Текст книги "На «Варяге». Жизнь после смерти"

Автор книги: Борис Апрелев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Для нас на «Варяге» не менее интересно было чтение книг, описывающих животное и растительное царство на этих роскошных островах. Особенно увлекала нас жизнь человекообразных обезьян орангутанг, что значит по-малайски «лесной человек».

Жители Борнео считают, что орангутанг нарочно не желает говорить, чтобы его не заставили работать.

Мне вспоминается книжка какого‑то немецкого ученого, где высказывается предположение, что человеческие расы происходят все от первобытного человека, но впоследствии они стали отличаться по цвету кожи и по своему умственному развитию потому, что часть их смешалась с человекообразными обезьянами. По этой гипотезе, белая раса происходит непосредственно от первобытного человека. Желтая от смешения с орангутангами, а черная от смешения с гориллами.

Идя на «Варяге», вблизи этих мест, мне вспомнился далекий Санкт–Петербург… Мы – кадеты одной из младших рот Морского корпуса… Великий Пост… наша рота говеет… Красивая Церковь нашего Корпуса, стены которой убраны мраморными досками: черными, на которых золотыми буквами выгравированы имена питомцев Корпуса, убитых в боях, и серыми, на которых занесены имена погибших при кораблекрушениях ^[109].

Во время длинных великопостных служб я вижу себя стоящим у правой стены в нашем храме, в общем строю нашей роты; на пятой черной доске этой стены я прочел следующую надпись: «16–го апреля 1826 года со шлюпа «Кроткий» Мичман Адольф фон Дейбнер убит и съеден дикими на острове Нукагива».

В такие минуты особенно живо чувствуешь, какая великая вещь преемственность и традиции, которыми всегда отличался наш Морской корпус Мы знали, что где бы и при каких бы обстоятельствах не погиб питомец нашего Корпуса, имя его никогда не будет забыто, о нем всегда будут молиться в нашей церкви.

«Варяг», идя в кильватер «Чесмы», все ближе подходит к Индийскому океану, но вместо сказочных экземпляров подводного царства мы видим за кормой только несколько плавников акул, которые, боясь шума винтов, неотступно следуют за нами на почтительном расстоянии. Мы вошли в широкую часть пролива. Пересекли 5–й градус северной широты и легли на остров Рондо. Справа, вне нашей видимости, на берегу Малакского полуострова лежит бухта Пуло–Пенанг, в которой 28 октября 1914 года погиб крейсер «Жемчуг».

Находясь в составе союзных морских сил Тихого океана под общим командованием британского вице–адмирала Джерам, «Жемчуг» получил предписание произвести разведку к югу от острова Формозы. Выполнив свою задачу, «Жемчуг» получил от адмирала Джерам приказание конвоировать союзные транспорты с войсками до выхода из Малакского пролива в Индийский океан. Эту задачу «Жемчуг» выполнял до 21 сентября 1914 года. Затем он получил приказание адмирала обследовать район островов: Никобарских, Андаманских и Мергун, после чего прибыть в Пуло–Пенанг.

Кончив свою работу, «Жемчуг» пришел в Пуло–Пенаг 27 октября 1914 года и стал на якорь. Рейд охранялся дозорными французскими миноносцами, все время держащимися в море, кроме того, на берегу были разбросаны английские наблюдательные посты.

28 октября 1914 года, около 5–ти часов утра, когда еще было темно, на рейд вошел четырехтрубный корабль. Дозорные миноносцы в море приняли его за один из английских легких крейсеров. Равным образом английские береговые наблюдательные пункты, приняв его за своего, никого не предупредили о его входе на рейд. Не отвечая на опознавательные сигналы, неизвестный крейсер полным ходом направился к «Жемчугу», стоявшему на якоре. На расстоянии примерно 200 метров входящий корабль положил руля. На «Жемчуге» вахтенный начальник и сигнальщики приняли его за один из английских крейсеров типа «Ярмут» ^[110].

В этот момент вошедший крейсер дал по «Жемчугу» залп и выпустил мину, которая взорвалась в кормовой част «Жемчуга». Последний открыл огонь.

