Текст книги "Странники войны"

Автор книги: Богдан Сушинский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 38 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]

51

– Ну что, что? – Скорцени ухватил профессора за грудки и встряхнул так, что чуть было не зашвырнул на старинный диван с резной спинкой, сработанной из мрачного темного дерева.

– Он не готов, – безропотно поправил психиатр серый дешевенький пиджачок, неприкаянно болтающийся на смугловатом тощем теле.

Вот уже две неделя, как доктор Брофман работает под командованием Скорцени, но это первый случай, когда тот позволил себе сорваться. Обычно штурмбаннфюрер СС являл обитателям «Вольф-бурга» почти идеальный образец вежливости, которая, нужно честно признать, этому громиле была явно не к лицу.

– Что значит «не готов», доктор?

– Страх.

– Но ведь ему было сказано, – рванулся Скорцени мимо доктора к двери приемной, выводившей в Рыцарский зал, – что от него требуется не послушание и раболепие, а полнейшая имитация фюрерского величия.

– Погодите, господин Скорцени, – успел окликнуть его Брофман. – Вы можете все испортить. Все-таки сделано уже немало.

– У нас нет времени! – отрубил штурмбаннфюрер. —У нас нет его, доктор, дьявол меня расстреляй!

Брофман был – как отрекомендовали его Скорцени – «законченным евреем». Но штурмбаннфюреру было наплевать на его национальность. Как только он узнал, что тот считается лучшим психиатром Европы, специализирующимся по проблемам раздвоения личности и мании величия, он немедленно приказал прочесать все концлагеря и хоть из пепла, из мыла, но восстановить его и доставить сюда, в «Волчий замок», где в атмосфере совершеннейшей секретности создавался уже второй подряд – но в этот раз особый – двойник фюрера.

– Не заставляйте меня разочаровываться в вас, доктор, – угрюмо прошелся по комнате «первый диверсант рейха». – Я не потерплю подделок. Лжедвойников и бездумных паяцев с челочками на обезьяньих лбах у нас хватает[25]25
  По некоторым сведениям, у Гитлера насчитывалось три официальных двойника, которых он, однако, благоразумно не афишировал. Труп одного из них с протокольной, достоверностью был обнаружен в 1945 г. во дворе рейхсканцелярии, что позволило затем создавать различные версии относительно того, кто же на самом деле покончил жизнь самоубийством 30 апреля 1945 г. в бункере рейхсканцелярии – фюрер ил^иже один из его двойников?


[Закрыть] .

– Но до сих пор мне приходилось иметь дело с людьми, которые обычно выдавали себя за Кого-то из кумиров толпы. Это особый вид психического расстройства, из которого кое-кого все же удавалось выводить. Здесь же передо мной совершенно иная задача, – испуганно объяснял все еще не кремированный медик-лагерник. – Нормальную в общем-то личность предстоит превратить в, извините меня... – Брофман хотел сказать «маньяка», но не решился. Как-никак, речь шла о двойнике фюрера.

– Нормальной личности в этом замке быть не может, доктор, – угрожающе двинулся на него штурмбаннфюрер. – Кто здесь нормальный: вы? Я? Кретин Зомбарт? Покажите мне этого идиота, мне не терпится взглянуть на него.

Несколько мгновений они стояли друг против друга: гигант и карлик; «самый страшный человек Европы» и один из самых жалких обитателей этого континента, запутанное концлагерями медицинское светило, низверженное режимом до мировосприятия лагерника.

– Давайте успокоимся, господин штурмбаннфюрер СС, – руку доктор приподнял так, чтобы кончики пальцев были направлены на глаза Скорцени. – Нам нужно успокоиться, сесть и, не горячась, осмыслить ситуацию, – он говорил медленно, с расстановкой, словно перед ним стоял не обер-диверсант рейха, а пациент, которого – он верил в это – еще можно вернуть в общество, причем не через смирительную рубашку, а через усмиряющее слово.

