355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Борис Гриненко » Признание в любви » Текст книги (страница 2)
Признание в любви
  • Текст добавлен: 24 января 2022, 14:31

Текст книги "Признание в любви"


Автор книги: Борис Гриненко



сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 4 страниц)

Она помнила, какой он. Других таких нет. И не знала, что он может не вернуться. Память она сохранила в себе. Эта память осталась на все времена. В нашей крови его гены. Память их любви. Кому из нас они достались, тот становится настоящим мужчиной и продолжает дарить Луну. Подарок не отнять и не потерять. Вместе с Луной он дарит себя. Тогда Луна сияет светом любви, делая жизнь счастливой. Утверждают, что их генов становится меньше и меньше. В древности из-за любви даже случались войны. Неужели придёт время и не останется людей, которые для любимой готовы сделать невероятное? Какая скучная будет без них Земля.

Кофе оказался неожиданно вкусным, о чём и говорю, оставляя прапра… родительницу, полагая, что и мою, с непрошедшей любовью. Ира порылась в сумочке, достала автобусный билетик:

– Сегодня дали счастливый, даже цифры совпадают. Смешно, но я первый раз решила не выкидывать.

– Счастьем не бросаются, – поддерживаю я шутливую советскую примету, – во что у нас ещё верить?

Собрались уходить, когда отодвигал её стул, ненароком зацепил плате. Взгляды встречаются, хорошо, что мы понимаем друг друга без слов – оба смеёмся, потому что дальше у Ахматовой в стихотворении:

 
И моего коснулся платья.
Так не похожи на объятья
Прикосновенья этих рук.
 

Смех разрешил обнять Ирочку за плечи, может показаться странным, но делаю это тоже первый раз, благо, что есть предлог:

– Нельзя обмануть ожидание Анны, тогда ещё не Андреевны, тем, кто любит, она всегда помогает.

Провожаю домой. У подъезда неуклюже выговариваю:

– Не слетать ли нам за подарком на юг? Там спокойнее, море ещё тёплое и Луна ближе, – шутка такая про Луну, географическая, от волнения не придумал лучше.

Замешательство. То ли от неожиданности вопроса, то ли от моего тона.

– Спасибо.

Успел обрадоваться. А она продолжает.

– Я подумаю.

Объяснений ответа два, оба правильные. Не удобно отказать сразу и ещё более неудобно сразу же согласиться (могу заподозрить в лёгком поведении).

Прохожу через несколько дней мимо институтского буфета, народ отобедал, сидит Ира одна, задумчиво что-то доедает. Беру стакан компота, подсаживаюсь. Смотрит вопросительно на мой одинокий стакан.

– Взял, чтобы подсластить ответ, – последнее время именно в компоте тут переусердствуют с сахаром.

Переводит взгляд на меня.

– Хорошо.

Пожимаю плечами, благо есть чем пожать.

– Что хорошо? Что летим или что не зря взял компот?

– Можно было не брать.

Второй раз провожаю домой. В квартиру не захожу – неудобно, да и не приглашает. Жила вдвоём с мамой. Внезапно налетел сильный ливень с громом. Спрятались в подъезд, как школьники. Стоим у окна, говорю, что мне нужно идти (сейчас, конечно, не помню куда и зачем) и поездку, если согласна, придётся отложить, не знаю на сколько – проблемы на работе. Ира смотрит мне в глаза, я ей на руки. Ладони на подоконнике, пальцы подрагивают. Она не замечает. Свои дела сразу исчезают. Не понимаю, что случилось. Молчим. Ливень ушёл неожиданно быстро. Ира сдавленно говорит: «Чем сильнее ливень, тем быстрее проходит – ты тоже… иди». В глазах что-то невообразимое. О чём думает? Встать на колено и признаться в любви – не умею и боюсь. Вдруг засмеётся. Спросить – тем более не могу. Не до конца понял себя? Ира красивая и молодая! А я? Есть только одна надежда, вот и зацепился за Луну. Откажется от подарка – будет хоть не очень стыдно, в моём-то возрасте.