Враг оказался германским легким крейсером «Эмден», который, чтобы замаскировать себя, к своим трем трубам прибавил 4–ю фальшивую из парусины, что и сделало его похожим на крейсер типа «Ярмут». Пройдя вдоль борта «Жемчуга» – «Эмден», с расстояния 400 метров, выпустил по нему вторую мину, все время стреляя беглым огнем. Вторая мина тоже попала в «Жемчуг» и взорвалась против мостика, подняв столб воды высотою примерно в 150 метров. «Жемчуг» сломался пополам и через 10—15 секунд исчез под водою ^[111].

После этого «Эмден» дал полный ход, проскочил проход и выйдя в море утопил французский дозорный миноносец «Муске». Совершив это дело, «Эмден» скрылся в океане и только впоследствии был расстрелян около Кокосовых островов английским легким крейсером «Сидней» ^[112].

Оставшиеся в живых офицеры и команда «Жемчуга» были подобраны шлюпками с союзных судов, стоявших на рейде.

Погибший крейсер «Жемчуг» строился в Санкт–Петербурге на Металлическом заводе. Спущен на воду в 1903 году. Он имел 3100 тонн водоизмещения и развивал до 24 узлов хода. Вооружение его состояло из: VIII—120 мм, IV – 47 мм и VI пулеметов.

Малакский пролив кончился. «Чесма» и «Варяг» вышли на простор Индийского океана.

Вдали справа появились синевато–лиловые силуэты Никобарских островов. Вершины их гор медленно скрываются за горизонтом, и вокруг обоих кораблей уже не видно ничего, кроме голубого неба и темно–синего моря.

В океане могучая зыбь при полном безветрии. Качка «Варяга» мягкая, и даже молодые матросы, совсем не знакомые с морем, быстро с нею осваиваются. Очень мучит всех только жара.

Наступает 22–е июля по старому стилю, день памяти Святой Равноапостольной Марии Магдалины и Тезоименитства Августейшего Шефа Гвардейского Экипажа, Вдовствующей Государыни Императрицы Марии Феодоровны. По этому случаю на крейсере в этот день жизнь идет по праздничному расписанию. Так как качка не прекращается, то утром служится Обедница, а не Божественная Литургия, как бывает на якоре. После богослужения совершается молебен о здравии Августейшей Именинницы. Затем командир провозглашает «ура» за Ее здравие, и это «ура», подхваченное 500–ми человек команды «Варяга», переносит нас мысленно в милую Россию, где в этот же день в окопах на фронте наши собратья Кавалергарды и Лейб–гвардии Кирасирский Ея Величества полк таким же могучим «ура» празднуют день Тезоименитства нашего общего с ними Шефа.

После отдыха команды с вахты дается дудка: «команде песни петь и веселиться». После чего, до ужина, на баке раздаются веселые русские песни, гром бубнов, звон треугольников, свист, гиканье. Лихие плясуны откалывают камаринского и трепака. Команда «шерочка с машерочкой» танцуют польку «Олечку», идут игры в «плитки», «бег в мешках» и т. д. Смотря на это зрелище, кажется, что мы вовсе не в открытом океане, не в тропиках, а где‑то в России. Удивителен контраст между шумом и гомоном на баке «Варяга» и ласковым рокотом иссине–черных валов могучего океана. Он точно шутя раскачивает крейсер на своей могучей груди. Чего, чего только не видел этот океан за многие века своего существования. Какую борьбу с могучими стихиями, какие страдания не испытывали на его поверхности многочисленные мореплаватели? На своих волнах он качал и утлые корабли арабов, и жалкие суденышки малайцев. По нему же пробирались в диковинные страны, движимые жаждой наживы и любопытством, португальцы адмирала Диего Лопез де Секвейра в XVI столетье. Тут же шли на Восток голландцы, англичане, французы. Здесь вопреки, казалось бы, очевидной невозможности, перед лицом изумленного мира, совершила свой крестный путь к Цусиме в 1905 году 2–я Тихоокеанская эскадра под флагом генерал–адъютанта вице–адмирала З. П. Рожественского.

