Текст книги "Саблями крещенные"

Автор книги: Богдан Сушинский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 32 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

48

Добравшись до местечка, Шевалье сразу же направился к лавочнику и купил все необходимое, чтобы Христина смогла приодеться так, как одевались более или менее зажиточные польские горожанки. Пока Подольская Фурия с помощью служанок отмывалась в ванном флигельке в усадьбе аптекаря, майор съездил за местным врачом.

– Знаю я эту женщину, знаю, – удивил его лекарь, садясь в карету. – Но, если просите, могу осмотреть. Вас интересует, беременна ли она?

– Беременна? Вряд ли. Только я прошу осмотреть ее вовсе не для этого. Она ведет себя, точнее, говорит… не совсем так, как обычно ведут себя остальные женщины.

Лекарь – курчавый сорокалетний еврей, с первой сединой в густой пышной бороде – снисходительно взглянул на француза и столь же снисходительно улыбнулся.

– В селе Рудатовке ее действительно считают сумасшедшей. Вы разве не знали этого?

– Я вообще ничего не знал о ней. До вчерашнего дня. Но и сегодня знаю не больше. Так она что, действительно сумасшедшая?

– Как вам сказать? – Врач задумался, долго теребил пальцами бороду. – Мне бы, конечно, нужно было еще раз поговорить с ней. Видел-то полгода назад, да и то мельком, в доме подстаросты Зульского, любовницей которого… Впрочем, простите…

– Продолжайте, лекарь, продолжайте. Я сказал, что ничего не знаю об этой женщине. Но это лишь полуправда. Правда же состоит в том, что я знаю о ней такое… Так что спокойно можете говорить. Все равно эта женщина нравится мне. Может быть, вам удастся подлечить ее?

Продолжая задумчиво теребить бороду, врач бессловесно шевелил толстыми жирными губами, словно творил молитву.

– Давайте отложим наш разговор до того времени, как я осмотрю, а главное, поговорю с Христиной в доме аптекаря. Кстати, вы знаете, что муж ее, Вацлав Заблонский, тоже был лекарем? Личным лекарем господина Зульского?

– Вот как?! Странно. Мне почему-то казалось, что он был гайдуком. И погиб во время восстания, наподобие того, что разгорелось в ваших краях сейчас.

– Погиб он как гайдук – это правда. Поскольку лечил раненого гайдука. Когда польские солдаты напали на их лагерь, он как раз извлекал пулю из живота предводителя. Пытался спасти, хотя спасти его уже было невозможно. Солдаты привезли господина Заблонского в село и уже там, во дворе дома… – Лекарь прокашлялся и умолк. – Он был поляком, – заговорил после долгой паузы, – причем дворянином. Словом, Зульский не мог простить ему измены.

– Очевидно, его повесили на том же дереве?…

– Что-то я не пойму вас…

– Это я так, о своем. Впрочем, вчера на дереве, которое растет посреди двора ее дома, поляки повесили двух повстанцев. На одной ветке.

– Тогда, наверное, действительно на том же дереве и на той же ветке.

– А дом сожгли.

– Дом сожгли, – мрачно подтвердил лекарь, словно эта история уже была известна ему. – А теперь скажите: если бы все это происходило на ваших глазах, вы послали бы за лекарем, чтобы выяснить: нормальный вы, боговидящий человек или же сумасшедший?

Шевалье угрюмо кивал в знак согласия.

– Возможно, я в самом деле сошел бы с ума настолько, что послал бы за лекарем… Только он уже вряд ли чем-либо смог бы помочь мне. Пьёнтек, – крикнул, отворив дверцу кареты. – Разворачивай коней! Отвезем доктора домой.

– Нет-нет, – остановил драгуна-кучера лекарь. – Езжай к дому аптекаря. Я все же осмотрю госпожу Заблонскую. И не думайте, господин Шевалье, что я настолько сошел с ума, что откажу себе в удовольствии еще хотя бы раз, возможно последний, взглянуть на эту удивительную женщину.

– Вот оно что, – грустно улыбнулся француз. – Сдаюсь, вы меня переиграли.

– Кстати, вы знаете, что она – не из крестьянок, не из сельских? И вообще не местная. Господин Заблонский привез ее из Кракова, где изучал медицину. После Краковского университета мечтал продолжить образование в Италии, в Римском университете. Однако не доучился даже в Краковском. Из-за Христины, которая приходилась родственницей профессору медицины. Да, это жизнь, господин Шевалье, все это жизнь, – вздохнул врач о чем-то своем.

Шевалье подгонял Пьёнтека, пытаясь спасти время врача, а Пьёнтек подгонял коней, пытаясь спасти нервы француза. Однако явившись в дом аптекаря, они выяснили, что спешили совершенно напрасно.

– Вам придется немного подождать, – загадочно блеснула вишневыми глазами аптекарша. – Ко встрече с мужчинами мы еще не готовы.

– Что значит: «не готовы»? – Шевалье был слишком замотан, чтобы воспринимать какие-либо недомолвки.

– Этого я вам объяснить не смогу, – не менее загадочно добавила Сима, скрываясь за дверью.

Врач и Шевалье переглянулись. Появился аптекарь и пригласил их посидеть за столом, на котором стоял кувшин с молдавским вином.

– Вы не боитесь, что у вашей аптеки соберется толпа страждущих? – поинтересовался врач, с первой же пробы признав этот напиток богов отменным.

– Каждый страждущий придет сюда. Я еще не встречал человека, которому бы повредил стакан хорошего вина. Никаких иных лекарств после моего вина человеку уже не понадобится.

49

Не успели мужчины пропустить по второму стаканчику, как дверь отворилась и заглянула Сима.

– Ага, вы все еще здесь, лентяи и пьяницы, – игриво насупилась она. – Сейчас вы кое-что увидите.

Она вновь исчезла за дверью, где сразу же послышались возня и возмущенный шепот. Еще через минуту в комнату втолкнули Христину.

С минуту мужчины смотрели на нее, не в силах отвести глаз. Подольская Фурия была неописуемо красивой. Малиновое вечернее платье с декольте настолько выразительно подчеркивало абрис ее груди, что даже очень сомнительного достоинства колье засверкало на ней драгоценными жемчугами. Распущенные черные волосы Сима успела подстричь, и теперь они по-цыгански окаймляли удивительно белое, цвета слоновой кости, лицо, на фоне которого черные глаза представлялись неестественно большими, словно озаренными солнечным светом угольки, источающие какое-то неземное волшебное излучение.

– Правда, я предложила Христине вовсе не то платье, которое вы ей купили, – игриво напомнила Сима. – Но ведь и вы, господин Шевалье, купили не то платье, которое должны были предложить такой красавице. Разве я не так уж права, чтобы ты осмелился утверждать это, Соломон? – обратилась к мужу.

– Разве я когда-нибудь осмеливался утверждать это, даже когда мог поклясться, что ты не права? Но в этот раз… – пощелкал он языком и пальцами, словно цыган, загоревшийся при виде холеной кобылицы.

– Во всяком случае, теперь господину Шевалье не стыдно будет везти госпожу Заблонскую хоть в Варшаву, а хоть в Париж.

– А вы собираетесь увозить ее с собой в Варшаву? – удивленно взглянул аптекарь на майора. – Если нет, я подыщу ей работу здесь, в местечке.

– Ага, у себя в доме, – мстительно рассмеялась Сима. – Нет уж, пусть лучше господин майор увозит ее в Варшаву. Я не пожалею для этого трех лучших своих платьев. Зато спать буду спокойно и в обнимку с мужем, а не с котом.

– Это ничего, что я встретила вас там, в лесу, правда? – с наивной надеждой спросила Шевалье доселе молчавшая Христина, совершенно не обращая внимания на перепалку супругов.

– Это прекрасно, что ты встретила меня именно там, – заверил ее Пьер.

– Вот видите…

– Сима, – вступил в свои права лекарь. – Вы можете выделить комнатку, в которой мы с госпожой Заблонской остались бы наедине?

– Так сразу… комнату? – похотливо оскалилась аптекарша.

– Стал бы я просить вас об этом, Симочка, если бы об этом же меня не просил господин де Шевалье.

– Оказывается, он уже просил вас об этом? Тогда это сразу же меняет дело.

Врач и Христина ушли вслед за Симой. При этом в двери Христина испуганно оглянулась на Шевалье. Это был взгляд затравленного звереныша, предчувствующего беду и боящегося расставаться с человеком, к рукам которого успел привыкнуть.

– Я здесь, Христина. Я дождусь тебя, – успокоил женщину странствующий летописец.

50

Томительные минуты ожидания, когда закончится беседа Подольской Фурии с врачом, оказались прерванными появлением Пьёнтека. Вид у него был явно озадаченный и даже расстроенный.

– Все, господин майор, – развел он руками. – Все…

– Что значит «все»? – не понял Шевалье.

– Вестовой примчался. Господин полковник отзывает нас в полк. Всех троих. Сегодня полк выступает. Господин полковник спрашивает, как вы: с нами или же?…

– Передай, что я оставляю полк и отправляюсь во Львов, а оттуда – в Варшаву.

– А как же кучер? – с грустью поинтересовался Пьёнтек, имея в виду себя.

– Вряд ли я смогу уговорить полковника, чтобы он оставил тебя при мне. Во-первых, он не имеет права отпустить тебя. А во-вторых, ему нужны солдаты.

– Понимаю, – чуть не плача, проговорил Пьёнтек. – Понимаю… Хороший вы, господин Шевалье. Бог вас будет оберегать так же, как оберегает вашу доброту.

Пьёнтек ушел. В комнате вновь воцарилось молчание. Шевалье нетерпеливо и в то же время со страхом посматривал на дверь. Он ждал появления врача, однако же и побаивался его: кто знает, что он скажет, какой приговор вынесет.

Но вот врач появился. Он попросил аптекаря оставить его наедине с Шевалье. Как только Соломон вышел, врач налил вина себе и французу. Они молча выпили, и потом лекарь еще долго-долго молчал, по привычке шевеля красными мясистыми губами, о чем-то своем.

– Вот что я вам скажу, господин де Шевалье… Здесь дело не в медицине, а в жизни. Раны, которые наносим на тела друг друга, мы, врачи, еще научились кое-как лечить. Но кто научит излечивать раны, нанесенные в наши души?

Шевалье растер лицо ладонью, словно только сейчас пытался согнать с него пелену сна.

– Вы правы, господин лекарь. До сих пор мы учились как можно больнее ранить душу. Обращаясь к вам, я как-то не подумал об этом. Надеялся: вдруг вы что-нибудь подскажете. Посоветуете, к какому врачевателю обратиться.

– Если вы действительно увезете ее, то в другом крае, в другом обществе, а значит, в другой жизни – она и жить будет по-другому.

– И тут вы тоже правы.

– Однако я хотел сказать вам не это. Выслушайте меня внимательно, господин Шевалье. Если вы можете не связывать свою судьбу с этой женщиной, не связывайте ее. Это по принципу: береженого и Бог бережет. Но если уж решили связать, то помните: это не только ваша судьба, но и ее тоже.

– Я не могу не помнить об этом.

– Однако на самом деле я опять хотел сказать совершенно иное.

Взгляд, которым Шевалье одарил провинциального эскулапа, очевидно, показался тому таким же затравленным, как взгляд Христины, когда ее уводили из комнаты в сопровождении Симы.

– Вы интересовались, не сумасшедшая ли эта женщина.

– Я бы не решился употребить это слово, господин лекарь.

– Знаю, употребил данное слово я. Мне, врачу, простится. Но подразумевали вы именно это. Так вот, господин майор, ротмистр, или в каком вы там чине пребываете…

– Я обычный путешественник. Пишу историю этого края.

– Историю… Вам будет что описывать, – покачал головой врач. – В этом можете не сомневаться. Но только опять же я намеревался сказать вам вовсе не это…

– Идите вы к дьяволу! – возмутился Шевалье. – Скажите лучше, что вам нечего мне сказать – и этим все будет сказано!

– Не торопитесь, господин путешественник. Завидев рядом с собой врача, никогда не торопитесь. Ибо можете открыть для себя, что торопиться вам уже некуда. Но это я так, к слову… А сообщить вам хотел следующее: я не могу утверждать, что эта женщина сумасшедшая. Точно так же, как и не могу утверждать обратное. Зато твердо знаю: если вы не откажетесь от этой женщины, в моих глазах вы на всю жизнь останетесь обычным местечковым сумасшедшим.

– Именно местечковым? – вернулось к Шевалье едва прорезавшееся чувство юмора. – Очень доходчиво вы мне все объяснили.

– Но если вы откажетесь от нее… Послушайте, господин Шевалье, если у вас хватит ума отказаться от этой прекрасной женщины, в моих глазах вы на всю жизнь останетесь обезумевшим парижским безумцем.

– Обезумевшим безумцем? Неподражаемый диагноз.

Они обнялись и рассмеялись. Это были объятия мужчин, которые, говоря о прекрасной женщине, знают… о чем они говорят.

– Благодарю вас, мсье доктор. Теперь я вижу, что не зря пригласил именно вас. Никто не смог бы утвердить меня в моем безумии столь убедительно, как это сделали вы.

* * *

Через час от дома аптекаря отъезжала старая, избитая временем и дорогами карета, в которой восседали Христина и Шевалье. На прощание Сима вынесла для Подольской Фурии большой толстый плед, а служанка – корзину, в которой оказались кувшин с вином и дорожная снедь. К тому времени на передке уже щупловато сутулился приведенный аптекарем парнишка, сын местного спившегося богомаза, которого отец отправлял во Львов, где он должен был учиться церковному песнопению. Утверждали, что у него прекрасный голос.

– В кучерском деле он, конечно, ничего не смыслит, – признал аптекарь. – Но ведь и в пении он тоже смыслит не больше. А ведь отправляют же его учиться. Дорога-то дальняя. Чему-нибудь да научится.

– Ничто не учит столь основательно и сурово, как дороги, господин аптекарь. Тут уж можете положиться на мой опыт.

51

Первым орудийный огонь открыл все-таки форт. В Сен-Бернардине оставалось всего двадцать солдат, но три орудия его были хорошо пристреляны по условной линии, пролегающей между оконечностью мыса и скалами; ядра и порох поднесены прямо к орудиям, а сами канониры трудились как проклятые.

Артиллерия эскадры по мощи своей превосходила артиллерию форта раз в двадцать. Но она вступила в бой с некоторым запозданием. Пушкари давали возможность матросам спустить на воду последние шлюпки и усадить в них десантников. По этой же причине корабли не могли маневрировать и представляли собой неплохие мишени.

– Французы совсем осатанели, – ворчал командор дон Морано, наблюдая за тем, как от борта «Сантандера» отходили последние шлюпки и плоты, на которых к берегу устремились не только солдаты, но и значительная часть экипажа. Чтобы усилить штурм, командор приказал высадиться на берег морякам всех трех кораблей. – Посмотри, что они делают, – обратился он к старшему офицеру галеона, – ни одного выстрела по подходящим к берегу шлюпкам, – ткнул мундштуком трубки в сторону форта. – Решили разделаться с нами, не обращая внимания на десантников, которые уже через полчаса разделаются с ними.

– Точно, весь огонь сосредоточили по «Кондору» и «Сен-Самонику», – растерянно подтвердил старший офицер. – Подходящие к отмели шлюпки они словно не замечают. Эй, пошевеливайтесь! – прикрикнул на матросов. – Спускайте три последних плота, пока французы не перенесли огонь на «Сантандер»!

– Прикажите нашим канонирам усилить огонь по форту. Только пусть не вздумают накрыть ядрами высаживающихся на берег моряков.

В ту же минуту французское ядро угодило в корму стоящего неподалеку фрегата. Командор видел, как разлетелась верхняя часть надстройки, и взрывом выбросило за борт двух матросов.

– Рваные башмаки повешенных на рее, – процедил он, презрительно всмотревшись в то место на осветленной поверхности моря, куда упали и больше не появлялись эти двое несчастных. Словно моряки оказались там по собственной вине. – Упокой их душу под парусами…

– Нужно расходиться, сеньор командор, – предупредил офицер.

– Я сказал: усилить огонь! Подавите их чертовы орудия! Разнесите в щепки эту мышиную конуру, которую только идиот мог назвать фортом.

Еще какое-то время корабли вели артиллерийскую дуэль с фортом. Шлюпки и плоты приближались к берегу и почти без потерь высаживали десант на берег. Наиболее отчаянные из прибрежных корсар даже устремились к валам форта, очертания которых серели на каменистой возвышенности.

– И вновь канониры Сен-Бернардина повели себя довольно странно: вместо того чтобы перенести огонь на высадившихся на берег, они вдруг все вместе ударили по галеону.

– Уходим! – прорычал командор, видя, что одно ядро разнесло часть борта возле орудийного капонира в носовой части корабля, другое угодило почти в основание бизань-мачты [19]19
  Кормовая мачта на трех– или четырехмачтовом судне.


[Закрыть]. И из капонира уже доносились вопли раненых матросов. – Курс норд-ост!

Он не видел, как на мысе упало несколько деревьев, полетели в сторону насаженные туда для маскировки кусты, а выведенные на прямую наводку четыре орудия почти одновременно изрыгнули огонь по галеону, и по еще ближе придрейфовавшему к селению фрегату.

Неожиданно появившийся из-за скал шлюп мог показаться «летучим голландцем», возродившимся из волн и туч и ниспосланным в виде кары небесной. Паля изо всех своих небольших орудий по трем испанским кораблям, он отчаянно пошел на сближение с фрегатом, в то время как шедший за ним в кильватере другой шлюп расстреливал палубу и орудийные капониры брига «Сен-Самоник», к которому уже приближалась целая стая казачьих баркасов. Почти обреченно принимая на себя ответный залп брига, шлюпы давали возможность казакам пристать к его бортам и взять на абордаж.

В грохоте пальбы и явлениях морских привидений никто из испанцев уже не придал значения тому, что с ближайших скал и с мыса по кораблям прицельно ударили сотни ружей, загоняя матросов на нижние палубы и в надстройки. Но как только баркасы пристали к бортам, стрелки перенесли огонь на последние два плота, подходившие к песчаной отмели.

Тем временем до сотни казаков схлынули с мыса и с прибрежных холмов и устремились к шлюпкам испанцев. Солдат, причаливших на плотах, некоторые встретили выстрелами из пистолетов. Но большинство казаков орудовали булавами и оглоблями, а также настигали убегавших врагов копьями, которые метали с такой силой, словно это были легкие дротики.

Несколько прибрежных корсаров сумели вернуться на единственный уцелевший плот и попытались уйти в сторону кораблей, но казаки, захватившие лодки, преградили им путь, расстреляли, очистили плот и направили его к фрегату, на палубах, надстройках и даже на реях которого сражались французы, высадившиеся с брига. То же самое происходило на фрегате, на который уже сумели ворваться казаки.

Шлюпка Гяура первой подошла к уже почти захваченной французами корме галеона. На борт полетели крючья. Кто-то из пехотинцев, оказавшихся в нижней каюте, высадил окно и догадался спустить канатную лесенку. Полковник успел подняться по ней как раз в то время, когда отважный француз пал и еще через мгновение концы лестницы могли быть обрублены. Гяур выстрелил прямо в лицо бросившемуся к ней вооруженному саблей матросу и, схватившись врукопашную с другим испанцем, вывернул его руку с ножом, переломал ее в локте и двумя страшными ударами в висок отправил несчастного кабальеро к праотцам.

Ворвавшись вслед за ним, Хозар и Улич телами убитых и всякой каютной утварью забаррикадировали дверь.

– У кормы еще две наши шлюпки, – сообщил казак, поднявшийся последним.

– Кричи, пусть взбираются сюда, – приказал Гяур. – Открывайте дверь и – за мной.

– Постой, князь, – придержал его Хозар. – Не княжеское это дело – пиратствовать на чужих кораблях.

Нескольких секунд, на которые он придержал полковника, хватило, чтобы дверь вновь открыли и на палубу, стреляя на ходу, устремились запорожцы.

– Ты не смеешь делать этого, – резко сбросил князь руку Хозара.

– Точно так же, князь, как ты не имеешь права погибнуть ни на одном из этих кораблей, под стенами ни одного из французских фортов. Потому что нужен там, на родине, на нашем Острове Русов.

Князь удивленно взглянул на Хозара.

– Предчувствие, князь, – сдержанно оправдался телохранитель. – Нужно пережить этот абордаж. Слишком много здесь возни. Непривычно для нас – на кораблях…

В каюту поднимались и сразу же бросались к двери казаки из второй шлюпки. С палубы все еще доносилась стрельба, потянуло едким запахом дыма.

– Я бы наказал тебя, если бы не понимал, что ты прав, – проворчал Гяур. – Все за мной! Наверх!

52

Как только карета Оссолинского, сопровождаемая эскадроном гусар, скрылась за ближайшим холмом, из задней, отгороженной, части шатра, через черный ход, вышел Коронный Карлик. Он приблизился к Владиславу IV и молчаливо уставился на него, ожидая дальнейших приказаний.

– Канцлер отправляется в Краков, откуда будет держать путь на Львов, – вяло проговорил Владислав, стараясь не смотреть при этом на своего бывшего «следователя по особым поручениям».

– В Кракове он, как всегда, пробудет не менее трех дней. Графиня Арчевская…

– Графиня меня не интересует. Поэтому пойдешь прямо на Львов, и уже оттуда будешь сопровождать князя. Времена смутные.

– Выполню, Ваше Величество.

Король нервно прошелся по прибрежному склону, все больше удаляясь от Коронного Карлика. Отойдя достаточно далеко, он с удивлением обнаружил, что тайный советник так и остался стоять на том же месте, где он оставил его. Коронный Карлик стоял, заложив правую руку за борт куртки, и задумчиво смотрел на позеленевшую гладь речной заводи. Короля для него словно бы не существовало.

«Они все ведут себя так, словно тебя уже давным-давно не существует. “Король еще не умер, но из этого не следует, что он все еще жив”. – Владислав знал, что эти слова принадлежат не кому-нибудь, а именно Коронному Карлику. – Король еще не умер, но из этого не следует…»

Он мог бы приказать в тот же день вздернуть тайного советника. Причем вздернуть тайно. Пусть хотя бы в последние минуты своей непотребной жизни он развеет сомнения относительно того, жив ли еще король, если пока еще не изволил умереть.

Однако повесить, тем более тайно, Коронного Карлика было бы слишком просто. Куда сложнее – постичь его черную душу.

– Что слышно из-под Дюнкерка? – не спеша Владислав возвращался к советнику.

– Он взят казаками. Теперь полковник Сирко почти в такой же славе, как и принц де Конде. Смешно, конечно, хотя – с? XIV лава есть слава.

Король приблизился еще на несколько шагов. Его всегда потрясала какая-то неземная осведомленность этого человека, его непостижимое умение извлекать сведения из всего, что способно летать и дышать. Иногда Владиславу приходилось неделями томительно ждать кого-либо из послов, чтобы узнать хоть какие-то подробности того или иного события. Но когда ему это надоедало, он вспоминал о Коронном Карлике. И тот сообщал о событии в таких подробностях и таким скучным тоном, словно пересказывал давнюю, обглоданную слухами и сплетнями, придворную историю.

– Кстати, что там вообще происходит сейчас, в этой далекой, вожделенной для каждого поляка Франции?

– Ничего особенного. Людовик XIV еще слишком мал, чтобы сотрясать Европу своими указами и походами. Кардинал Мазарини по-прежнему отчаянно флиртует с Анной Австрийской.

Король брезгливо поморщился. Однако тайного советника это не смутило. Он прекрасно знал, что за этой показной брезгливостью скрывается похотливое любопытство, которое он, Коронный Карлик, просто не имел права не удовлетворить.

– Причем в обоих теперь больше надежды на казаков, которым предстоит отстаивать интересы Франции в борьбе за фламандское наследство.

– Там они все и догорят на походных кострах Фламандии, – обронил король, думая о чем-то своем.

И Коронный Карлик понял, что короля интересуют сейчас вовсе не казаки. Владислав хорошо понимал, что борьба за его уже полупустующий трон ведется, прежде всего, в Париже и в иезуитских монастырях. Но тайному советнику важно было знать, каким образом король решится подвести его к этой теме.

– Первым на фламандском костре должен был сгореть Сирко. Не получилось.

– Почему Сирко? – вдруг насторожился король. – Он ведь теперь известен во Франции. Его будут знать многие из окружения Анны Австрийской и Мазарини. Да и Конде кое-чем обязан ему. Надо бы это использовать.

– Так ведь не получилось, Ваше Величество, – успокоил его Коронный Карлик.

– Он понадобится мне здесь, – почти гневно выпалил король. – Вся эта стая степных волков может остаться на полях Фландрии, но только не Сирко. И при любом исходе событий – не там и не сейчас.

– До меня дошли слухи, что теперь это поняли не только мы с вами. В бою его, конечно, способен уберечь разве что Господь. Но на улицах Дюнкерка уже охраняют ангелы с мечами и кинжалами.

– О чем ты? Кто это его охраняет?

– Воины из ордена иезуитов.

Король почтительно помолчал, затем тяжело, натужно задвигал челюстями, произнося что-то про себя.

– Учуяли! – наконец прорычал он, рванув эфес легкой парадной сабли. Эту новость он явно воспринял, как подтверждение своих планов относительно Сирко. – А от этого-то рубаки они чего хотят?

– Наверное, предвидят, что в Варшаве на него будут рассчитывать как на будущего гетмана запорожских казаков. В том случае, если булаву не сумеет удержать Хмельницкий.

«Как он преподнес мои собственные замыслы, мразь дворцовая! – без злобы, с явной завистью сознался себе король. – Как душевыворачивающе он их преподнес!»

– Хотелось бы знать, кто именно рассчитывает на Сирко как на претендента на булаву?

– Пока никто, – спокойно ответил Коронный Карлик. – К чему, если оба претендента еще живы, а до Кодака куда ближе, чем до Дюнкерка?

Появился граф Оржевский и, учтиво склонив голову, попросил короля войти в замок. Стол давно накрыт, просто он не решался отрывать Его Величество от важных дел.

– Очень жаль, – сказал граф, – что, как мне стало известно, канцлеру Оссолинскому срочно понадобилось отбыть в Краков.

– Почему же мне об этом пока ничего неизвестно, – резко прервал его речь король. – И у меня тоже немного времени.

К замку король пошел пешком, в сопровождении только Коронного Карлика. Оржевский попытался совершенно естественным образом оказаться в его сопровождении, но тайный советник взглянул на него так, что граф тотчас же отстал и принялся что-то выяснять с королевским камердинером, распоряжавшимся насчет шатра.

– Меня интересует сейчас не Сирко, а доселе смиренный монах-иезуит Ян-Казимир, который вдруг решил вернуться к мирским делам, и даже готов к тому, чтобы со временем поддержать своими молитвами польский трон.

«Молитвами поддержать? – осклабился про себя Коронный Карлик. – Ишь ты!»

– Как и другой кардинал ордена иезуитов – ваш брат Карл, – произнес он вслух.

– Они уже оспаривают право на польскую корону?

– Им немного мешает трансильванский князь Юрий Ракоци.

– Ну, трансильванский князь… – проворчал король. – Не думаю, чтобы при двух живых братьях короля сейм и орден иезуитов допустили его к престолу.

– Простите, Ваше Величество, но вам вообще не следовало бы вести со мной разговор о престолонаследниках, поскольку…

– Вы всегда были безжалостно откровенны со мной, тайный советник. При этом порой потрясали меня своей откровенностью.

– Что непозволительно даже для тайного советника, – покорно признал Коронный Карлик.

– И только попробуйте в эти дни быть со мной менее откровенным. Особенно в том, что касается моих дорогих братьев. Итак, они уже сейчас ведут борьбу за престол. Засылают сюда своих агентов и доверенных лиц, ведут переговоры и плетут заговоры с некоторыми известными аристократическими родами; обращаются к сенаторам со всевозможными предположениями. Что еще?

– Видите ли, они ведут спор не только за трон, ваше величество.

«За что же еще?!» – удивленно взглянул на него король, на какое-то мгновение остановившись почти у ворот. Он не произнес этого вслух, но тайный советник очень выразительно вычитал его вопрос по глазам.

– Я не осмелюсь сказать этого. Даже под пытками, в присутствии следователя по особым поручениям.

Глаза Коронного Карлика встретились с глазами короля. Эти люди слишком давно знали друг друга, чтобы требовать слов, когда уже ничего нельзя добавить к тому, что высказано недомолвками.

«Но и за руку королевы Марии Гонзага, – с холодным оцепенением добавил вместо тайного советника сам король. – Оказывается, они уже ведут борьбу за руку прелестной вдовы Марии Гонзаги!..»