То ли Скорцени действительно поддался его полутипнотическо-му влиянию, то ли просто понял, что в горячке им ничего не решить, так или иначе, а, с ненавистью взглянув на Брофмана, он демонстративно уселся на жестковатый, покаянно поскрипывавший под ним диван. Кем бы ни представал сейчас перед ним доктор Брофман – «законченным евреем», «лагерником», «крематорным ангелом» – Скорцени все же не мог не считаться с тем обстоятельством, что лучшего психиатра на просторах рейха ему все равно не добыть. Говорят, еще один специалист такой величины пребывал во Франции, но он умудрился вначале оказаться на территории Виши[26]26
  Часть территории Франции, на которой в годы войны было создано марионеточное государство с прогермански настроенным правительством. Название получило по названию города Виши.


[Закрыть] , а затем бежать в Канаду.

– Дела тут вот в чем...

– Не надо, – тоскливо прервал его Скорцени. – Вы будете отвечать на мои вопросы, так мы значительно быстрее приблизимся к сути. Как вы находите пластическую операцию Зомбарта?

– Мне никогда не приходилось лично видеть фюрера.

– Гитлер не простит себе этого.

– Но если верить фотографиям и кадрам кинохроники... Подобие поразительное. А ведь прежде внешность господина Зомбарта лишь очень отдаленно напоминала внешность фюрера, мой коллега-хирург проявил здесь чудеса пластического искусства.

– Послушать вас, так все вы, евреи, до единого гении, – уже более добродушно проворчал Скорцени. – А сделать самую малость: создать очередного фюрера – не способны.

– Если бы мне позволено было предстать перед вами более откровенным, я бы сказал, что достаточно того, что мы подарили рейху настоящего фюрера.

Скорцени побагровел, но промолчал. Уж он-то прекрасно знал, о чем идет речь.

– Кроме того, – пришел ему на помощь профессор, – следует учесть, что оригинал создавала сама природа. Сам Творец. А принято считать, что у Творца неудач не случается.

– Вы, конечно, с этим не согласны?

– Как всякий психиатр. К тому же здесь приложили свои длани судьба, воля случая, политическая ситуация. Не говоря уже о Сатане и пропаганде, которые в подобных случаях довершают портрет любого вождя народа. Так вот, господин штурмбаннфюрер, сотворить все это вы требуете от одного-единственного, перенесшего два инфаркта еврея. Пусть даже оч-чень неплохого психиатра.

Небольшой, неандертальского типа череп Иоахима Брофмана тускло отливал синевато-желтой, «мертвецкой» кожей, усеянной пигментными пятнами и покрытой крайне редкой, почти мистической растительностью. Дополняли этот портрет дряблое, морщинистое лицо с дегенеративно загнанным под челюсть подбородком и тонкими бескровными губами. Да глаза – огромные темно-вишневые – смотревшие на мир с вызывающей демоничностъю. Отражавшиеся в них прирожденная мудрость, ученость и жизненный опыт формировались всеми теми знаниями и мудростью, что накапливались в умах многих его предшественников. А Скорцени хорошо было известно, что коленопреклонению стоявший перед ним человек является шестым профессором медицины в роду известных германских медиков Брофманов.

– Вы, профессор, должны почудодействовать так, чтобы в данном случае оригинал искренне позавидовал копии. Иначе лично я завидовать вам отказываюсь. И никаких псалмопений, доктор, никаких псалмопений!

– Тем, кто одной ногой стоит в газовой камере, другой – в крематории, как правило, не завидуют, – примирительно согласился психиатр.

По требованию штурмбаннфюрера он принес папку, в которой содержалось нечто среднее между амбулаторной картой больного и агентурным досье. Возраст. Рост. Объем грудной клетки. Конфигурация черепа. Цвет волос и глаз. После трех небольших хирургических операций черты лица почти идеально соответствуют чертам на гипсовой маске фюрера. В течение трех месяцев отрабатывались свойственные Гитлеру походка, жестикуляция, манера смеяться, прикрывая рот приставленной наискосок ладонью...

Для Скорцени не представляло секрета, что для того, чтобы выудить все эти особенности, пришлось воспользоваться сверхсекретным досье на самого фюрера, имеющемся в гестапо, в сейф которого оно перекочевало из криминальной полиции. А в полиции досье велось еще с тех пор, когда в сентябре 1919 года «бильдунгсофицир»[27]27
  Говоря о воинском чине Гитлера, обычно упоминают о ефрейторстве, которое давно стало нарицательным. Но мало кто знает, что в одно время он имел неофициальное и, как следует понимать, временное звание «бильдунгсофицир», то есть «политический офицер», поскольку выполнял в своем подразделении функции пропагандиста и по существу числился, выражаясь термином, заимствованным из табеля о рангах Советской армии, замполитом.


[Закрыть] Адольф Шикльгрубер (Гитлер) впервые посетил мюнхенскую пивную «Штернекер», чтобы присутствовать на собрании группы, организованной слесарем Антоном Дрекслером. Той самой группы, с которой, собственно, и началось зарождение Германской рабочей партии[28]28
  Реальный факт. Гитлер действительно впервые приобщился к активной политической деятельности в группе А. Дрекслера, в которую проник с целью выяснить, какова ее направленность. Очень скоро он стал самым популярным оратором Германской рабочей партии, а в 1921 г. возглавил ее. Как известно, публичные выступления Гитлера в качестве пропагандиста этой партии пользовались огромным успехом у мюнхенцев.


[Закрыть].

Он прибыл туда по поручению командования местного гарнизона рейхсвера, которое предпочитало знать буквально все о новых партиях и группах, чтобы то ли заносить их в черные списки врагов, то ли, наоборот, причислять к союзникам. В то время как полиция фиксировала бунтарский дух новых политических групп и все более воинственные высказывания офицеров расквартированных в окрестностях Мюнхена частей.

Подступиться к этому досье оказалось непросто. С некоторых пор оно хранилось в особом секретном сейфе, доступ к которому имел только один человек – шеф гестапо Генрих Мюллер. А потому затребовать его Скорцени сумел лишь благодаря настойчивости обергруппенфюрера СС Кальтенбруннера, да и то путем джентльменского обмена на досье, касающееся некоего партийного функционера из ближайшего окружения Бормана, который одно время активно сотрудничал с СД, но при этом умудрился попасть под очень сильное подозрение гестапо.

Само собой разумеется, в досье на фюрера Брофман не заглядывал. Для него сделали специальную выписку, благодаря которой психиатр составил для себя только ему понятный психологический портрет. А вот Скорцени повезло больше. Он прочел досье на одном дыхании, как роман о библейском грехопадении. Хотя истинное грехопадение заключалось в том, что столь взрывоопасное собрание всяческого компромата не только до сих пор не уничтожено, а наоборот, продолжает активно пополняться.

– Все мы грешны, партийные собратья мои, – по-иезуитски озарил его и Кальтенбруннера своей гестаповской ухмылкой Генрих Мюллер. – Но гестапо – особенно. Когда будете снимать копию для своей группы IV С[29]29
  Группа IV С являлась одной из шести групп Четвёртого управления РСХА (Главного управления имперской безопасности). Среди прочего эта группа ведала делами партии и занималась составлением досье на наиболее важных ее деятелей. Кстати, в ведении этого управления пребывала и подгруппа IV В, которая занималась «окончательным решением еврейского вопроса» и возглавлял которую небезызвестный Адольф Эйхман.


[Закрыть] , имейте в виду, что некоторые особо секретные донесения из этой папки все же изъяты. Мною. Только что.

– Мы в этом не сомневались, обергруппенфюрер, – заверил его Кальтенбруннер. Разговор случился в кабинете шефа РСХА и по своей особой интонационной вежливости больше напоминал изъяснения двух университетских профессоров-схоластов, нежели шефов спецслужб.

– Я-то был уверен, что у вас имеется свое собственное досье. Похлеще нашего.

– Начинать его со времен, когда Гитлер стал фюрером? – поневоле понизил голос. Кальтенбруннер. Ритуал передачи досье происходил в один из тех дней, когда по всей Германии, всем ее фронтам шел отлов «врагов фюрера», так или иначе причастных к заговору «20 июля». А в тюрьме Плетцензее вовсю вершились их казни. – Вы, обергругшенфюрер, говорите страшные вещи.

– Что, в самом деле не ведете? – прикуривал Мюллер, усевшись на уголок стола.

– Нет, конечно.

– Вы меня удивляете. Я вот на вас обоих веду и даже не скрываю, – Мюллер произнес это якобы в шутку, и Скорцени понимал, что он обязан был воспринять его слова как дружескую цодначку. Но понимал и то, что никакая это не шутка: шеф гестапо просто не мог не копать под них. Так, на всякий случай. Как водится.

– И это нам известно, – процедил сквозь стиснутые зубы Кальтенбруннер.

– Если бы фюрер узнал, что у вас нет на него досье, он бы этого не одобрил.

52

Было уже после полуночи, когда в долине, мимо которой они проходили, Арзамасцев заметил руины какого-то здания. Перебежками приблизившись к ним, беглецы поняли, что это остатки сожженного и разрушенного хутора.

Осматривая их, Беркут наткнулся на прожженную во многих местах куртку и обрадовался этим лохмотьям так, словно приобрел костюм от парижского портного.

– Божественно, – причмокивал он языком. – Дарю, ефрейтор. Можешь считать, что ты спасен. Теперь нестыдно предстать хоть перед полькой, хоть перед парижанкой.

Арзамасцев брезгливо, двумя пальцами принял от лейтенанта полуистлевшее рванье и повертел перед глазами. Никакого энтузиазма эта обновка у него не вызвала.

– Как же это одевать?

– G чувством собственного достоинства* ефрейтор. Как подобает узнику эшелона 0512 – так, кажется, именовали этот экспресс.

– Давай лучше изорвем его да как-нибудь обвяжемся.

– Божественная мысль.

Исполосовав всю уцелевшую ткань, беглецы быстро создали некое подобие набедренных повязок и сразу почувствовали себя более-менее уверенно. Во всяком случае теперь хоть не нужно было стесняться друг перед другом своей срамоты.

– До какой же дикости надо довести человека, чтобы заставить его радоваться такой повязке, —проворчал Кирилл, осматривая себя при свете выглянувшей из-за туч луны.

– Чтобы продолжить участие в этой войне, нам с тобой, ефрейтор, придется пройти весь путь «армейской цивилизации»: от набедренных повязок и лука – до офицерской формы вермахта и «валь-тера», – невозмутимо пророчествовал Беркут. – Лично я с этим уже смирился.

В отличие от Арзамасцева Андрей не чувствовал себя ни подавленным, ни растерянным. Он снова на свободе. А вокруг леса и враги. Знакомая партизанская стихия... Их двое, крепких, обученных солдат. Они сумеют пробиться к своим или создать партизанский отряд прямо здесь, в Польше. Страхи, которые одолевали сейчас ефрейтора, Беркута совершенно не тревожили. Иногда казалось, что человек, столько времени проживший где придется и питавшийся чем бог послал, все оставшиеся дни свои вообще не будет нуждаться ни в каком уюте и просто не может жаловаться на свою мирную жизнь, какой бы трудной она ни оказалась.

Никакой обуви обнаружить беглецам не удалось, однако они обмотали избитые, исколотые ноги остатками рваных прогоревших брюк, и ступать сразу стало намного легче. Здесь же, у руин, Беркут наткнулся на небольшой железный прут и, обвязав часть его тряпками вместо рукоятки, вручил ефрейтору.

– Бери, гренадер, пользуйся. Теперь мы вооружены до зубов. Да и ночь божественная.

– Главное – что ночь божественная, – отстучал зубами Кирилл. Ничто, никакие удачи не могли заставить его воспрянуть духом. – Странный ты человек.

Андрей уже знал, что Арзамасцеву двадцать и что на фронт он попал в сорок втором, отчисленный за нарушение дисциплины из военного училища. Представляя его к званию ефрейтора, комроты, капитан Хряков, желчный сторонник «ежовщины», ехидно пообещал, что в этом чине он дослужит хоть до конца войны, хоть до осинового креста. На что Кирилл Арзамасцев ответил ему: «Более благородного звания, чем ефрейтор, не существует. Для меня это звучит почти как “апостол”. И конечно же схлопотал трое суток ареста за пререкание с командиром. Так, на первый случай.

В плен он попал вместе с комсоргом роты, неким Ильяшевым. Как оказалось, во время атаки их обоих контузило взрывом дальнобойного снаряда, а комсорга еще и ранило в бедро. Обнаружив у него партбилет и узнав на допросе, что он комсорг роты, – Илья-шев не счел Нужным умолчать об этом, – немцы расстреляли его перед строем вместе с каким-то майором-танкистом и двумя красноармейцами-евреями.

Но в ночь перед казнью комсорг успел повиниться перед Кириллом, сообщив, что позавчера вечером он лично подписал состряпанный кем-то из приближенных командира роты донос, в котором ефрейтор Кирилл Арзамасцев называется «агентом немецкой разведки» и «законспирированным членом белогвардейского подполья». В доказательство приводился неотразимый факт. Во время боя он, Арзамасцев, выкрикнув: «Ну, какой же идиот мог склепать эту хреновую пукалку?!», отбросил свой автомат ППШ, который вечно заедало, и вторые сутки воевал трофейным немецким «шмайсером».

– Но ведь его действительно заедало! – возмутился ефрейтор. – Ты же знал об этом.

– Потому и заставили подписать, что знал.

– Но знал-то ты об автомате, а не о том, что я «агент немецкой разведки»! Как же ты, сволочь, мог?..

– А как все остальные могли – об этом не спрашиваешь? И не только в роте – по всей стране. Тебе, Арзамасцев, в каком-то смысле еще и повезло, – успокоил его в своем предсмертном напутствии комсорг. – Если бы не это пленение, дня через два тебя бы уже, наверное, расстреляли как «врага народа и наемника мирового империализма». В лучшем случае, отправили бы в лагерь или в штрафную роту.

– Но зачем же ты, гнилая твоя душа, подписал эту маразматину?! – не унимался ефрейтор. – Автомат мне действительно попался хреновый. Неделю добивался, чтобы его заменили. Только причем здесь немецкая разведка и белогвардейское подполье?

– Попробуй не подпиши, – философски парировал Ильяшев. – Будто не понимаешь, что в той бумаге вполне хватило бы места, чтобы дописать имя твоего сообщника, комсорга роты – перерожденца, убежденного троцкиста или еще кого-то там, старшего сержанта Ильяшева.

– Так что же, мне теперь и к своим пробиваться не стоит? Ну, если, к примеру, удастся бежать из плена. Ильяшев томительно помолчал, вздохнул.

– Да, конечно, со мной дело ясное: меня кокнут. А тебе еще нужно думать, как жить. Я тебе не советчик. И если что – на меня не ссылайся.

– Так ведь тебя-то уже...

– Все равно. Так будет лучше. И помни: родственникам предателя, «агента мирового империализма» не легче, чем самому «агенту». Так вот, я тебе не советчик. Но получится, что к «агенту немецкой разведки» и «члену белогвардейского подполья» прибавится еще и плен. Кто ж тебя такого помилует? Не знаешь разве, в какой стране, при какой политике живем?

– Так и сказал? – удивился Беркут.

– Почти дословно, лейтенант. Сам был поражен.

– Странно, что у вас в роте еще и находили время для доносов. Мне-то казалось, что на передовой это не принято.

– Мне тоже казалось, что на передовой «врагов народа» быть не долзкно. Но... Потому и с побегом не торопился.

– А умирал он хорошо, – неожиданно вернулся к истории с комсоргом Арзамасцев уже тогда, когда, «обмундировавшись и вооружившись», они присели на развалинах передохнуть. – «Смерть фашизму! Выше голову, друзья! Да здравствует товарищ Сталин!» Полный набор выпалил, как и полагается. И совесть за всех расстрелянных по письмам таких, как он, совершенно не мучила его.

– Не озлобляйся, ефрейтор, не озлобляйся. Наверное, мы действительно накуролесили и с «ежовщиной», и с доносами. Но враг – вот он, намного лютее и коварнее, чем все капитаны Хряковы. Кстати, с автоматом что... было-таки?

– Было, конечно. То нажимаешь на крючок – не стреляет, а то нечаянно прикладом стукнешь об пенек – как зайдется очередью... Пока весь диск не выпалит – не остановится. Во всяком случае мне попался именно такой. Да и диски эти... Постоянно заклинивает... Шмайсер тоже не чудо техники, чуть песочек попал или землица... Но все же отстрелялся я им в том бою– что надо. Шестерых уложил – это точно. Да только про это Хряков, архангел ежовский, в письме своем ни гу-гу. Слушай, лейтенант, а ты на меня отсюда, из плена, донос не напишешь? Ну, например, что я аргентинский шпион, перевербованный немцами для ведения троцкистской пропаганды?

– Хватит болтать, ефрейтор, – незло остудил его Беркут. – Поднимайся, скоро рассвет. Пока не взошло солнце, нужно где-то укрыться, а то еще чего доброго примут за воинов племени балубу.

Восход настиг их в маленьком перелеске, подступавшем к селу, крайние дома которого виднелись сразу же за небольшим полем. Рассудок подсказывал Андрею, что самое разумное в их положении – это забиться куда-нибудь подальше в лес, в глухую чащобу и пересидеть там до темноты. Но голод, усталость и утренняя лесная сырость заставили их подкрасться к поросшему бурьяном полю, лечь на холодную землю и поползти к деревне.

Заброшенные в крутой водоворот, в самую бездну войны, голые, беззащитные, как перед страшным судом, они все еще тянулись поближе к людям, хотя самая страшная для них, смертельная опасность исходила сейчас именно от людей.

53

После обеда, когда одни пациенты «Горной долины» собирались блаженственно подремать, другие – искупаться в озере или позагорать на его каменистых берегах, в санатории появился офицер гестапо в сопровождении троих солдат СС. Гауптштурмфюрер слишком долго беседовал о чем-то с фрау Биленберг в ее кабинете, заставив Власова нервно дожидаться своей очереди в небольшой тесноватой приемной, затем приказал вызвать одного из отдыхавших здесь офицеров и, арестовав прямо на глазах у Хейди, увез его в сторону городка.

– Они прошлись по всему списку наших пациентов, – мелко вздрагивая, объяснила потом Хейди, разыскав скрывшегося в своем «люксе» Власова. – Это все еще продолжаются аресты, связанные с покушением на фюрера. Безумцы, они покушались на саму Германию и теперь жестоко расплачиваются за это.

– На самого фюрера – так все же будет точнее. А как за это расплачиваются, я знаю по сталинским чисткам.

Хейди проглотила какую-то таблетку, запила ее минеральной водой из небольшого кувшинчика и уткнулась Андрею Власову в грудь. Всегда такая решительная, она казалась сейчас генералу маленькой и совершенно беззащитной. Впрочем, как и он сам.

– Этот арестованный, он что, действительно участвовал в заговоре?

– Утверждают, что был связан с военным губернатором Франции генералом Штюльпнагелем. Одним из самых яростных... – Хейди предложила ему таблетку, но Власов ограничился несколькими глотками минералки прямо из горлышка.

– Мною этот гестаповец тоже интересовался?

– Естественно.

Генерал обнял Хейди за плечи и усадил в кресло, а сам уселся напротив. Почти с минуту они молча смотрели друг на друга.

– Нет, мы не должны сдаваться, генерал, – вдруг решительно тряхнула она волосами. – Лучший способ выжить – это стать недосягаемым. Волна смуты схлынет, и они опять вернутся к мысли, что с русским фронтом могут совладать только русские.

«Она повторяет слова Штрик-Штрикфельдта», – безошибочно определил генерал. Но от этого они не перестали казаться мудрыми.

– То есть еще до прихода в санаторий гауптштурмфюрер СС знал о том, что я нахожусь здесь? Но получил приказ не привлекать внимания? – наконец облек Власов мучивший его вопрос в наиболее приемлемую форму.

– Он сказал, что сейчас русским иногда приходится доверять больше, чем некоторым германцам, которые как предатели заслуживают куда более сурового обхождения.

– Возможно, гауптштурмфюрер и прав, – угрюмо признал генерал, вспомнив, что самого его уже давно воспринимают как предателя, причем по обе стороны Восточного фронта. На Западном, кстати, тоже. – Все зависит от того, кого именно из немцев он имеет в виду. Как и то – кого из русских.

– Теперь это действительно очень важно: кого именно, – отрешенно согласилась Хейди. Но затем вдруг всполошилась и пристально посмотрела на русского генерала. Хотела бы она знать, кого из немцев имеет в виду он. Для нее это было крайне важно.

– Может быть, мне лучше оставить вашу «Горную долину», чтобы не привлекать внимания гестапо?

– Не пытайтесь вести себя так, словно пребываете в подполье или просто стараетесь не попадаться на глаза властям, – слишком рассудительно для женщины, вроде бы далекой от политики, посоветовала хозяйка «богемы» эсэсовского воинства.– Наоборот, все должно выглядеть как можно естественнее. Вы прибыли сюда, чтобы сблизиться с генералитетом СС, войти в его аристократические круги. Иначе с чего вдруг вам захотелось побывать в санатории для избранных? Любое пристанище короля должно становиться королевским пристанищем.

Немного поразмыслив, Власов вынужден был признать, что женщина права. Прекрасно сказано. Любое пристанище короля действительно следует превращать в королевское. Жаль, что до сих пор ему этого не удавалось. Но, возможно, теперь, когда рядом будет решительная властная хозяйка эсэсовского Эдема...

Восхищаясь философской поучительностью совета Хейди, командарм как-то совершенно упустил из виду, что она ведь элементарно поучает его. Мало того, она уже считает себя вправе поучать. Интересно, с какой стати? Неужели только потому, что дружна с его ангелом-хранителем, носящим самую неудобоваримую фамилию в Германии – Штрик-Штрикфельдт?

– Думаю, они больше не заявятся сюда.

– Кто? – не понял Власов. Слишком уж занят был своими размышлениями.

– Ну те, из гестапо.

– Почему вы так считаете?

– Не могут же их аресты продолжаться вечно. И так уже арестованы сотни, если не тысячи офицеров.

– Мне бы не хотелось вмешиваться в ваши сугубо германские дела, в которых все еще довольно плоховато смыслю.

Хейди подошла к окну и провела пальцем по запотевшему стеклу. Вряд ли она собиралась проверять таким образом его чистоту: что-что, а чистота в санатории поддерживалась идеальная, даже по германским представлениям. В этом жесте ее было что-то по-детски капризное.

– У меня в Берлине брат, – с трудом проглотила она накатившийся комок волнения. – Вы... разве не знали об этом?

– Нет, – соврал генерал. Хотя слышал о нем от Штрик-Штрикфельдта. – Подозреваете, что его тоже могут ждать неприятности?

– Уверена, что нет, – поспешно ответила Хейди и повернулась лицом к Власову. – Это совершенно исключается. По множеству причин. И прежде всего потому, что я никогда не простила бы ему участия в заговоре. Никогда.

– Понимаю, истинная приверженка фюрера. – Власов машинально взглянул на дверь, приблизился к женщине, однако обнять ее почему-то так и не решился.

– Нам ничто не должно мешать сейчас. Ничто не должно отвлекать от главной цели.

– «Нам»?

– Да, мне и вам. Почему вы переспросили, Андрэ? Считаете, что не имею права говорить о нас двоих? Только каждый сам по себе?

– Ну почему же...

– Вы слишком неуверенно возразили, генерал. Странное дело: из всего того, что я слышала о вас от Штрик-Штрикфельдта, передо мной вырисовывалась личность очень решительного талантливого полководца, успевшего, несмотря на свой относительно молодой возраст, принять участие в трех войнах.

– Двух, – суховато и некстати уточнил Власов.

– А Китай? Чан Кайши?

– Там я был всего лишь советником. Этот ваш капитан вечно стремится слепить из моих мощей образ великого воина.

– В оценках он как раз оставался довольно сдержанным. Я бы даже сказала, слишком. Очевидно, проявляется естественная ревность: он-то всего лишь капитан. А ведь тоже начинал с Первой мировой. Так что выводы я делала сама. Не знаю, как вы к этому отнесетесь, генерал, но в последние дни я много думаю о нас с вами, и мне кажется, что мы необходимы друг другу. Разве вы не чувствуете, что сейчас вам как раз нужна именно такая женщина – независимая, решительная, обладающая, уже хотя бы в силу своей должности, множеством знакомств и всевозможными связями? В том числе и благодаря своему берлинскому брату?

– Вы довольно точно охарактеризовали себя, – кивнул генерал.

В знак благодарности Хейди поцеловала его в щеку.

– Никогда не пытаюсь изображать скромность там, где нужен напор, – сказала она, уже берясь за дверную ручку. – Вы человек такого же типа. По крайней мере, мне бы хотелось, чтобы такого же. Мы многого должны достигнуть, Андрэ, – улыбнулась Хейди суровой, незнакомой Власову улыбкой. – Нам нельзя ни предавать друг друга, ни просто расставаться.