Много видел на своем веку седой, суровый Индийский океан… но в этот день 22– июля 1916 года ему, должно быть, не хотелось обижать такую маленькую скорлупку, как наш «Варяг». Рокотание океана становилось все ласковее, все нежнее; зыбь все отложе, и к вечеру того же дня стало совсем тихо – мы идем точно по озеру.

Наступил вечер. Роскошный вечер, который можно видеть только в открытом морс в тропиках. Ярким заревом горел закат. Со жгучим любопытством каждый из нас старался увидеть «зеленый луч», который, говорят, можно видеть в тропиках в момент заката. Яркие краски – смесь золота, пурпура, бронзы и синего сапфира—постепенно сменились серебряными тонами ночной картины океана, освещенного лучами луны. За кормою, точно широкая дорога, уходила до самого горизонта полоса взбитой нашими винтами пены. Тихая поверхность океана серебрилась, отражая лунные лучи, и казалось, будто между небом и морем дрожат и играют живые блестящие нити, движимые чьими‑то невидимыми руками.

Невольно, всем существом ощущалась эта реальная живая красота Божьего мира во всем его свободном, не испорченном человеком, величии.

Все успокоилось на корабле – командир и офицеры в ожидании ужина расположились на юте, любуясь дивной картиной океана.

Кто развалился на шезлонге, кто сидит в глубоком соломенном кресле, купленном еще в Гонконге, кто ходит мерно по палубе, подходя иногда к кадке, где дымится «офицерский фитиль», и закуривает папиросу.

Хотя корабль на ходу, но все свободные от службы офицеры сегодня за ужином вместе с командиром справляют день тезоименитства Августейшего Шефа своего экипажа. Проворные вестовые наладили на юте столы, накрыли их скатертями, расставили приборы и закуску. Знакомый нам Трофимыч успел пошептаться с заведующим кают– компанией о том, к какому часу потребуются песенники и балалаечники.

Наконец, старший офицер заявил, что просить командира и офицеров к «вину и ужинать». Батюшка благословил стол. После закуски с обычной лихостью вышли на ют песенники и балалаечники, и здесь, вдали от России, они своими песнями перенесли нас домой, напомнив всю красоту, все величие нашей милой России.

Ужин кончается. Командир подымает чару за здравие Августейшего Шефа Гвардейского экипажа. Громкое «ура» всех офицеров заглушает марш Гвардейского Экипажа, который играют наши балалаечники.

Поданы ликеры и кофе. Последние минуты ужина Пора расходиться, а кругом такая волшебная картина, что иногда кажется, что давно спишь и что все это просто сон.

«Ну, песенники, расходную». «Есть, ваше высокоблагородие». Вперед выступает наш маг и волшебник – Дышкант.

Обведя, как бы с презрением, глазами своих песенников, он подымает обе руки и, бросив их вниз, срывает веселый напев:

Летели кукушки

Через три избушки…

Хор заливисто, с присвистом подхватывает дальнейшие слова:

Ой, милая моя,

Кучерявая моя.

Браво, браво Катерина,

Браво душечка моя,

Черноброва, черноглаза,

Раскудрява голова.

Самовар, самовар, золотые чашки,

Приходи ко мне гулять в шелковой рубашке.

А кругом безбрежный океан; потоки серебристого света тысячами блесток играют на тихой, как масло, поверхности

воды. Непередаваемо красивы в такие минуты и в такой обстановке наши русские песни.

Красивый тенор Дышканта опять выделяется после свиста и звона хоровой песни:

Как оне летели,

Люди все глядели…

Опять удар бубна, и снова хор рассыпается удалою песнею:

Ой, милая моя,

Кучерявая моя и т. д….

Командир и офицеры задумались… заслушались. Кажется им, что сейчас они дома в России, что кончилась война, что Русь–Матушка, усилиями и страданиями лучших своих сынов, вышла на простор мировых океанов, сорвала с себя душащую ее перемычку из Босфора и Дарданелл. Кажется, что вернулись войска наши победоносными, что братья наши славяне – южные и западные – свободны от векового гнета германской культуры. Кажется, что никогда за всю историю роль России не была так прекрасна, что благая цель будущей свободной славянской культуры так близка к нам. Еще немного страданий и усилий, и все будет хорошо. Так казалось, так жгуче хотелось, чтобы это было скорей. Но не того хотелось врагам России, они знали ее слабые стороны; знали наивность и малокультурность ее народа, и они в душу народную пустили яд отравы и заразили ее. Тогда же, на «Варяге», смотря на веселые лица, на горящие глаза наших песенников, разве могли мы думать, что наши мечты останутся мечтами, мы верили, мы почти знали, что победа близка и блестяща. Мы отсчитывали каждую милю, которая приближала нас к театру военных действий.

А звонкий тенор Дышканта, как бы подбодряя нас в наших мечтах, заливался:

Люди все глядели,

Где кукушки сели…

Свист, гомон и лихой хор снова гремит:

Ой, милая моя,

Кучерявая моя и тд,…

Кончен куплет. Песенники замолкли. Пора расходиться спать…

«Спасибо, орлы песенники», —раздается голос командира. «Рады стараться, ваше высокородие». «По десять чарок и спать» ^[113]. «Покорно благодарим, ваше высокородие». «Песенники направо; шагоом м–арш», – рычит Трофимыч.

Попав под левую ногу, наш виртуоз Дышкант вновь залился своим грудным тенором:

Как у нас на крейсере

Службица хорошая.

И по всему кораблю прокатывается та же лихая песня:

Ой, милая моя,

Кучерявая моя и тд.

Уже со шкафута слышен удаляющийся голос:

Службица хорошая,

Командир удалый.

Ой, милая моя, и тд.

Совсем замирает вдали:

Командир удалый,

Офицеры бравые.

Ой, милая моя,

Кучерявая моя и тд.

И совсем заглушению, откуда‑то с бака, ветерок доносит еще:

Офицеры бравые,

Боцманы лихие.

Ой, милая моя, и тд.

«Удивительно музыкален наш хор», – говорит командир.

Много пришлось мне бывать с тех пор среди иностранцев, много пришлось слышать песен у других народов, но такой широты, такой музыкальности, такой задушевной красоты песен, как у нашего народа, я нигде не слыхал. Великий писатель Русской земли И. С. Тургенев, любуясь красотами русского языка, сказал, что такой язык может быть дан только великому народу. Так хочется верить, что в наше безвременье русская песня, ныне облетевшая весь мир, является для нас залогом того, что народ, создавший ее, не может, не смеет погибнуть. Он еще должен сказать свое слово, должен выявить свою культуру.

Переносясь воспоминанием на «Варяг», я вижу группу моих соплавателей и друзей, расходящихся после этого ужина на отдых. Завтра рано вставать. Опять пойдут учения и занятия. Мы торопимся, чтобы подготовить нашу команду и себя к приходу в Средиземное море, где мы уже можем ожидать нападений подводных лодок и, может быть, операций наших судов у Дарданелл совместно с союзниками.

Придя туда, надо быть в боевом отношении вполне обученными и готовыми ко всему.

Большинство из нас, на переходах в тропиках, не могли спать в каютах, где было слишком душно. Обычно мы укладывались прямо на палубу на юте и утром вставали вместе с командой.

Так было и после этого ужина. Офицеры на раскинутых матрасах спали на юте. На шкафутах, на бакс – всюду, где было свободное место, лежали на палубе или были подвешены к бимсам койки команды, из которых доносился храп здоровых, бодрых людей. «Варяг», постукивая машинами, упорно буравил винтами море, идя, точно пришитый, в кильватер «Чесмы». Завтра утром вставать надо рано, опять начнутся занятия и учения.

Остальные дни перехода были использованы мною для обучения «прислуги подачи». Так как наши 6–дюймовые пушки могли делать 4 выстрела в минуту, то требовалось, чтобы подача давала не менее 5 снарядов и патронов к каждой пушке в минуту. Между тем средства подачи у нас были очень устарелые. Старые, так называемые 10–пудовые беседки, с разбитыми от ветхости электромоторами, с трудом могли выполнять то, что требовалось; люди тоже были еще необучены.

Однако постепенно эта часть наладилась и подача стала удовлетворительной.

Длинный переход до Коломбо начал надоедать всем. Обычно в наших книгах, описывающих морское плаванье, включается фраза: «Земля, земля, – закричали матросы, – и побежали по вантам». Кто и когда пустил эту фразу, комичную для морского уха, я не знаю. На самом же деле подход к берегам происходит гораздо менее заметно для всей команды, чем может подумать читатель, не бывавший никогда в море.

Так и в этот переход наш старший штурман задолго предупредил вахтенного начал, когда и в каком направлении должен открыться берег. Зоркий сигнальщик, в свое время и раньше всех, заметил, что «над горизонтом будто гора показывает».

Через некоторое время в кают–компанию, это было за завтраком, влетел вахтенный унтер–офицер и доложил старшему офицеру: «Ваше высокоблагородие. Прямо по носу открылась земля».

«Ура!» – раздалось на мичманском конце, и вслед за тем молодежь запела веселенький куплет, напоминающий нам всем Троицкий театр в С.–Петербурге:

Дует на море муссон.

Да, муссон, да, муссон,

Попадает на Цейлон,

На Цейлон. Да!.

Кто из нас тогда не слыхал эту песенку из пародии–шутки «Иванов Павел»?

После завтрака я вышел на верхнюю палубу.

Над горизонтом уже ясно виднелись горы острова Цейлон.

26 июля 1916 года «Чесма» и «Варяг» вошли в порт Коломбо.

Десант на остров Цейлон

Остров Цейлон на нашем пути был самым интересным местом Сколько таинственного можно встретить там! Какие захватывающие мистические книги прочли мы за это время об Индии, кусочком которой является этот остров!

Находясь вблизи южной оконечности Индии, Цейлон страдал гораздо менее, чем северные части Индии, от нашествия разных народов, и в то же время он был с ними в общении. Маленькие островки точно соединяют его с материком. Цепь этих островов называется «Адамов мост».

В глубине острова высоко подымается гора «Адамов пик».

Природа Цейлона очень богата: пальмы, бамбуки, лианы, яркие цветы. Красочность природы невольно тянет в темные чащи тропического леса, но там таятся кобры и дикие звери. Англичане нам советовали ни в коем случае в одиночку не удаляться вглубь острова, а если бы нам захотелось съездить в экскурсию, то непременно организовать ее сообща и через английские власти.

В справедливости этих советов мы убедились очень скоро. Как ни заманчиво смотреть на тропические леса, стоя на рейде или из окна вагона, в действительности оказывается, как только туда попадаешь и надо идти пешком, то для непривычных людей, какими были мы, даже маленькая прогулка в лесу непосильна. Надо и одежду выбрать соответствующую, и знать, какие опасности таятся в чаще (змеи, пауки, колючие растения). По словам англичан, внутри острова имеются совершенно нетронутые первобытные места, где, кроме трудностей, встречаемых в обычном лесу, имеются еще и дикие животные, как буйвол и тигр, борьба с которыми в одиночку и даже маленькой партией не под силу.

Адмирал решил дать нам отдых в Коломбо перед большим переходом в западную часть Индийского океана.

Это время каждый из нас старался распределить так, чтобы повидать возможно больше и возможно полнее ознакомиться с волшебным островом.

Часть из нас наметила поездку с англичанами на охоту на крокодилов, часть, в том числе и я, на осмотр памятников в Кенди, окружающие его леса и знаменитый ботанический парк «Парадения», где, по преданию туземцев, был рай.

Первые дни каждый из нас с увлечением читал все, что только можно было достать в городе или что было у нас в судовой библиотеке, об Индии, о Цейлоне, об йогах, о буддизме, об арийцах. В кают–компании, где за время нашего долгого плаванья все больше было разговоров о плаванье, о недостатках той или другой части нашего корабля, о стрельбе, о мореходной астрономии и во всех углах в свободное время можно было видеть офицеров, читающих разнообразные книги. Этот с увлечением углубился в какой‑то огромный том на английском языке, с массой рисунков – оказывается, описание животного царства Индии и Цейлона и ряд интересных эпизодов из местной охотничьей жизни. Другой буквально глотает страницы зеленой книжки «Тертиум Органум» Успенского, трактующей о возможностях проникнуть в пространства высших измерений. Следующий читает книгу Блаватской «В горах и дебрях Индостана». Тот «Мистическую Трилогию» Лодыженского («Сверхсознание», «Свет Незримый», «Мистика злой силы»). Всюду на столах валяются книжки Йога Рамачкарака: «Жнани Йога», «Хатха Йога» и т. д. на которые неодобрительно посматривает наш батюшка иеромонах отец Антоний. Батюшка уже бывал на Цейлоне и теперь сидит, углубившись в книжку Джека Лондона– «Белый клык», которую он читает по–английски. Батюшка прекрасно владеет английским языком и еще четырьмя, как он говорит, «птичьими» языками (алеутским, индийских племен и т. д.).

Отец Антоний был миссионером на Аляске, где имеется около 100 000 православных туземцев.

На Аляске он познакомился и подружился с Джэком Лондоном, с которым даже ездил вместе на собаках и по тем самым местам, которые так талантливо описаны в других рассказах этого писателя.

Видя увлечение офицеров мистикой: йогизмом, факирами, путями «неведомого» и т. д. батюшка посмеивался и, поглаживая свою седеющую бороду, иногда говорил кому‑нибудь: «Эх, молодежь, молодежь… как вы зачитываетесь всей этой литературой, а почему?» Да лишь потому, что ею увлекаются заграницей, а между тем этот поток печатных трудов по оккультным знаниям воистину один из признаков грядущего пришествия во славе Господа Бога нашего… «ибо восстанут лжехриста и лжепророки»… ведь я убежден, что никто из вас не только не читал, но даже и не слыхал о существовании, например, «Добротолюбия», где многое из того, что вы с таким увлечением читаете у Йога Рамачкарака, изложено гораздо полнее, гораздо глубже, а главное, с великим духовным озарением такими светочами и столпами веры Христовой, такими подвижниками, как преподобный Максим Исповедник, Симеон Новый Богослов, Ефрем Сирин, Авва Дорофей, Антоний Великий, Иоанн Лесгвеничник и многие другие».

Почти все мы действительно не только не читали, но многие из нас даже и не знали о существовании «Добротолюбия».

При съездах на берег мы осматривали магазины с драгоценными камнями, нитками жемчугов, аквамаринами и т. д. Но все это было очень дорого. Базары города были завалены тропическими фруктами, но бананы, рангустаны, мангусганы уже так приелись при этой жаре, за время нашего плавания в тропиках, что теперь мы покупали лишь ананасы, да иногда кокосовые орехи. Вечера очень приятно было проводить в чопорном английском отеле на берегу моря. Там всегда было прохладно, ибо вентиляция помещений была прекрасная; там было изобилие льда и прохладительных напитков. Море шумом своим наполняло этот отель, а это так удивительно успокаивало нервы.

На «Варяг», как водится, приехал местный факир индус Офицеры и команда крейсера уселись вокруг него. Он расстелил коврик и начал показывать свои чудеса. В общем, они были для нас, офицеров, уже знакомы по многочисленным описаниям, но команда следила за факиром с чувством жгучего любопытства. Очень интересен был его опыт заклинания змей.

Открыв маленькую круглую плетеную корзиночку, он начал наигрывать на раскрашенной пестрыми красками дудочке из тыквы. Странный, неприятный и в то же время чарующий мотив. Из корзиночки показалась голова большой кобры (очковая змея), которая с горящими зеленым светом злыми глазами повернулась в сторону играющего смуглого факира; через минуту змея, покачиваясь в такт, вылезла вся из корзины и покорно поползла к ногам кудесника; останавливаясь, она подымалась на хвосте и раскачивалась, точно танцуя какой‑то странный танец.

Был момент, когда кобра поползла не к факиру, а в толпу сидящей на палубе команды. Факир спокойно взял ее за шею и спрятал в корзину. Казалось, что дудочка и горящий взгляд его, обращенный к змее, были скорее декорацией к этому сеансу. Сама же змея, по–видимому, была обезврежена тем, что ядовитые зубы ее были вырваны.

Так, по крайней мере, показалось нам А факир все продолжал играть на своей дудочке заунывную мелодию чарующей песни. В другой корзиночке послышалось шипение, крышка ее приподнялась и оттуда показалась маленькая кобра Глаза ее горели страшной злобой и светились, точно два крохотных изумруда Факир спокойно продолжал играть, смотря на змею фиксирующим тяжелым взглядом своих черных глаз. Кобра, точно под гнетом какой‑то силы, медленно выползла из корзинки и поползла к нему. Но вот она остановилась, поднялась на хвосте, качнулась и, как бы приняв какое‑то решение, резко повернулась и поползла прямо в толпу матросов, сидящих вокруг. Я увидел, что лицо факира стало серым, настолько он побледнел, продолжая упорно смотреть своими огненными глазами на ползущую змею. На лбу его появились крупные капли пота, звуки дудочки участились; не дойдя, может быть, пол–аршина до группы матросов, кобра остановилась, медленно повернула голову в сторону факира. Глаза ее опять зажглись злобою; парашютик на шее раздулся и на нем ясно выступила фигура, похожая на темные очки. Она медленно поднялась, опираясь на хвост. По губам факира пробежала торжествующая улыбка. Звуки дудочки стали медленнее, певучее. Кобра начала раскачиваться, не спуская своего взора с дудочки, и затем, опустившись опять на палубу, поползла к ногам своего укротителя. Дав ей еще немного потанцевать, факир схватил ее за шею и бросил в корзину. В этом случае было несомненно, что эта маленькая змея действительно опасна и что укротитель в момент, когда она поползла в сторону матросов, серьезно перепугался.

Когда факир уехал на берег, мы объяснили команде, что такое гипнотизм; наш доктор рассказал желающим, в достаточно понятном для матросов изложении, научные основы гипнотизма и магнетизма.

Однако не все матросы верили, что эти опыты факира вполне естественны и легко объясняются наукой: многим казалось, что «без черта» тут не обойтись.

Забавляли нас в Коломбо еще так называемые «аламерщики». Эти туземцы плавали в воде, как рыбы, и толпясь около кораблей на своих утлых лодчонках, имея только повязку вокруг бедер, наполняли воздух криками: «ала мер, ала мер». От этих исковерканных французских слов они были названы нашими матросами– «аламерщиками». Достаточно было кому‑нибудь бросить за борт маленькую монетку, как такой «аламерщик» кидался в воду, нырял и затем выплывал, держа монету в зубах. Однажды кто‑то произвел такой опыт: он бросил с правого борта серебряную рупию, «аламерщик», получив с палубы знак, что монета брошена, и будучи со своей лодкой на левом борту, нырнул под крейсер и выплыл с правого борта, держа рупию в зубах.

Много интересного пришлось увидеть при осмотре местного зоологического и этнографического музея. Хоть и кратко, но это дало нам картину местной природы, горных пород и истории этого острова.

На Цейлоне, кроме темнокожей, коренной индийско–цейлонской расы, живут сингалезы. Это племя пришло сюда, вероятно, с севера. Нас они поразили тем, что среди них, особенно среди женщин, очень многие напоминали наших цыган. Высшей кастой у сингалезов всегда была «гоиванса», или «хандуруво», что значит благороднорожденные. Касты брахманов у них не существовало.

Полагают, что сингалезы вышли из той же арийско–индийской группы народов, которая населяла в древности Индию, но что они оторвались от нее в то время, когда каста брахманов еще не захватила в свои руки господства.

В древнейшем из монастырей острова Цейлон Махавира, что значит «великий монастырь», в Анурадхапуре, сохранилась хроника «Махаванша», которая сообщает о введении на острове буддизма и об истории «великого рода» 174 царей. Имеются еще хроники, как Раджавали, Раджа Ратначали и др., в которых история Цейлона рассказывается в духе монастырских записей и несколько более кратко, чем в основной хронике «Махаванша».

Предания этих хроник говорят, что в стране Лала (Гуджерат) лев напал на караван, в котором находилась дочь царя Ванга и принцессы Калингов. Лев утащил принцессу в свою пещеру, и от их союза родился сын Сихабаху и дочь Сихасивали. Мать и дети убежали из‑под стражи льва. Старший сын Сихабаху получил имя Виджая, что значит победа, и был назначен помощником своего отца, который был царем в Лале. Однако он стал «врагом закона», и по требованию народа царь посадил его и 700 его помощников на корабль и приказал навсегда изгнать из пределов Лала. Царевич Виджая высадился в области Тамбапанни в стране Ланка (Цейлон). Так как его отец Сихабаху убил льва, который на языке пали называется сиха, а по–санскритски синха, то потомки его получили наименование Сихала, т. е. сингалезы, а заселенный ими остров, нося в своем названии тот же корень, стал называться Цейлон.

Если мы в этой легенде обратим внимание на то, что слово «лев» было любимейшим словом у арийцев, что их вожди часто носили название «лев» и в то же время легко могли вступать в брак с туземными принцессами (принцесса Калингов), то в этой легенде мы можем найти несомненные обрывки исторических воспоминаний и имеем основание причислить сингалезов к семье арийских народов.

Из области легенд история Цейлона переходит в определенную форму примерно за 300 лет до P. X, из которой можно почти точно заключить, что буддизм был введен на Цейлоне около 250 года до P. X. при короле Тиссе. Величайшим владетелем Цейлона был царь Параккама Баху 1–й Великий (в 1164—1197 гг. после Р.Х.). После него государство сингалезов стало клониться к упадку. Цари Цейлона благодаря несчастьям, постигшим их царство, принуждены были все время переносить свою столицу в разные места, и священный зуб Буд ды, хранившийся всегда у них, тоже перевозился из одного храма в другой.

В 1505 году перед Цейлоном показались в первый раз европейские корабли. Это были португальцы. В 1515 году после P. X. туда пришел целый флот под флагом португальского адмирала Суареца. Столица острова Джафона была взята штурмом в 1560 году, и священный зуб Буд ды попал в руки португальца. Католический Архиепископ Гоа дон Гаспар истолок эту святыню сингалезов в ступе, испепелил ее в жаровне и пепел бросил в реку.

Однако среди сингалезов царило убеждение, что священный зуб Будды был подменен, что истинный зуб где‑то скрыт и действительно, как только обстоятельства улучшились, зуб Будды оказался в Кенди.

В 1602 году к Цейлону подошли два голландских корабля под командой мастера Иориса фон–Шпильбергена. Голландцы предложили сингалезам помочь им изгнать португальцев; скоро к двум соперницам присоединилась третья—Англия, которая в 1795 году послала на Цейлон флот под флагом адмирала Бланкерта Последний отобрал от укрепившихся уже там голландцев все основанные ими крепости, в том числе и Коломбо, Эта победа далась англичанам легко, ибо они подкупили голландского губернатора Цейлона—Иогана фон Ангельбека и 15 февраля 1796 года захватили Цейлон в свои руки.

Искусно ведя свою политику на острове, англичане добились того, что сингалезы, восставшие против своих царей, сами просили англичан им помочь. В 1815 году было взято Кенди, а в 1816 году собрание всех туземных вождей постановило просить англичан взять в свое управление все сингалезское царство. В 1895 году на Цейлон был назначен губернатор сэр Джозеф Уест Риджуей. С этого года англичане владеют островом без участия местных царей.