Что могло так поразить её приятеля Юру и засесть в памяти на двадцать пять лет? Случайная встреча в метро. Поднимались они вместе наверх, и Ира открыла, что встречается с мужчиной намного старше: «Это так здорово, так интересно! Не представляю, как бы я теперь могла общаться со своими ровесниками». «Выложила удивление и побежала с эскалатора навстречу к ожидавшему её мужчине», – записал он в своих воспоминаниях.

Ире хризантемы нравились. Думаю, что возникли они благодаря месту нашего, назову его просто, – сближения. Душа трепетала, просилась в полёт, моя душа. И в прямом, и в переносном смысле. Душа знает, что ей нужно, если она потянулась к кому-то, то сопротивляться бесполезно. Только хуже будет.

Удалось быстро вырваться из обстоятельств, и первый раз мы действительно вместе. Летим за подарком. Примет ли? Сидим рядом, сидели рядом и раньше, но не вместе, а только как зрители в театре, это не в счёт. В результате мой курс, надеюсь теперь, что наш, на юг, в Геленджик. Чистое небо. И у меня внутри чисто и светло. Томительное ожидание праздника.

В самолёте, при взлёте, она взяла меня за руку. Я было обрадовался, но выяснилось, что она просто боится летать. Когда узнал почему, всё равно радости не убавилось. Не легко прогнать улыбку – рядом любимая, и я позволяю себе думать, что взаимно. «Со мной, – говорю, – можешь не бояться, я заговорённый». – «Это как?» – «Прилетим, расскажу».

Осень не поздняя, но отдыхающих практически нет. В гостинице, у самой воды, нашлись свободные номера. На подоконник я поставил букет хризантем: накануне, на работе, видел у Иры на столе сборник японской поэзии. Стоим, чуть касаясь друг друга плечами, смотрим в окно на море. К нам бегут волны, у берега поднимаются и с шумом набрасываются на него, спешат смыть оставленную «пену дней». Как много там накопилось ненужных, на самом деле, никому встреч – за один раз не убрать. Стараются унести всё в глубину прошедших лет. Не задумывался, сколько там было… незначимого.

– Волны всегда торопятся, потому что одиноки, – говорит Ира, – одиночество в толпе.

– И всегда опаздывают: когда одна приходит на берег – другой уже нет.

Она понимает, что я имею в виду нас, глаза смеются. Обнимаю и шепчу на ушко нашу тайну: «Мы всегда будем вместе» – надеясь, что она скоро раскроется.

Ночь оказалась короткой, точнее, её не было, в обычном понимании. Я медленно погрузился в нежность рук, нежность губ… и там остался. Рассвет подарил удивительное спокойствие, будто раньше его никогда не хватало, а я ждал и ждал. Не утра – спокойствия. Всё, что подспудно хотел, пришло само. Почему такое ощущение? Да потому что её глаза светятся праздником, и, на самом деле, – в жизни ничего другого больше не нужно.

Рядом с гостиницей расположилось аккуратное кафе. Посетителей нет, на стойке лежит «Инспектор Морс» Декстера. «Увлекаетесь детективами?» – «В жизни не хватает». Берём кофе. Ира без него не обходится. Вот ведь, даже кофе сейчас самый вкусный и крепкий. С этого времени так и будет, когда мы вместе. Она наслаждается, надеюсь, что не только кофе. «Кофе, кофе», – разубеждает меня за спиной тенор бармена. Типун тебе на язык. Кому он доказывает? Оглядываюсь – по телефону. Слава Богу, – я ведь помянул имя Господа не всуе. Любовь – его начало.

Берём кофе ещё раз. Для бодрости. Ира напоминает про заговорённого – рассказываю. Довольно часто летал в командировки. Рейс Москва – Минск, Ту-124, были такие небольшие реактивные самолёты. Лето, все места заняты. Набираем высоту, маленькие облачка внизу, под ними лес, разноцветные поля, посёлки, речка – красота. Сижу у иллюминатора, состояние покоя: ничего не делаю – в командировке, а отдыхаю. Почему-то первый раз представил, что мы летим к Богу посмотреть: красивее у него или нет. Хорошо, что не сказал вслух.

– Почему? – Сейчас узнаешь.

Только я подумал, как сразу стал чихать один мотор, а их всего два. Переглянулись, но вроде ничего, продолжает работать нормально. Самолёт, тем не менее, разворачивается. Опять переглянулись – возвращаемся. Двигатель снова почихал, почихал и заглох, пилот пытается выровнять другим двигателем – удаётся, летим с креном, но прямо. И недолго.

Чихнул два раза и заглох второй. Смолкло всё, в том числе разговоры. За бортом и в салоне тишина. Успеваю подумать, не к месту, что абсолютная тишина действительно существует. В кино в таких случаях показывают панику: кричат, бегают. На самом деле, не так – осторожный шёпот, слышат только ближайшие соседи: «Падаем». Голос у всех сразу стал одинаковым – безнадёжным. Шёпот передаётся эстафетой от первого ряда к последнему, возвращается волной обратно. И затихает. Смотрю в иллюминатор, облачка пока ниже нас, потом рядом с нами, и тут же быстро-быстро побежали вверх. А мы вниз. Страха нет. Состояние не ужаса – обиды. Внутри сжалось от безысходности: ну почему именно я и именно сейчас? Почему? За что? Ответа не жду, Господа больше не поминаю, продолжаем падать стремительнее.

Паники никакой – тихое, тупое отчаяние. Соседка схватила меня за руку и сжала. Таких глаз в жизни не видел. И в кино. Почему-то иллюминатор притягивает словно магнит. Не отрываясь, смотрю вниз. Сейчас получается, что уже вперёд. Машины на шоссе были как муравьи. Становятся больше и больше. Буду чувствовать боль или не успею? Раньше боли не боялся. По-прежнему тихо за бортом и в салоне. На соседей не смотрю, только в иллюминатор. В памяти промелькнули родители. Сколько не успел для них сделать. Что ж я так? Исправить теперь некому. Всё закрывает неотвратимо приближающаяся Земля. Стали видны сумки в руках у людей на обочине. Страха нет. Есть безысходность. Всё. Сейчас конец. Мысли ушли, не дожидаясь этого конца.

Слышу непонятный шум – стал фыркать двигатель с моей стороны, загудел, заработал. У меня внутри что-то зашевелилось. Надежда? В салоне тихо. Почти сразу, неустойчиво, с перебоями и чиханием заработал второй. Соседи переглядываются, молчат.

Раскачиваясь, будто пьяный, самолёт летит над Минским шоссе, машин полно в обе стороны. Голоса поувереннее, не шёпот «падаем», а погромче – «на шоссе садимся». И замолчали. В фильме «Приключения итальянцев в России» тоже «сажали» самолёт на это шоссе, только сейчас никто не радуется. Вот так, вразвалку, доковыляли до Внуково, плюхнулись на полосу, запрыгали вразнобой шасси и встали.

Подумал, что также должен чувствовать себя приговорённый к смерти. В повести «Записки приговорённого к смерти» Виктора Гюго герой испытывает страшные муки и всё время держится только надеждой, что отменят приговор. В назначенный день привели на эшафот, положили на плаху. Палач готов, толпа ждёт последнего мгновения, но он верит: вот-вот придут и скажут, что отменяется. У меня, да, кажется, и у других, надежды не было. Приговорили. Отменить некому. И ждать нечего. Кроме смерти.

Вдоль полосы стоит наготове ряд пожарных и санитарных машин. Набежали техники, раскрыли люки, стали ковыряться. Пассажиры сидят с отрешёнными лицами, никто не говорит «повезло». Не обсуждают. Внутри пустота. Как автомат, делаешь, что скажут. Командир корабля объявляет: «Кто желает сдать билет, для вас открыта специальная касса, кто решил лететь дальше, через два часа будет другой самолёт» – речь торопливая, не как прежде, и голос не сразу узнаешь. Он подчеркнул сильным ударением спасительные слова «другой самолёт».

С верой в теорию вероятностей (не в Бога), лечу дальше. Очередь на посадку, показываю соседке, с которой сидели, синяк на руке.

– Я что, синяков не видела?

– Ваш. Помните в самолёте сжали?

– У меня сил таких нет.

Новый самолёт, Ту-134, у него другое расположение двигателей – на хвосте. Оглядываюсь: многие, все или нет, не проверять же, летят опять, даже с детьми. Наш народ ничем не возьмёшь. А Ту-124 сняли с полётов. Не из-за нашего ли случая?

Бармен, наверное, внимательно слушал: «Я бы тоже полетел. Дважды не бывает». «Бывает», – Ира не соглашается с любителем детективов.

Рассказ сотрудника газеты «Гудок», её редакции могло позавидовать любое издательство мира (Ильф и Петров, Булгаков, Паустовский, Олеша…). Дело было в тридцатых годах, самолётов немного и летали нечасто. Сидят за столом, провожают одного на самолёт в Нижний Новгород, тогда это было ещё событие. Проводили, на следующий день, вечером, опять собрались, повод всегда находился. Появляется улетевший, слегка помятый.

– Что случилось?

– Упали.

– И что ты будешь делать?

– Как что? Завтра лечу, не могут же самолёты падать подряд.

– Езжай поездом, надёжнее будет.

Не послушался, утром улетел. Возвращается через два дня, не просто поцарапанный, а перевязанный.

– Что опять случилось?

– Снаряд в одну воронку – дважды.

С тех пор больше не летал. Никогда.

Чистенький рынок в цветах, выделяются своим обилием гигантские шары хризантем разных цветов и оттенков с чуть терпким запахом. С одной стороны, подаёт надежду, а с другой – горьковатый привкус разочарования, предупреждения. Понимай как хочешь. Так и люди бывают красивые со стороны, а познакомишься – горечь. В Греции хризантемы – символ скорби и печали. Понятно, когда люди уходят и цветы осыпаются, то остаётся боль. На востоке, наоборот, хризантемы – символ всего хорошего, но мы-то православные. Сейчас цветы стоят на подоконнике большущим букетом. Запах обалденный, смешанный с морским. Это пахнут не водоросли, а дали за горизонтом, они во все времена притягивали неизведанностью, манили и давали надежду, подобно хризантемам. Как часто она оборачивалась горькой стороной. Но что там на самом деле? Всё равно каждый хочет знать. А горизонт вот он, из окна виден. Теперь нашего окна, наш горизонт.

Незаметно прошёл и день. Мы были заняты друг другом. Вечером волны продолжают шуршать под окном, теперь уже приглашают с собой, как делает осторожный влюблённый, – шёпотом.

Ощущение полной беззаботности. Прошлое осталось где-то далеко-далеко, и нет его. Только мы вдвоём. Время остановилось. Смотрим друг на друга и улыбаемся. Со стороны не всегда видно – улыбка сидит внутри, ей уютно, и с тех пор она там. Удивительное блаженство. Вокруг всё чего-то ждёт и кажется, что вот-вот вместе с нами сделает общий вдох. У закатного солнца удивлённое лицо. Оно чувствует себя лишним и торопится отдать нам последнее тепло. Душа, как цветок, в нём нуждается. Когда души вместе – они раскрываются.

– Ты слышишь музыку?

– Что-то прекрасное.

– Она в душе.

 
Любить – заставить всё звучать,
Мелодией с душою слиться,
В ладони звуки нежно взять,
В волшебных нотах раствориться,
Богов священный дар принять
И возвратиться синей птицей.
 

Птица прилетела к нам. Любовался тем, что нравилось, и раньше. Но по-другому. Изменился сам, вместе со мной изменилось всё. Понимаешь вечные истины. Приходит любовь и дарит наслаждение простыми вещами. Мир стал красивым.

Осознаёшь, что такое счастье. В прикосновении и во взгляде, в слове и в молчании, в чистом небе и тёплом море, в чашечке кофе и в каждом цветке хризантемы – его так много, что, кажется, передаётся другим. Бармен приносит, мы не заказывали, в маленьких чашечках кофе покрепче: «За счёт заведения». Постоянные посетители кафе стали удивительно приветливы. Это не привычное дружеское отношение, а заново возникший, общий мир. В нём мы для них источник радости. Мир стал светлым. Не зря в имени Эйрена заключено магическое, высшая сила. Для нас – любовь.

Купаться ездим на мыс, там почище и людей поменьше. Никогда не замечал, что море может быть ласковым. Причина одна – мы вместе. Сегодня штормит, большая волна, даже слишком. Не купаются, и спасатели не допускают. Я, конечно, не утерпел, захотелось и тут похвастаться, сказал Ире: «Посиди» – вспомнил неандертальца, не сплюнуть ли через плечо? Выбрал волну поменьше, когда она стала отходить, бегом, прыжками, вместе с ней, в море. Поднырнул под следующую, потом ещё раз и ещё, немного отплыл. Пытаюсь с гребня помахать, но волна закручивается, нужно успеть опять нырнуть. Мелькнёт верхушка деревьев и пропадёт в буруне. Не поздно ли дошло, что не стоит булькаться и лучше вернуться. Подождал благоприятную волну, с ней удалось приблизиться к самому берегу, но не тут-то было. Она выросла до непозволительных размеров, пришлось улепётывать в глубину, не то закрутит и… привет. В смысле, «привет» могу уже и не сказать. Поторопился и во второй раз мои усилия были плачевнее. Не успел уйти, меня зацепило и протащило немного по дну. В таком море отвлекаться некогда. Единственное: успел увидеть, что на берегу вместе с Ирой за моими попытками выйти следят ещё двое. Повезло на четвёртый или пятый раз, не до счёта, получилось оседлать подходящую, во всех смыслах, волну, доехать до берега и самому выбраться. Двое оказались спасателями, у них наготове тонкий канат с поплавком …Не вязать, надеюсь, меня, а вытаскивать.

– С ума сошёл …Посадим, будешь знать.

– Вдвоём и в отдельный номер.

Оттаяли, засмеялись. Отговорился тем, что пригласил поужинать. У Иры глаза мокрые, молчит. Кому нужны дурацкие оправдания? Пришлось идти вечером в кафе. Привычка, конечно, неудобная – отвечать за данное слово. Расстались приятелями. Через день море угомонилось, покатали нас на катере, показали достопримечательности.

Первое наше утро обрадовало, а вот вечер, не вечер, конечно, а я, – разочаровал. Что случилось? Обещал подарить Луну и не выполнил первое же обещание, а хвастался, хвастался – неандерталец. Почему? Луны просто не было. Не догадался посмотреть в календарь! Объясняю, оправдываюсь, что вот мол, из-за меня задержались, кто-то опередил. Пусть ему будет удача. Мне придётся ждать следующую. Зато месяц легче довезти, он вырастет и будет у тебя своя Луна с самого рождения. Смешно, но неприятный осадок остался (у одного меня?)

