение. Это не опасно.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю