Текст книги "Усобники"

Автор книги: Борис Тумасов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Глава 5

Берендеево погружалось в ночь, когда Дмитрий подъехал к княжеским хоромам. Его не ждали, да и он никого не хотел видеть.

Теперь, когда Дмитрий не был великим князем, он надеялся побыть наедине со своими мыслями, не посвящать в них даже сына Ивана.

Из пристройки выбежала ключница Марфа, всплеснула ладошками:

– Батюшка Дмитрий Александрович, почто не упредил? Сейчас велю огня вздуть.

– Не хлопочи, Марфа. Есть не буду, а свечу в горнице пусть зажгут. Да князя Ивана не беспокой.

– Князь Иван в хоромах переяславских.

– Вот и ладно. Не вели за ним слать, завтра сам прознает.

На конюшне гридни рассёдлывали коней, звенела сбруя, а Дмитрий поднялся на крыльцо хором, приостановился, осмотрелся. Серели в сумерках хозяйственные постройки, бревенчатые поварня и конюшня, клети и голубятня, поднявшийся в небо колодезный журавль с бадейкой.

Князь долго не решался войти в хоромы. Знал, не выскочит навстречу княгиня Апраксия, не припадёт к груди и не скажет: «Сокол мой ясный…»

Прикрыл веки, захлестнули воспоминания. Будто наяву жену увидел… А когда открыл глаза, всё вокруг уже было во мраке. Толкнул дверь в просторные сени, она скрипнула. Ключница уже подняла хоромную девку, та зажгла свечу, приняла от князя круглую, опоясанную дорогим мехом бархатную шапку. Дмитрий прошёл в горницу, молча сел на лавку у стены. Явился отрок, помог разоблачиться, и пока дворовые девки готовили князю баню, он взял из поставца свечу и медленно прошёлся по хоромам.

Огонёк выхватывал из темноты знакомые предметы: кованые сундуки, инкрустированные столики, развешанное на колышках оружие, всякую броню на лавках, полки с утварью и высокую печь в изразцах.

Бревенчатые стены потемнели от времени. Когда-то, в далёкой юности, когда меняли старые брёвна, их переслаивали мхом, чтобы холод не забирался в хоромы.

Дмитрий глядел на утварь, и ему стало тоскливо. А свеча всё выхватывала и выхватывала забытые предметы…

На половине жены князь долго стоял у её постели. После смерти Апраксин Дмитрий не велел ничего трогать в её опочивальне. Ему почудился шорох её сарафана, мягкие шаги. По заросшим щекам князя покатилась тёплая слезинка…

Вошла ключница, позвала в мыльню.

После бани Дмитрий вернулся в хоромы, прилёг на широкую лавку. В хоромах тишина, только слышно, как временами шуршат мыши или сами по себе скрипнут пересохшие половицы.

Дмитрий подумал, что в Переяславле-Залесском он не задержится, отъедет в монастырь и там примет постриг…

* * *

Страшная, непредсказуемая дикая степь…

Сначала она накатывалась на Русь печенегами, затем половцами, а когда пришли с востока силой несметной татары, сдалась Русь, напружинилась. Лишь бы не погибла. Приняла и баскаков поганых, и к ханам на поклон пошла…

Устоять бы, дай Бог терпения. Выиграть бы время, собраться воедино.

Издревле русичи искали спасения от поганых в Руси Залесской, где стояли города Ростов и Суздаль, Владимир и Москва, Стародуб и Городец, Переяславль-Залесский и Дмитров, Тверь и Нижний Новгород да иные городки, разбросанные между Верхней Волгой и Окой в Северо-Восточной Руси. Ныне Владимир её стольный град…

В конце июня, когда жара уже прихватила степь и трава потеряла зелёную сочность, к Владимиру подъезжал ханский посол мурза Чета. От излучины Дона дорога на Русь вела берегом, поросшим тополями и вербами, колючим кустарником. Местами мелкий камыш выползал на дорогу.

За кибиткой ханского посла ехали два десятка конных татар, а замыкали отряд Четы несколько высоких двухколёсных арб.

Сам мурза, тучный седой старик, едва ли не весь путь проделал, лежа в кибитке, и редко садился в седло. Не раз, бывая на Руси, Чета вспоминал рассказ матери, что где-то на Дону она родила его. Тогда хан Батый вёл своё непобедимое войско покорять русичей.

Чета послан ханом Тохтой со строгим наказом – выяснить, почему баскаки не довезли ханский выход за прошлый год. Тохте стало известно, что за удельными князьями долг, он наделил мурзу большими полномочиями, и оттого посол горд и надменен. Мурза знает, что великий князь Владимирский сделает всё, что велит ему ханский посол, и те пустые арбы, что катят за отрядом Четы, повезут немало добра в его становье…

Мурза ещё ехал по землям Рязанского княжества, а весть о нём уже достигла Владимира. Великому князю Андрею Александровичу ведомо, у Четы серебряная пластина, мурза – важный ханский посол, и принять его требуется хорошо, дабы, не приведи Господь, не уехал с обидой.

На правом берегу Клязьмы, на виду города, Чета велел разбить свой шатёр, а сам, сев в седло, отправился во дворец к великому князю…

* * *

Великий князь Андрей Александрович принимал ханского посла в своём дворце. Потчевал, улыбался, угодничал, разве что сам на стол не подавал, лакомые куски мяса на деревянное блюдо подкладывал. Знатный посол мурза Чета.

– Здрав будь, мудрый мурза. Допрежь скажи, почтенный посол, во здравии ли мой господин, великий Тохта-хан?

– Хан милостью Аллаха здоров и в благополучии.

– Слава Всевышнему, да продлит он годы нашего повелителя…

И князь Андрей снова засуетился вокруг Четы.

– Угощайся, мудрый мурза, – и в который раз поклонился.

Ханский посол обгладывал жареную баранью ногу, заедал пирогом с капустой, запивая всё это холодным квасом. Мурза – круглый, как колобок, щёки от жира лоснятся – ел, чавкая от удовольствия, а великий князь своё:

– Чай, притомился с дороги, мудрый Чета?

У князя Андрея лик угодника и голос подобострастный. Отрёкся Дмитрий от стола Владимирского, и хан посадил Андрея на великое княжение. С того часа он верно служит Орде…

Князь Андрей невысокий, широкоплечий, борода и волосы в густой седине, жизнь его на вторую половину века перевалила. Глаза глубоко запрятаны под кустистыми бровями.

Любезно говорил князь Андрей, в очи мурзе заглядывал, а на душе неспокойно: с чем хан прислал Чету? Беспокоиться великому князю есть о чём: накануне в Орде побывал тверской князь Михаил Ярославич – не оговорил ли? Так уж повелось – князья друг друга перед ханом оговаривали. Не так ли поступил и он, князь Андрей Городецкий, когда замыслил сесть великим князем вместо Дмитрия? Сколько подарков отвёз хану и его жёнам, всем ордынским сановникам, пока Тохта не отобрал ярлык у Дмитрия…

Став великим князем, Андрей Александрович вздохнул спокойно, лишь узнав об отречении брата.

Вспомнил князь Андрей, как Даниил сказал: «Может, напрасно мы на Дмитрия ополчились, пусть сидел бы на своём княжении в Переяславле».

Князь Андрей на Даниила озлился: вишь, кается. Не поздно ли? Ему, Андрею, решение брата не в упрёк: зачем Дмитрий за великое княжение держался? Андрею известно, что многие удельные князья его не любят, но он в том и не нуждается. Сказывают, народ его не почитает, да какая в том беда, главное – у хана в милости остаться…

Ханский посол нарушил мысли князя:

– Слышал я, конязь, у тебя молодая жена, красавица? – И мурза хитро ощерился. – Отчего прячешь от меня?

Князь Андрей вздрогнул: не ожидал, куда Чета нанесёт удар. Кто-то успел нашептать мурзе: великий князь овдовел пять лет назад, а три года, как женился на дочери покойного князя Бориса Ростовского, на второй дочери которого женат князь Михаил Тверской.

Нахмурился Андрей Александрович, а посол своё:

– Нехорошо, конязь Андрей, великая княгиня к столу не вышла, не честит мурзу.

– Захворала княгиня Анастасия, вторую неделю недомогает.

Татарин укоризненно покачал головой:

– Плохо, плохо, конязь Андрей, а знаешь ли ты, что великий хан на тебя гнев положил?

– В чём вина моя, мудрый мурза, чем не угодил я хану?

– Хе, гнев и милость – родные сёстры. Какая сестра склонилась к ушам ханским и что напела ему?

– Мудрый мурза, – встревожился князь Андрей, – неужели я обошёл кого в Орде? Аль мало одаривал?

– Вы, конязи урусов, холопы хана, его данники. Нойоны доложили Тохте, малый выход собрали баскаки в прошлую зиму. Может, конязь Андрей, у тебя нет силы держать великое княжение? Тогда хан передаст его другому конязю. Знаешь ли ты, что хану приглянулся тверской конязь Михаил?

– Мурза Чета, ты мудр, и от того, к чему склонишь великого хана, зависит судьба моя. Я прах у ног хана. Ты покинешь Владимир довольным и повезёшь в Орду весь выход сполна, а своим жёнам богатые подарки.

Мурза встал из-за стола:

– Твой голос, конязь, подобен пению соловья, но смотри, чтобы руки твои были так же щедры.

– Мудрый мурза, ты останешься доволен.

– Хе, ты накормил меня, а теперь я спать хочу. Там, за мостом, меня ждёт шатёр и храбрые богатуры.

* * *

Проводив ханского посла, великий князь уединился в думной палате, куда иногда звал бояр для совета. Но сегодня он хотел побыть один. Приезд мурзы напомнил ему о прошлогоднем наезде баскаков. Нойоны наговорили хану лишнего, баскаки собрали выход сполна. Они увезли даже больше, чем определено ханом. Удельные князья жаловались: баскаки брали сверх меры. Но почему Тохта прислал Чету? И как ханскую волю не исполнить? Не держал бы Тохта зла на него, князя Андрея, не отнял бы великий стол… Обхватив ладонями седую голову, князь закрыл глаза. Надобно, думал он, позвать удельных князей, пусть везут во Владимир дары, иначе не миновать набега. А главное, не лишиться бы великокняжеской власти… Когда он вёл борьбу с Дмитрием, то не чувствовал угрызений совести: братьев никогда не мирила одна кровь, не сближало родство даже при жизни отца, Александра Ярославича. Зависть порождала ненависть. Он, Андрей, завидовал каждой удаче Дмитрия, особенно когда старший брат, посланный отцом к карелам, одержал победу. Когда же Дмитрий сел великим князем, мог ли городецкий князь примириться с этим? Андрей не любил и Даниила, но ему удалось склонить московского князя против Дмитрия, посулив прирезать к Москве Коломенские земли. Однако, сделавшись великим князем, Андрей Александрович постарался забыть своё обещание.

Даниил напомнил ему о том, но Андрей удивился: о каких землях брат ведёт речь? И Даниил затаил неприязнь к великому князю.

Мысль перекинулась с брата меньшего на тверского князя Михаила Ярославича. Упрям Михаил, своё гнёт. Вместе с ярославским князем Фёдором ещё при великом князе Дмитрии выспросил у хана Тохты для себя независимости и ныне мнит себя самовластным. Его примеру готовы последовать иные удельные князья, но он, Андрей Ярославич, такого не допустит…

Князь Андрей поднялся, в коленях хрустнули косточки. «Ужели старею?» – подумал и направился к жене в горницу. Шёл тесным переходом, освещённым волоковым оконцем, и под грузными шагами поскрипывали рассохшиеся половицы.

Когда князь Андрей женился, знал – молодую жену берёт, однако не устрашился, в себя верил. И, кажется, не ошибся: Анастасия ему верна и понимает его.

Княгиня сидела в горнице одна. На стук отворяемой двери обернулась. В больших голубых глазах удивление: в такой час дня князь редко захаживал к ней.

– Аль случилось что?

Княгиню известили о приезде ханского посла.

Да уж чего хуже, чем мурзу принимать.

Помолчав, великий князь добавил:

– Обиду выказал, что тебя за трапезой не было.

Анастасия нахмурила брови:

– Много мнит о себе татарин.

– Он посол хана.

– Нет, князь Андрей, негоже великой княгине ублажать мурзу, хоть он и ханом послан. Для того ли я замуж шла?

Она прошлась по горнице, статная, даже во гневе красивая. На белом лице румянец зардел.

– Будет тебе, князь, ведомо: унижения не прощу.

Андрей Александрович уже познал жену: она слов попусту не бросает.

– Успокойся, Анастасьюшка. Позволю ли я выставить тебя на поругание? Не с тем явился. Завтра шлю к князьям гонцов, совет держать станем, как посла ублажить и чем от хана откупиться.

– И князь Михайло Ярославич приедет? – посветлела Анастасия. – Ужели и сестру мою Ксению привезёт?

– Передам просьбу твою – увидишь сестру. А ты уж постарайся не попадаться на глаза мурзе, ухмылки его мне душу выворачивают. – Князь почесал голову. – Ксении шепни, пусть она Михаилу упросит ко мне ближе быть, чай, мы свояки. Чую, он Даниилу заступник и ему готов при нужде плечо подставить.

– Даниил брат твой.

– Мне ль то не ведомо? Известно и иное: Даниил и Иван Переяславский друг к другу зачастили. Спроста ли?

Анастасия промолчала.

– Не осуждаешь ли меня, княгиня?

– Как могу я судить тебя, великий князь! Ты перед Богом за все свои деяния ответ понесёшь.

Князь насторожился, уловив в словах жены скрытый смысл. Не намекает ли она на то, как великокняжеский стол добыл? Заглянул ей в глаза, но ничего не понял.

Светлицу покинул с неясной тревогой. На красном крыльце остановился. По княжьему двору бродили ордынцы, возле поварни несколько татар выжидали, пока дворский выдаст им хлеб и иную провизию. Вскоре, нагрузившись, они убрались за мост, где белел шатёр Четы. Князь Андрей видел, как там разгорался костёр, подумал – еду ордынцы варят. Солнце клонилось к закату, и горела заря.

По ступеням, припадая на больную ногу, поднялся тиун, проворчал:

– Орда ненасытная, этак по миру пойдём, княже, – эвон, сколь пожирают.

Князь отмахнулся:

– Не тебе говорить, Елистрат, не мне слушать. Аль иное присоветуешь?

Тиун плечами пожал, а Андрей Александрович своё:

– Даст Господь, покинет мурза Владимир.

– Поскорей бы.

– Ордынцам в еде не скупись.

– Мерзопакостные, – буркнул тиун и спустился с крыльца.

Князь Андрей и без тиуна это знает, но как иначе поступать, коли он силой ордынской на великом княжестве держится? Пока хан к нему благоволит, кто из удельных князей может ему противиться?

* * *

Неспокойно по городам и сёлам Залесской Руси. Известие о приезде баскака взбудоражило люд. Удельные князья на совете долго решали, как ханский гнев от Руси отвести, да не пришли к согласию. Князь Андрей предложил князьям собрать дань и привезти её во Владимир, но получил отказ. Князья заявили: ханский выход баскаки взяли ещё на Рождество, а вдругорядь они, князья, ордынцам не пособники.

И тогда великий князь послал собирать дань самих ордынцев, а для безопасности приставил к ним гридней…

Объехали сборщики даже южную окраину Суздальскою княжества, а в субботу явились в Суздаль.

Татары вваливались в дома и избы, шарили по клетям, выгребали зерно и всё, на что глаз ложился, грузили на высокие двухколёсные арбы. Противившихся били, а дружинники великого князя на всё взирали бесстрастно.

Ударили суздальцы в набат, собрался люд у белокаменного собора:

– Мужики, берись за топоры и дубины!

– Круши ордынцев!

Гридни толпу оттеснили, дали баскаку с обозом покинуть Суздаль. Но по дороге во Владимир ордынцев остановили лесные ватажники. Пока к баскаку подмога подоспела, мало кто из сборщиков дани в живых остался.

* * *

Мурза ворвался в хоромы разъярённый. Брызгая слюной, кричал:

– Конязь Андрей, в Суздале твои холопы баскака убили и выход забрали!

Побледнел Андрей Александрович, а посол, бегая по палате, сверкал глазами:

– Хан пришлёт воинов, и мы разорим твою землю, города урусов сровняем с землёй, и пламя пожаров будет освещать нам путь!

Выждав, пока мурза стихнет, князь Андрей вставил:

– Ты – посол великого хана, а мы – его холопы, так к чему хану зорить своих холопов, чем платить хану дань будем? А тех, кто поднял руку на баскака и сборщиков выхода, я сам накажу достойно.

– Хе, – хмыкнул мурза, – ты хитрый конязь, но я хитрее тебя.

– Мудрый мурза Чета, ты возвратишься в Орду с хорошими подарками для тебя и твоих жён.

– Хе, я подумаю.

Князь Андрей взял его за руку:

– Пойдём, посол, в трапезную, изопьём общую чашу, чтоб была меж нами дружба…

* * *

В конце августа из Владимира на Суздаль выступил великий князь. Суздальцы не сопротивлялись, открыли ворота. Андрей Александрович велел гридням сечь и казнить непокорных, дабы впредь не смели идти против воли великого князя.

Переяславский князь Иван – племянник московскому, но годами они мало разнятся и живут между собой в согласии. Даниил при случае с радостью наезжает в Переяславль, а Иван – частый гость в Москве. Бог не дал Ивану детей, и он привязан душой к сыновьям Даниила Юрию и Ивану. Как-то сказал переяславский князь:

Ты, Даниил Александрович, помни: коли помру я, княжество Переяславское за Москвой оставлю…

Кто-то из недоброжелателей Ивана передал те слова великому князю Андрею Александровичу, и затаил он зло на переяславского князя. Иногда появлялась мысль, не извести ли князя Ивана? Однако подавлял такое желание: и так чёрная молва о нём, Андрее, гуляет. А то скажут: «У брата старшего, Дмитрия, великое княжение отнял, теперь его сына Переяславского княжества лишил…»

«Ладно, ужо погожу», – говорил сам себе Андрей Александрович.

…Из Суздаля великий князь направился в Ростов. Для незаморённых коней дорога заняла два перехода. Переяславль князь Андрей объехал стороной: не захотел встречаться с Иваном.

Ростов Великий открылся издалека. Стенами дубовыми прижался к озеру Неро, башнями стрельчатыми прикрылся, храмами в небо подался. А посады по крыльям рвами опоясаны да валами земляными, поросшими кустарником в колючках.

Копыта застучали по деревянным мостовым, местами подгнившим, давно не перемощённым. Завидев великого князя Владимирского, стража распахнула ворота, и по брусчатке Андрей Александрович въехал на княжеский двор, тихий и безлюдный. Никто здесь великого князя не ждал. С той самой поры, как одолели распри ростовских князей и брат пошёл на брата, опустели княжеские хоромы…

Прибежал старый тиун ростовских князей, придержал стремя. Андрей Александрович грузно ступил на землю.

– Почто, старик, не встретил?

– Упредил ты, княже. Сейчас потороплю стряпух.

– Передохну с дороги, тогда и потрапезую.

Сон был короткий и тяжёлый. Брат Дмитрий привиделся. Будто огонь лижет крепостную стену, а за ней стоит Дмитрий в алом корзно и говорит: «Что, Андрей, смертью моей доволен? Того алкал, когда великое княжение у меня отнимал? Моим корзно любуешься? Так это кровь моя…»

Пробудился князь Андрей – голова тяжёлая, и на душе муторно. Попытался успокоить себя, сказав мысленно: «Не убивал я тебя, Дмитрий, всем то ведомо. Кто попрекнёт меня, разве что сын твой, князь Переяславский, неприязнь ко мне держит. А чего ожидать от него?»

Не успел князь Андрей покинуть опочивальню, как явился боярин Аристарх, старый товарищ его детских игр:

– Князь Андрей, там люд собрался.

– Чего надобно? – спросил тот недовольно.

– С жалобой на баскаков.

Опоясавшись, Андрей Александрович вышел. Увидев его, народ заволновался, загалдел.

– Тихо! – гаркнул боярин Аристарх. – Пусть один сказывает, а не сторылая толпа!

Вперёд выбрался крупный мужик в войлочном колпаке и домотканом кафтане, поклонился:

– Великий князь, аль у нас две шкуры? Зачем дозволил баскаку брать дань повторно?

– Кто ты? – грозно спросил князь Андрей и насупил кустистые брови.

– Меня, великий князь, весь Ростов знает. Староста я кузнечного ряда, и кличут меня Серапионом.

– Да будет тебе, Серапион, и всему люду ростовскому ведомо: дань собирали волей хана. Коли же хан укажет, то и два, и три раза в год платить станете.

Толпа заволновалась, надвинулась:

– Твои гридни с ордынцами были!

– По неправде живёшь, князь!

Андрей Александрович шагнул назад, подал знак дружинникам, и те, обнажив мечи и выставив щиты, двинулись на толпу. Когда двор очистился, князь велел боярину Аристарху:

– Выступаем немедля, не то и Ростов, как Суздаль, покараю.

Подошёл тиун, спросил удивлённо:

– Так скоро, княже? Стол накрыт.

Князь Андрей ответил сердито:

– Людом ростовским сыт я по горло, старик.

* * *

Лет полсотни тому назад могучий хан Батый, внук величайшего из величайших полководцев, Чингисхана, повелел заложить в низовье Волги-реки столицу Золотой Орды город Сарай. Место удобное, рукава реки обильны рыбой, по камышам во множестве водятся дикие кабаны и иное зверье, а в степи щедрые выпасы с табунами и стадами. По степному раздолью кочуют орды. В весеннюю пору, когда сочна зелень в клевере и горошке, в одуванчиках и ярких тюльпанах, в степи ставят ханский шатёр, а вокруг него шатры его жён и сановников. Здесь хан вершит государственные дела, принимает послом и зависимых князей, творит суд и расправу.

Ханы всесильны, и гнев их страшен, однако сыскался в Орде воевода, посмевший пойти против ханской воли. Им оказался Ногай. Со своими туменами и вежами он откочевал в степи Причерноморья и провозгласил себя ханом Ногайской Орды. Гнев хана Берке не смог достать Ногая, и его Орда кочевала от Кубани до Карпатских горбов. Отныне русские князья кланялись и хану Берке, и хану Ногаю, а после смерти Берке – хану Тохте. Начав борьбу со старшим братом Дмитрием за великий стол, городецкий князь Андрей получил поддержку и хана Тохты, и старого хана Ногая.

В прошлый год с весны до первых заморозков Андрей Александрович провёл в Орде – сначала в Сарае, затем в кочевье у Ногая. Он ползал на коленях перед Тохтой, оговаривая Дмитрия: тот, дескать, в Псков удалился и с Литвой заодно. И хан, озлившись па князя Дмитрия Александровича, вручил ярлык на великое княжение Андрею.

Пнув носком туфли русского князя, Тохта сказал своим вельможам:

– Орда могущественна, а конязи урусов – шакалы. Они рвут свою землю. Урусские конязи подобны червям.

Возвращаясь на Русь с ярлыком, Андрей Александрович побывал у Ногая. Одарив старого хана, Андрей и здесь оклеветал Дмитрия.

Хан угощал князя Андрея. Они сидели на белой кошме под раскидистой ивой на берегу степной речки. Ногай бросал кости своре собак и, прищурив глаза, смотрел, как они грызлись между собой. Наконец хану это надоело, и он заметил с хитринкой в сощуренных глазах:

– Урусы уподобились этим псам.

Князь Андрей Александрович обиду не заметил и даже улыбнулся подобострастно. Пусть хан Ногай говорит, что его душа пожелает, лишь бы не защищал Дмитрия. Теперь, когда в его, Андрея, руках ярлык на великое княжение, он чувствует себя уверенно даже в Орде. В том князь Андрей убедился, когда, возвращаясь на Русь, на него наскочил тысячник Челибей. Его воины охватили небольшую княжескую дружину полукольцом и готовы были обнажить сабли. Челибей сидел подбоченясь. Он не любил русского конязя за то, что гот, бывая в Орде, обходил его дарами. Теперь тысячник возьмёт себе всё, что везёт конязь урусов.

Но тут Андрей Александрович полуобернулся в седле так, чтобы тысячник увидел ханский знак.

Челибей, слетев с седла, склонил голову. Его воины расступились, и дружина князя Андрея в молчании двинулась своей дорогой.

А когда городецкий князь Андрей вернулся на Русь с ханским ярлыком, то потребовал к себе удельных князей, и тогда никто не посмел его ослушаться, враз забыли, что Дмитрий был великим князем.

Не питали удельные князья любви к князю Андрею, но всем ведомо, что он в Орду дорогу протоптал, приведёт ордынцев – и разорят неугодного князя…

Велика Русь Залесская – земли её от Белоозера до Рязанщины и от Ладоги до Урала, топчут её копыта татарских коней, и стонут русичи от ордынского ига. Господи, вопрошают они, минет ли Русь чаша горькая или изопьёт она её до дна? Только тебе это и ведомо!

Однако князя Андрея совесть не трогала: о чём мечтал, получил – из Городца сел во Владимире великим князем и тем Орде обязан. Кланялся ханам, но тому находил оправдание: разве отец его, Александр Невский, не стоял перед ханом Берке на коленях? А не он ли, славный князь Новгородский, гаёв татар на меньшего брата Андрея обратил? Власть сладка, даже кровь родная, и та не всегда к разуму взывает. Эвон, ещё со времён Киевской Руси распри среди князей были, брат на брата войной шёл…

* * *

Ковёр в ярких цветах по всему шатру. Если долго смотреть на него, то видится весенняя степь. Ногай любил степь. Много-много лет назад мать рассказывала ему, что он родился в дни цветения трав, и то известно луне и звёздам.

Хан убеждён, он живёт под покровительством луны, небо свидетель тому. Ногай пережил уже не одну жену, и конязь Андрей обещал привезти ему юную красавицу из Урусии. Ногай изъявил ему своё желание и спросил, верно ли говорят, будто у Андрея молодая и красивая жена.

Конязь урусов испугался, как бы Ногай не потребовал к себе Анастасию, но хан заметил, смеясь, что сорванный цветок быстро вянет…

Дождь лил всю ночь, и лишь к утру распогодилось и засияло солнце. Когда Ногай, откинув полог, вышел из шатра, омытая степь блестела и чистый воздух был подобен родниковой воде. У шатра стояла грозная стража, на древке обвис бунчук – символ ханской власти, а на дальнем кургане маячили дозорные. К хану подскочил начальник стражи, богатур Зият, поприветствовал Ногая. Тот кивнул, не проронив ни слова.

В степи видны редкие юрты. Вчера утром Ногайская Орда откочевала к гирлу Днепра. Угнали стада и табуны, а сегодня свернут ханский шатёр. Верные темники Сартак и Сагир поведут за Ногаем его любимые тумены.

Хан щурился и потирал ладонью изрытое оспой лицо, поросшее жидкой седой растительностью. День обещал быть не жарким, не изнуряющим. Старый раб поднёс хану парное молоко кобылицы. Ногай выпил, молча, пожевал испечённую на костре лепёшку, после чего подал знак, и ему подвели тонконогого скакуна. Воин придержал стремя. Хан – и годы не помеха – легко оказался в седле. Заиграли трубы из буйволиных рогов, и тотчас из-за дальних курганов одна за другой вынеслись сотня за сотней. Горяча коней, темники подскакали к Ногаю, и по повелительному жесту хана тумены выступили в поход.

Пропустив войско, Ногай привстал в стременах, ещё раз оглядел степь, пустил повод. Изогнув шею дугой, конь легко взял в рысь. Следом тронулись верные телохранители. Они ехали в безмолвии, не нарушая мыслей хана. Глаза у Ногая – узкие щёлочки, и не поймёшь, смотрит ли он. Но это обманчиво: хан всё видит и слышит. Лёгкий ветерок обдувает его задубевшее от времени лицо, ерошит неприкрытые волосы. Ногай верит телохранителям, преданным богатурам, их жизнь принадлежит ему, хану огромной Ногайской Орды.

Когда темник Ногай откочевал от Золотой Орды, Берке был во гневе, но что он мог поделать с Ногаем, чьё войско по численности не уступало ханскому?

Тохта, сделавшись ханом с помощью Ногая, смирился с его независимостью, признал его ханом Ногайской Орды. Но Ногаю известно, как коварен хан, и потому он давно не появлялся в Сарае и не встречался с Тохтой, хотя тот и зазывал его.

Ближе к обеду Ногай, не покидая седла, пожевал на ходу кусок лепёшки с сушёной кониной, запил глотком кумыса из бурдюка, поданного слугой.

Еда подкрепила хана, и теперь он продолжит путь, пока солнце не коснётся кромки степи.

За Ногаем не следуют кибитки его жён, они впереди, вместе со всеми вежами, и сыновья хана не прячутся за спину отца, они в передовом тумене и, если потребуется, первыми примут бой.

Ногай взял в жёны сыну Чоке дочь болгарского царя Тертерия. Не раз вторгались татары в Венгрию и Болгарию, и брак дочери болгарского царя и сына Ногая должен был обезопасить болгар, но Орда продолжала разорять их страну. И тогда Тертерий бежал в Византию, но император, остерегаясь хана, не предоставил царю болгар убежище…

Сколько видят глаза Ногая – всюду степь и травы. Они сочные и шелковистые. Но Ногай ведёт орду в те места, где травы под брюхо коню и степные реки полноводные. Там и разобьёт вежи его орда. Хан знает, это не понравится Тохте, но Ногай независим от Сарая, и его степи не часть Золотой Орды. Где степи топчут скакуны Ногая, там и его земли, хочет того Тохта или нет. Хан Золотой Орды однажды попытался силой оттеснить ногайцев к Бугу, выставив заслон, но его смяли, и Тохта смирился. Он даже предлагал Ногаю в жёны свою сестру, но Ногай возразил: она-де не младше его средней жены.

В кубанских степях орда не разбивает вежи, там владения многочисленных касожских племён. Ногайцы живут с ними в дружбе, случается, роднятся: у Ногая одна из жён дочь касожского князя. Хан Ногай убеждён: если Тохта нашлёт на него свои тумены, касоги будут вместе с ногайцами.

К вечеру хан велел располагаться на отдых. Ногайцы расседлали и стреножили коней, выставили караулы. Тёмная южная ночь, небо вызвездило. А далеко в той стороне, куда удалилась орда, небо пылало огнём. То ногайцы жгли костры.

Поев сыра и запив кипятком, в котором варилась молодая конина, Ногай улёгся на расстеленную попону и уставился в небо. Звёзд великое множество. У каждого человека, что живёт на земле, своя звезда. Но которая из них его, хана Ногая? Может, та, что светит ярче всех?

Когда совсем сморил сон, Ногаю вдруг пришёл на память совсем недавний разговор со старым мурзой Ильясом. Ему давно отказали ноги, и он, обложенный подушками, лишь сидел. Мурза напоминал Ногаю облезшего, шелудивого пса, но хан иногда навещал его, не забывая, что в молодости он был храбрым, лихим воином и обучал совсем юного Ногая владеть саблей и стрелять из лука.

В последний раз, когда хан вошёл в шатёр Ильяса, тот пил кумыс и разговаривал сам с собой:

– Ох, Ильяс, Ильяс, разве забыл ты, каким богатуром был? Но почему уподобился ты подбившемуся коню? Ты не можешь вскочить в седло, и теперь твоя рука не тверда и не удержит саблю. Кому нужна такая жизнь?

Увидев Ногая, мурза обрадовался, плеснул в чашу кумыса, протянул. Его рука дрожала, и кумыс расплескался на войлок.

Ты видишь, могучий хан, что делают с человеком годы? Знаешь, о чём я тоскую? Уже не доведётся мне водить мою тысячу на врага, слышать, как плачут жёны врагов, и видеть, как льётся вражеская кровь. Но ты, хан, ещё поведёшь тумены и насладишься сражением. Только не относи это в далёкое, не жди, пока лета сделают с тобой то же, что и со мной.

«Истину говорит Ильяс, – подумал Ногай. – Давно не топтали кони моих туменов землю урусов. Но к тому не было причины». Если великий конязь урусов Андрей забудет дорогу к нему, Ногаю, и не станет привозить дары, он, Ногай, пойдёт на Русь и возьмёт всё силой. Ногай ощерился…

А перед утром он увидел сон, будто находится во Владимире, в княжеских хоромах, а перед ним стоит княгиня Анастасия, такая красивая, что Ногай даже слова сказать не может.

Хан проснулся, и на душе у него сладко. Он решает: если великий конязь Андрей привезёт ему молодую жену и она не понравится Ногаю, то он потребует княгиню Анастасию. И пусть конязь Андрей откажется – тогда хан отнимет её.

* * *

В древнем городе Пскове, что стоит при слиянии рек Великой и Плесковы, вот уже на который месяц повернуло, как сыскал себе приют, бывший великий князь Дмитрий. Постарел, осунулся, волосёнки и тощая борода в седине.

Живёт он в хоромах князя Довмонта. Вспоминает, как давно в Копорье говорил Довмонту: «Может, настанет час, мне у тебя, во Пскове, убежища просить доведётся…»

То было время, когда он, Дмитрий, на великом княжении сидел. Теперь всё припоминается, как далёкое прошлое… Об Иване, сыне, думает, об уделе Переяславском…