Луна выросла, как и наше счастье, оно не убывает. Через несколько лет будем мы во Флоренции, в галерее Уффици у дорогих нам полотен касаться друг друга руками, почти не разговаривать, только иногда шёпотом, наравне со всеми посетителями. Когда любишь, то смотреть на что-то прекрасное одному уже невозможно. Рука сама ищет любимую, между нами будто пробегает ток, начинаешь видеть глубже – чувства объединяются. Если у вас не так – значит смотрите не с тем человеком. Боттичелли, «Рождение Венеры», Ира говорит: «Богиня родилась из морской пены – миф, но это реальность – любовь рождается из ничего, из пены дней, и не умирает. Красота в правде». В Ватикане ходили долго, но устали не ноги, а шея. Взгляд устремлён на потолок, на самом деле вверх, к вершине искусства. Сикстинская капелла, Микеланджело. «Ты сотворила из меня человека, – отыгрываюсь я, пытаясь ёрничать над своим „мифом“, – рождён Любовью из пены… но не морской, а пивной, с водкой».

Завтра улетаем. Нежданное – всегда ожидаемое закончилось? Нет – началось. Стоим у окна обнявшись. Волны нет – берег чистый, всё легло на свои места. Жизнь стала другой, словно в театре подняли занавес, и оказалось, что, на самом дел, мир прекрасен. Непонятно в нём только одно – как мы могли жить раньше? Не иначе, это Бог дал мне запоздалый дар, спасибо ему, – возможность сделать счастливым одного человека. И не забыл дать этого человека.

Возвратились мы в «пену дней». Нас видят вместе. Поклонников много, словно волны в штормовом море, накатываются, молодые, симпатичные. Спрашивают меня:

– За что тебя-то полюбила?

– Шекспира помните? – «Она меня за муки полюбила».

– Какие ещё муки?

– Которые я с ней испытаю.

– Она же такая красивая, молодая.

Намекают на мой возраст.

– Ребята, вы переврали, во-первых, она – умная, а всё остальное потом. Это нас и объединило, с вами именно на этой почве единства и не получилось.

У нас получилось. Люба, близкая Ирина подруга, рассказала, что именно она подтолкнула случай. В своё время у неё была проблема – боялась читать лекции в институте повышения квалификации по программированию. Ира сама читала и её уговаривала, убеждала, затащила послушать на свои, в итоге – согласилась. Она рассказала… о другом убеждении. Стоит Ира за дверью на лестнице-курилке, был такой уголок, дрожит. «Что случилось?» Отговаривалась, отговаривалась, открылась – Борис пригласил слетать к морю. Голова программиста рисует алгоритм: «Что – если – тогда». Душа зачёркивает: «Хочу, боюсь». Подруга убеждала битый час: «Ты свободная, что мешает проверить, попробовать. Если что не так, тогда и думать будешь».

После возвращения на Любин вопрос «как?» Ира без слов подняла вверх большой палец.

– Во всём?

– Во всём!

С этого времени можно выбирать страницы из нашей повести, внезапно подаренной судьбой. Почему-то мы оба уверены, что иначе и быть не могло. Пусть встреча задержалась, ничего с этим не поделаешь, но всё что было прежде, стало совсем неважным. История наша долгая или короткая, как считать. Для нас – короткая, потому что её можно описать одним словом – любовь. Никто, думаю, не будет спорить, что без любви и жизни настоящей нет.

Человек приходит на Землю, чтобы любить. В Эдеме живут двое и горизонт у него – влюблённость, влюблённость той, только что начавшейся любви. Горизонт, за который ушёл неандерталец. До этого горизонта, как теперь известно, не дойти. Мы идём, за ним открывается следующий, такой же горизонт любви, он не меняется. И так до конца, не горизонта – жизни. Потому что не замечаешь и не знаешь сколько времени шли, оно остановилось.

Если пройдёт любовь, останется привычка – исчезает и горизонт. Идти некуда и, главное, – не за чем. Время побежит. Не догонишь. Каждая женщина мечтает, чтобы ради неё совершались подвиги. Хотя бы… дарили Луну. Художественная литература держится на любви. Да и Библия, по сути, тоже книга о любви.

Настоящее счастье – когда даришь. В любви ты даришь себя. Подарок ждут, как ждут чуда. Хочется сказать каждому: «Посмотри на себя». Не в зеркало в ванной, когда бреешься, и не в зеркало в коридоре, когда прихорашиваешься. А в зеркало жизни. Посмотри внимательно, и не глазами – сердцем. Радует ли твой подарок того, с кем живёшь? Подарок парадоксальный. Чем больше ты отдаёшь, тем больше остаётся. Закон сохранения не действует на возвышенную материю – любовь. Это замечательно! Но не каждый замечает, а напрасно. Отдавая, становишься богаче. Если, конечно, есть что отдавать, без этого «что» у любимой нет жизни – ты для неё всё. Тебя нет – ничего нет. Любовь, как воздух, ты спешишь к любимой, чтобы она могла дышать. Когда она просыпается и тянет к тебе руки, она тянет их к своему счастью. Цветаева знает:

 
Жизнь: распахнутая радость
Поздороваться с утра
 
* * *

Радость – это прекрасно, но должно быть место, где утром можно поздороваться. Ира с мамой вдвоём жили в трёхкомнатной квартирке, но такой маленькой, что втроём не разойтись, есть на кухне нужно по очереди. Они поменяли на двухкомнатную побольше, но район похуже. На самом деле, неважно, где жить, главное – на что мы свою жизнь тратим. Что может принести разведённый мужчина в новую семью – любовь.

– По закону ты можешь забрать свою долю в прежней квартире – советуют приятели.

– «Не желай дома ближнего твоего», это по Библии … и по совести. Мы себе сможем купить, а там этой возможности теперь нет.

Ира готовила на кухне закуску, услышала:

– Борис знает, что я не поеду в такую квартиру.

– А если бы жена ушла? – допытываются приятели.

– Ей бы оставил. Кто виноват, что ушла?

На книжной ярмарке познакомились с симпатичной шведской парой, у них приличный русский язык. Ходим вместе, притомились, Ира предлагает фику (знаете, что такое «фика»? Я – нет, жду, шведы соглашаются (значит, что-то приятное). Как она умудряется запоминать всякие мелочи? На самом деле, никогда не угадаешь, что может неожиданно пригодиться. Идём, как оказалось, пить кофе, берём, обязательные для этого случая, булочки с корицей (она их, кстати, любит). Ира напоминает, что в Швеции с малознакомыми людьми начинают разговор с погоды тем более, что сегодня она пакостная. Шведы соглашаются:

– Когда у нас летом солнце, то с работы отпрашиваемся позагорать.

– Если чего-то много, то и наименований для этого должно быть много. В эскимосских языках пятьдесят названий снега. У нас для дождливой погоды можно бы придумать не меньше. Не говорим же мы про сегодняшнюю «хоть плачь», что небо и делает.

«Хотите посмотреть, как живут простые русские?» – предлагает Ира. Шведы обрадовались: «С удовольствием, ни разу не доводилось». Готовим приём – первые иностранцы у нас дома. Как накрыть стол? Ирина мама (сказать «тёща» – у меня язык не поворачивается, мне завидовали: «Даже тёща у тебя – просто клад, таких не встречали») говорит, что если хотим накормить исконно русским – то кислыми щами. «Шведы, вроде бы, нормальные люди, – соглашаюсь я, – могут и напиться, останутся ночевать, положим на пол (места-то больше нет), а утром с похмелья лучшего лекарства не бывает». Остановились в итоге на пельменях. Ира закупила мясо: говядину, свинину, баранину, кучу специй. В деревянном (обязательно) корытце всё тщательно нарубили, точнее, нарубил. Тесто, конечно, своё, разминали и раскатывали до тонкого листа, на просвет. Тогда и получается цимес. Закончили под утро довольные – наготовили пельменей дня на четыре.

Вечером шведы удивляются двум вещам: как скромно и тесно мы живём, и как много книг. Действительно, но дело в другом. Чтобы всё это прочесть нужно время, и главное не в том, что прочёл, а в том, что понял и, если принял, то ценности меняются. И книги подбираются не по цвету обивки и друзья – не те, кто любой ценой делает деньги.

Чтобы пошутить над фанатизмом шведов соблюдать правила, Ира прикрепила таблички: к окну, с цветами на подоконнике, – «только нюхать», на стеллажи – «можно читать». Посмеялись. Увидели они своё, детское: Лагерлёф с Нильсом и дикими гусями, Линдгрен с Малышом и Карлсоном, заулыбались. В нашей литературе нет таких ярких детских героев, разве что у Успенского. Ира говорит: «В этом одна из причин, почему Швеция первой в мире приняла закон, запрещающий физическое наказание детей». Нашли «Избранное» Харри Мартинсона, удивились и посмотрели на нас, как на старых знакомых: «Швеция помешана на уюте, но мы не ожидали, что у вас попадём к себе домой».

За столом их поразил зелёный лук. – Прямо с грядки? – Соседи дали. Были они умеренными диссидентами, перешли в алкоголики – наверстали. Запили… также тихо. В одной из двух комнат застелили паркет полиэтиленовой плёнкой, насыпали земли и посадили лук.

Стали шведы закусывать пельменями и застыли: «Никогда таких не пробовали!» – дайте рецепт. К полуночи пельменей след простыл. Последний тост: «За дружбу» – наши люди.

Через неделю они устроили у нас шведский стол, но не стоя. Привезли из Стокгольма даже хлеб. Впервые увидели мы зелень в горшочках, а была зима. Больше десятка банок селёдки различных способов приготовления – национальное блюдо. На одной читают: сюрстрёмминг. Ира обрадовалась: «Давно хотела попробовать». Заставила всех одеться, выйти на улицу и открыть там. Не зря… запах, скорее вонь, из квартиры бы не выветрилось, но, пообвыкнув, можно есть. У нас сказали бы – протухшая селёдка. Шведский Абсолют это быстро сгладил, «за дружбу» – теперь первый тост. Узнав о моём не первом браке, одобрили: «Бергман много раз женат». Оказалось, что они тоже смотрели Стриндберга в «Театре на Литейном», вспомнили о Бернадоте, когда вместе воевали против Наполеона. «Ваш Нобель устроил динамитом революцию во взрывном деле, – смеётся Ирина, – а наш посол Коллонтай личным примером взорвала отношения между полами. Революция освобождает всех и от всего».

Первое января, наш первый новый год. Ближе к вечеру, привычно тёмное окно наконец-то стало светлым – пошёл снег, повалил. Одел деревья, оштукатурил соседний дом, требовавший ремонта. Дождался. Я ждал дольше. Убеждён, что «ремонт» у меня – у нас, конечно, – закончен и вышло на зависть. Вокруг всё сделалось белым. Рассеялся свет фонарей в поисках тёмного – нечего не нашёл. На вопросительный Ирин взгляд, я, после секундного замешательства, согласно киваю. Пока соображал, что накинуть на себя, она уже оделась. Первый раз опередила. Приятный повод, чтобы обнять и посмеяться.

Ветра нет. Медленно-медленно опускаются большие, пушистые хлопья. Сказка! В окне женщина кому-то машет, появляется рядом силуэт и исчезает. Она остаётся. Смотрит на снег и на нас. Из других окон тоже выглядывают, хотят посмотреть на сказку, мы – в неё войти.

Ира подставляет руки, снежинки собираются на ладонях. Присоединяю свои, сердце замирает. На ладонях снег, а рукам тепло – мы в нашей сказке. Снег пошёл гуще, закрыл сначала соседний дом, потом женщину в окне. Исчезло всё, остались только Ирины глаза и в них любовь.

– Снежинки – мгновения, отпущенные сверху. Чем мы их наполним?

– Счастьем.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю