Текст книги "Странники войны"

Автор книги: Богдан Сушинский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 38 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]

– Пожалуй, начнем с вашего мундира, генерал Андрэ, – задумчиво заявила она, совершенно забыв, что продолжает оставаться абсолютно обнаженной. – Генерал должен выглядеть генералом, а не музейным смотрителем. Сам вид его должен впечатлять.

– Когда-нибудь.. попозже, – смущенно предложил Власов.

– Не пытайтесь подражать Сталину, генерал. Пусть подражают вам. Все, в том числе и Сталин.

«Похоже, что капитан Штрик-Штрикфельдт основательно потрудился и над ее военно-политическим кругозором, и мундирным вкусом, прежде чем допустил в мои объятия, – с легкой ревностью подумал командующий. – Такое впечатление* что сегодня передо мной предстала совершенно иная женщина, абсолютно не похожая на ту, которую я знал с первого дня появления в «Горной долине».

Вернувшись к себе в номер, Власов вновь подошел к окну. Перед ним был тот же пейзаж, что открывался из окна фрау Биленберг. Поздний вечер размыл желтовато-оранжевые тона небосвода, но все равно генерал вдруг вспомнил... Не было никакого сомнения: открывающийся ему ландшафт очень похож на тот, что запечатлен на подаренной ему генералом Геленом копии картины Альберта Бир-штадта «Орегонская тропа». Опаленные закатом суровые скалы, кибитка с потрепанным верхом, усталые путники...

Вряд ли генерал Гелен стал бы дарить ему первую попавшуюся картину. В ее изображении скрывается определенный смысл. Вполне возможно, что он, генерал Власов, чудится начальнику разведотдела «Иностранные армии Востока» путником на Орегонской тропе... войны. И женщина* с которой он только что познавал сладость райского греха, очевидно, единственный человек, верящий в то, что он еще способен! переломить дарованную ему судьбу пленника и предателя и предстать перед собственным народом его освободителем.

48

– Если уж этот старый шакал Борман мечется у наших кошар, то брать его следует со всем выводком, всеми его имперскими потрохами. Иначе зачем он нам нужен? – Поняв причину вызова к Сталину, Берия сразу же почувствовал себя увереннее. С жандармским поручиком Рогачевым, знакомцем Сталина по вологодской ссылке, он явно поторопился. Впрочем, кто знает? «Отец народов» ведь тоже занервничал. Хотя, казалось бы, с чего вдруг?

– Я не об этом думаю, Лаврентий... «Рейхслейтер Борман был агентом Москвы»... такое не скроешь. Но если агентом Москвы был сам Борман, тогда с кем мы воевали? И почему воевали так, что чуть было не проиграли эту войну?

– Ясно, что Борман переметнулся к нам лишь в конце войны.

– Кому это потом докажешь? Американским и английским историкам? Но если все эти самые страшные годы Борман был нашим врагом, зачем он нам в конце войны, на пороге победы? Как это будет воспринято нашими действительными союзниками, которые воюют сейчас на Западном фронте? Выходит, что мы вели сепаратные переговоры со вторым лицом в рейхе, использовали его как агента, даже не уведомив об этом первых лиц Англии и США.

Берия понемножку отпивал вина и задумчиво смотрел на разгоравшиеся за окном краски августовского утра. О жандарме было окончательно забыто, а Борман его не волновал. Пусть гитлеровцем занимается военная разведка. Прикажут повесить этого шакала, он его повесит. Умертвить – умертвит в одном из мордовских лагерей под чужим именем. Хоть под именем Иисуса Христа.

– Но еще неизвестно, как закончится война, – неожиданно возразил сам себе Сталин. Эта его дурацкая манера: два часа может убеждать тебя в чем-то, а когда ты не только на словах, но и в душе признаешь его правоту, согласишься – вдруг поворачивает все так, словно не он тебя, а ты его убеждал все это время.

– Разгромом, – по-грузински, вальяжно заверил его Берия. – Полным разгромом.

– Может оказаться так, что фактически Германия будет побеждена, однако союзники пойдут на сепаратные переговоры с теми, кто станет рваться к власти после фюрера. О том, чтобы во главе рейха оставался Гитлер, конечно же не может быть и речи. Но кто его сменит: Гиммлер? Кейтель, Геринг? Если вопрос будет всплывать таким образом, для нас важно, чтобы этим человеком стал Борман, с которым у нас уже имеются контакты.

– И на которого собран смертоубийственный компромат, – с той же воистину княжеской вальяжностью уточнил шеф НКВД, брезгливо поведя рукой. – Как на предателя фюрера или Германии. В зависимости от ситуации. Вплоть до платного агента русской разведки.

– Но тогда на ком может быть остановлен выбор? На Шуленбурге?[23]23
  Граф Фридрих Вернер фон дер Шуленбург в 1934—1941 гг. был послом Германии в СССР. Участник заговора против Гитлера.


[Закрыть]

– По-моему, его уже арестовали как заговорщика и казнили. А вот твой старый друг генерал Кребс , бывший помощник военного атташе в Москве – жив.

– Нет, – поморщился Сталин. – Это не та фигура. Вернемся к рейхслейтеру. Сам Борман воевал? – продолжил ход своих прерванных рассуждений «отец народов». – Не воевал. В репрессиях участия не принимал. Концлагерями не ведал. Конечно, если Берлин полностью окажется в наших руках, мы будем судить его вместе с остальными военными преступниками. Но лишь после того, как убедимся, что сумеем обойтись без него. Оттесним любых претендентов на пост канцлера, поддерживаемых союзниками.

– Но если он окажется в руках англо-американцев и предоставит доказательства того, что является агентом красных, мы будем выглядеть смешно. Как люди, которые, собравшись в дальнюю дорогу, проиграли в карты собственного ишака.

Сталин гневно сверкнул глазами и в этот раз наполнил только свой бокал. Берия понял, что увлекся, и, прокашлявшись, отвел взгляд в сторону. Прошло несколько томительных минут молчания. Лаврентий чувствовал, какая сила воли потребовалась сейчас Кобе, чтобы вот так, посреди разговора, вдруг взять и умолкнуть. Но в то же время понимал, что в столь яростном молчании Сталин способен был на любую циничную шутку, любую подлость, на буйную, неукротимую вспышку гнева.

– Он не станет предоставлять им никаких доказательств, – категорично возразил Верховный Главнокомандующий. – Это не в его интересах. Если Борман признается в тайной связи с нами, сразу же окажется, что ни англичане, ни американцы, ни мы уже не заинтересованы в нем. Точно так же, как и новое германское правительство. Это политическое самоубийство, – медленно, не произнося, а [24]24
  Генерал Ханс Кребс (1898—1945). В 1933—1941 гг. являлся заместителем военного атташе Германии в Москве. В последние месяцы существования Третьего рейха пребывал в должности начальника генштаба сухопутных войск.
  Здесь имеется в виду реальный факт. 13 апреля 1941 г. во время проводов на Казанском вокзале в Москве японского министра иностранных дел Мацуоки Сталин неожиданно для многих обнял присутствовавшего среди прочих дипломатов заместителя военного атташе Германии в Москве полковника Кребса и принялся заверять его в «вечной советско-германской дружбе», что сразу же было замечено всеми журналистами и дипломатами.


[Закрыть] внушая каждое слово, излагал свои соображения Сталин. – Может Бормана устроить такой исход? Не может.

– В таком случае нам придется спасти и укрывать его.

– Зато может случиться так, – вновь не расслышал его слов Верховный Главнокомандующий, – что именно Борман окажется на вершине власти в послевоенной Германии. Или хотя бы продолжит оставаться одним из ее руководителей. Так выгодно ли нам отталкивать его сейчас, чтобы потом искать подходы к нему?

Берия обреченно дожевывал бутерброд. Он делал это мучительно долго, совершенно забыв о том, что можно помочь себе, запивая вином.

– Правильно мыслишь, Коба. Мы должны держать его на коротком поводке, как это умели делать царские жандармы, когда, подна-собирав компромата, в один прекрасный день яростного революционера превращали в обычного платного агента.

– При чем здесь жандармы? – пронизывающе прищурился «отец народов».

– Это я – к примеру...

– Что ты сегодня все сводишь к жандармам и платным агентам? Что случилось? Что ты этим хочешь сказать?

– Просто так, для сравнения, – осипшим голосом объяснил Берия, понимая, что оказался слишком неосторожным. – Мы подвесим Бормана на крючке и будем шантажировать всякий раз, как только он попытается сорваться с него. С этим мои люди справятся. За мной не заржавеет.

– Ноты хотел вернуться к разговору не о Бормане – о жандармском подпоручике Рогачеве, – не дал успокоить себя вождь.

– Хочешь встретиться с ним? – неожиданно прямо, усталым голосом спросил Берия. – Я устрою. О встрече никто не узнает. Понимаю, тебе некогда, государственные дела. Но так, на всякий случай. Пока что я не подпускаю к нему ни нового следователя, ни вообще кого бы то ни было.

– А тот, прежний, что начинал его допрос?

– Хоть сегодня может замолчать. За мной не заржавеет.

– Я в твои дела, Лаврентий, не вмешиваюсь, – объявил приговор Сталин. – У подпоручика имеется что-нибудь такое, что касается лично меня?

– Пока что заявляет, что будет говорить об этом только с тобой. А я пока что не настаиваю, чтобы не только с тобой. Понимаешь меня, Коба?

На вызывающий тон и кличку Сталин уже не реагировал. Его поразил сам тот факт, что Берия вновь решился свести разговор к жандармскому подпоручику. Это уже нельзя было списать на неосторожность. Скорее – прием следователя.

– Послушай, Лаврентий, – наконец вырвался Коба из сетей гнева и сомнений. Голос у него был, как у проснувшегося поутру после основательной пьянки. – Чтобы подвести под расстрел любого из преданнейших офицеров Красной армии, тебе всегда хватало не только слов, но и молчания. Что тебе мешает в этот раз?

– Тайна. С какой тайной рвется он к товарищу Сталину?

– Пусть и уходит с ней.

– Существуют тайны, с которыми нельзя отпускать не только на свободу или в лагерь, но и на тот свет. Подумал: пусть сначала исповедуется в НКВД, а уже затем в аду. Чтобы мы знали, что за тайна и как с ней поступить.

– Перед партией у товарища Сталина тайн нет, – резко поднялся Коба, заставив Берию улыбнуться его партноменклатурной наивности. Знал бы вождь, сколько раз подобная фраза вопияла в устах кадровых партийцев – там, в следственных изоляторах, лагерях и под расстрельными стенками. Однако это еще никогда и никому не помогало.

– Кто отважится усомниться в этом?

– Иное дело, что существует ложь врагов и завистников. Так нужно ли содержать в камере жандармскую ложь и зависть, в которых замарана честь партии?

– Ты мог бы попросту взять и приказать мне пустить его в расход, – откинулся Берия на спинку кресла. Сталина уже не раз поражало, сколь развязно вел себя порой шеф НКВД, оставаясь наедине с ним. Было нечто противоестественное в этом его кураже. Противоестественное и подлое.

– Сталин никогда не снисходил до того, чтобы отдавать приказ о расстреле своих идеологических противников и недоброжелателей, – вдруг взъярился «отец народов». – Ты слышал, Лаврентий Берия?! Никогда! Ни в тридцать четвертом, ни в тридцать седьмом, ни в тридцать девятом! Даже бывая на фронтах Гражданской, он всего лишь требовал, чтобы с тем или иным подозреваемым разобрались люди, имеющие достаточно опыта и власти, дабы понять, кто перед ними и какую опасность представляет для революционного дела рабочих и крестьян!

Берия тоже поднялся, но сделал это медленно, неохотно и даже не посчитал нужным скрыть въедливую саркастическую ухмылку.

– Я, товарищ Сталин, помню об этом куда крепче многих других твоих соратников. Разве ты в этом еще не убедился? А что касается Бормана, то пусть он докажет, что у него именно те намерения, с которыми он заслужит право вести с нами какие бы то ни было переговоры. Пусть докажет. Время у него еще, похоже, есть. А мы посмотрим. Сегодня же прикажу направить к нему одного из опытнейших наших швейцарских разведчиков. Не возражаешь?

Это «не возражаешь» понадобилось ему как санкция на право вторгаться в парафию разведки Генштаба, чему генерал Голиков противился все более сумрачно и упорно. Явное свидетельство того, что пора бы заняться полным обновлением руководящих кадров этого ведомства. Портит власть людей, портит...

Сталин стоял спиной к Берии. В ответ на его вопрос он покряхтел, но, как показалось шефу НКВД, довольно одобрительно.

– Встречу с бывшим жандармским подпоручиком мы тебе, Сосо, организуем на одной из наших подпольных квартир. Дача, Лубянка, а тем более Кремль – слишком заметно. Тебе понадобится не более десяти минут, чтобы понять, что из себя представляет этот проходимец. И действительно ли он что-либо представляет. Каковы каналы утечки его информации. Пойми, уничтожить источник лжи – еще не все. Нужно ликвидировать всю сеть утечки. Вот почему я так непростительно упорствую.

– Ты правильно понял меня, Лаврентий, – согласился «отец народов» после долгого тягостного молчания. – Иногда мне кажется, что я все же не ошибся, выдвигая тебя на столь ответственный пост в партии и государстве.

«Иногда мне кажется!» – недовольно проворчал про себя шеф НКВД. – На что намекаешь: сам поставил – сам снимать будешь? Берию Просто так не возьмешь. За Лаврентием тоже не заржавеет».

49

Только сейчас, когда поднятые по тревоге немцы и полицаи снова начали тщательно прочесывать лесок, осматривать каждый кустик, каждый овражек в окрестных полях, Крамарчук по-настоящему понял, как близки они были к гибели. И как мудро поступили, вернувшись к дому той самой старухи, которая выдала их. Кому могло прийти в голову искать их в этом дворе?

Пока обезоруженные полицаи приходили в себя да объясняли сослуживцам, что с ними произошло, и пока те криками и выстрелами в воздух вызывали из села остальное воинство, сержант и Мария успели добежать до южной окраины леска и оврагом – где перебежками, а где ползком – подкрасться к полуразрушенной землянке, обвалившаяся крыша которой едва выглядывала из высокого бурьяна, разросшегося между двумя давними, почерневшими от времени стожками соломы и тыльной стороной сарая.

Каратели понимали, что далеко уйти партизаны не могли. Тем более что вокруг почти степная равнина. Лес был оцеплен, по окрестным полям метались всадники, несколько полицаев прочесывали дворы в той части села, где прятались Крамарчук и Мария. Однако двор Ульяны осматривать не стали. И Крамарчук слышал, как, выйдя на крыльцо, хозяйка с презрением сказала полицаям:

– Кто ж так ловит? У вас только и нюха, что на самогон. Ничего, дождетесь, когда сталинцы вернутся... Они вас всех мигом выловят.

– Так ведь ты же нас, ведьма старая* и выдашь, – огрызнулся один из полицаев, уже отойдя от ворот.

– И выдам! На вас крови не меньше, чем на тех, кто моих мужиков пострелял. Вспомните, сколько невинных душ погубили! За два века грехи свои не отмолите.

– Во карга ядреная! Всех ненавидит. На весь род людской жало выпускает! – вмешался другой. Крамарчук узнал его по голосу: это был тот самый старший полицай, который осматривал овраг, когда они обезоруживали «семинариста» с дружком.

– Не всех, а таких иродов, как ты, – спокойно ответила старуха. – Раз руки в людской крови – отмывай их собственной. По такому завету Господнему живу и жить буду.

– Какая же она гадина! – сокрушенно покачала головой Мария. Девушка сидела, подогнув колени, в дальнем углу ямы, опираясь головой в нависшее над ней бревно, с которого свисали какие-то полуистлевшие тряпки. В том углу хватало места и для Крамарчука. Это было их последнее прибежище на тот случай, если полицаи заглянут и сюда: авось не заметят. – Она еще и мудрствует! Я сама прибью ее, Крамарчук. Пусть отмывает собственной кровью... По своим змеиным заветам.

Сержант не ответил. Он стоял на краешке упавшего в землянку бревна и, сжимая автомат, следил за полицаями. Какого дьявола они остановились? Почему смотрят в их сторону? Решают: осматривать ли вон те заросли бурьяна между сараем и почерневшими стожками? Почему бы не осмотреть? Так нет же, лень!

«Ну что ж, – подумал Крамарчук, как только, немного посовещавшись, полицаи исчезли за углом соседнего дома. – Это их судьба хранит. А что? У полицаев тоже, должно быть, есть хоть какая-то, хоть полицейская, но все же судьба».

Упершись ладонями в почерневшую доску, валявшуюся рядом с землянкой, Николай приподнялся и всмотрелся уже в сторону леса. На той окраине его, из которой они забежали в овраг, показался всадник. Немного постоял и направил коня к оврагу.

«Не осталось бы там следов! – с тревогой следил за ним Крамарчук. – Так ведь наверняка остались».

Оглянулся. Старуха все еще стояла на крыльце. Только теперь она тоже смотрела в его сторону.

«Если полицай приведет по следам своих – яма станет для нас могильной. Позицию в этой норе не сменишь».

– Вот увидишь: я отомщу ей. Пусть только стемнеет и немцы немного угомонятся.

– Нам бы самим выжить, – мрачно ответил Крамарчук. – Курить у тебя не найдется? Черт, ты же не куришь. Всегда плохо, когда в окопе никого, кроме... – он хотел сказать «кроме бабы», но употребить это слово по отношению к Марии не решился. – Может, догнать полицаев, попросить?

– Господи, да потерпи со своей махрой! Разве до этого сейчас? Только бы дождаться вечера... Так подло предать! Послать за мной, вызвать и... предать! Пристрелю. Разрази меня гром, пристрелю.

Последние слова Кристич проговорила как-то устало, почти пробормотала, и, нагнувшись к ней через несколько минут, Крамарчук увидел, что она, откинув голову, спит. Или просто закрыла глаза.

«Какое это было бы счастье: заснуть сейчас. Хоть на часок, – подумал он, облизывая пересохшие губы. Пить ему хотелось еще больше, чем курить. Это только Громов мог в самый разгар осады дота засыпать спокойным детским сном. Чем и удивлял. – Эх, лейтенант, лейтенант! Что ж ты там, на Змеиной? Ах, да... Умирая, тот партизан сказал, что Беркут отвлек на себя всех карателей. Заманил их на Змеиную гряду... Чтобы пожертвовать собой и отрядом. Неужели не было другого выхода?»

Наконец старуха скрылась в доме. Оставался всадник. Медленно приближался к ним, двигаясь по самой кромке оврага.

«Конечно, заметил... Следы должны были остаться. Странно, что не созывает своих. В лесу наверняка бродит целый взвод».

Крамарчук оставил автомат и присел возле Марии. Спит девка! Осторожно провел пальцами по ее щеке. Еще раз, уже смелее. В этот раз она ощутила прикосновение, и Крамарчуку показалось, что по ее лицу пробежала тень улыбки. Наверно, так улыбаются во сне дети, когда им снятся ласки матери.

– Мария, – прошептал он как можно тише. Девушка не должна была слышать этих слов. – Милая... Уберечь бы тебя.

Кристич шелохнулась во сне, и Крамарчук замер. Он понимал, что как только Кристич откроет глаза, он уже не решится сказать ей что-либо подобное. Дождавшись, когда она снова успокоится, сержант снял с доски автомат, чтобы, приблизившись, полицай не сумел заметить его, и вновь присел возле Марии, тоже прижавшись спиной к рыхлой осыпающейся стенке землянки.

«Если подъедет слишком близко, придется стрелять первым. Однако после того, как прогремит этот выстрел, спастись уже не удастся», – Крамарчук подумал об этом с безразличием обреченного. И постарался забыть об опасности.

50

На запыленном куполе неба медленно проявлялся остывающий диск осеннего солнца, очень напоминающего утреннюю луну. Но Крамарчук знал, что ждать луны придется еще очень долго, томительно долго. Как ждут спасения. И выбраться из этой западни можно будет только ночью. А пока что он чертовски продрог. На нем была лишь старая гимнастерка, под которую он поддел довольно тонкий свитерок. Сейчас они пропитались влагой, и Николай чувствовал, что холод пробирает его до костей. К тому же ему нездоровилось. Полежать бы еще несколько дней. Так ведь не дала, иродова старуха.

– Мария... – провел пальцами по щеке девушки. Выждал несколько минут и, поняв, что девушка не реагирует, осторожно, несмело поцеловал ее в холодные влажноватые губы.

«А ведь будь она моей, ничего другого в этом мире мне уже не нужно было бы».

Попытался поцеловать еще раз, однако Мария вдруг встрепенулась и испуганно посмотрела на него.

– Что? Где они?!

– Где-то рядом. Тише. Полицай. Конный. Видно, придется снимать ножом.

– О господи. Старуха не заметила?

– В доме сидит, вдет приговора.

Он сожалел, что девушка так неожиданно проснулась. Минуты, которые она спала, были его временем. Он упустил его.

– Послушай, Мария, просьба к тебе. Если уцелеем... Давай будем вместе держаться. И после войны тоже... вместе. Кого мне искать и зачем кого-то искать тебе?

– Ты что, сватаешься? – растерянно уставилась на него Мария.

– Я? Сватаюсь?! – не менее сконфуженно переспросил сержант. – Какое сватовство... в окопе? Но если вырвемся отсюда – забьемся в глухое село, пересидим, довдемся своих... Главное – продержаться. Случись облава – в лес. Землянку заготовим. Да господи, коль уж мы вырвались из преисподней дота, здесь как-нибудь продержимся.

– А как же партизаны, фронт?

– Брось, Мария. Я ли свое не отвоевал? Или, может, ты?.. Нет, мы свое сполна... За все библейские грехи. Чем нас после всего того, что мы пережили, можно испугать – голодом, холодом, ненавистью людской, предательством, смертью? Хоть в землянке, хоть в лесном шалаше, а хоть в лисьей норе...

Договорить Николай не успел. Запнувшись на полуслове, подхватил автомат и выскочил из-под навеса.

Нет, слух не подвел его. Храп коня. Хотя ни коня, ни всадника он пока не видел, но они уже были рядом, где-то за стожком.

«Стоп, свадьба отменяется, – сказал он себе, осторожно выбираясь из землянки. – Сваты перепились».

Автомат он воткнул в выемку стожка. Один из пистолетов переложил из кобуры за ремень, другую кобуру тоже открыл. Однако понимал: стрелять все равно нельзя, иначе «сватанье» будет кровавым.

Поправив вставленный за голенище нож, Крамарчук взобрался на пласт слежавшейся соломы и, втиснувшись в выборку у самого краешка стога, замер. Прошло несколько томительных минут. Он слышал пофыркивание лошади, мурлыканье-бормотание человека... Наконец показалась спина полицая, ведущего под уздцы своего плюгавенького конька, явно не пригодного для кавалерии. Карабин полицая был повешен через плечо.

Крамарчук захватил рукой его ствол, рванув на себя, ткнул дулом пистолета в затылок полицаю.

– Молчать, – почти прошептал ему на ухо.

– В двенадцать апостолов!—точно так же, полушепотом, выругался полицай, бросил поводья и, как-то странно приседая, словно хотел казаться меньше ростом, мизернее и безобиднее, поднял дрожащие руки.

В ту же минуту сержант увидел, как из погреба с пистолетом наготове выбралась Мария и, схватив лошадь под уздцы, буквально силой потащила ее к сараю, в котором никакой живности, кроме двух-трех куриц, уже давно не водилось.

«А ведь только так», – одобрил ее замысел Крамарчук. Появление в селе коня без седока сразу же всполошило бы полицаев.

Пока Мария привязывала лошадь к кормушке, Крамарчук обыскал полицая, надел его оказавшуюся немножко тесноватой в плечах шинель и связал ему руки.

– Ты искал партизан. Вот мы, – сказал, подготавливая из другого куска найденных здесь веревок довольно большую петлю. Как раз над головой полицая.

– Неужели повесите? – бормотал тот, еле выговаривая слова. -Прямо здесь?

– Что ты, что ты?! – потуже затягивал узел Николай. – Если виселица – то только посреди площади. Рыдающая толпа. Со всеми почестями. У нас только так.

– Может, спросите чего? Я все расскажу. Что ж вы так-то, ничего не спрашивая? Без допроса?

– А ты уже и так все сказал. Своею паскудной жизнью...

– Вы ж не знаете, кто вас выдал. Эта же старуха, которая прятала. Хозяйка сарая.

– Спасибо. Повесим рядом с тобой. Коль уж ты такой говорливый... Что случилось с Беркутом? Ты ведь знал о партизанском отраде Беркута?

– Кто ж его в этих краях не знает? – скороговоркой зачастил полицай, почувствовав, что от исхода этого разговора зависит его жизнь. – Сам я туда, в лес, на партизан не ходил. Вот вам крест. Я тогда дороги патрулировал. Двое суток подряд. Некому было сменить,

– Мне наплевать, сколько ты там патрулировал, – захватил его Крамарчук двумя пальцами за подбородок. – Я спрашиваю: что вы сделали с Беркутом?

– Ну, погиб он. Все они там погибли. Бой был страшный. Батальон немцев. Румын – до черта. Несколько рот полиции. Погиб. Как было, так и говорю, – хрипел полицай и, стоя на носках, встряхивал головой, пытаясь вырвать горло из цепких пальцев сержанта. – На этот раз точно погиб, – закончил он, опустившись на пол, почти у задних ног лошади, тяжело всхлипывая при этом и жадно хватая воздух.

– И кто-нибудь из немцев или полицаев видел его тело? – вмешалась Мария, которая до этого дежурила у двери. – Тело его, спрашиваю, видели? Хоронили?

– Конечно, хоронили. Всех хоронили, – отползал полицай еще дальше, чуть ли не к кормушке, все время испуганно поглядывая на раскачивающуюся петлю. – Хотели даже в село привезти. Но немцы скомандовали похоронить в лесу. И могилу замаскировать, чтобы не нашли. Хлопцы его тоже все полегли. Говорят, он всех немцев на себя стянул. Чтобы два других отряда смогли уйти в болота; прорваться через окружение.

– Так оно и было, – подтвердил Крамарчук, глядя на Марию. – Похоже, эта сволочь впервые в жизни говорит правду. И ты все слышала.

– Святая правда, святая. Как на Библии.

– Заткнись, – устало отмахнулся Крамарчук, отходя к приоткрытой двери.

–Но тот, кто рассказывал тебе... Он что, сам видел тело Беркута? Видел, как его хоронили? – с отчаянием спросила Мария.

– Многие видели. Немцы объявили: вот он, Беркут. До этого по селам не раз ходили слухи, что, мол, убили Беркута, взяли в плен, повесили. Теперь – вот он. В этот раз все взаправду.

Мария вдруг тоже опустилась на пол и, привалившись спиной к искореженному ящику, то ли запела, то ли запричитала. Это была какая-то странная плач-песня, без слов, без мелодии. Закрыв руками лицо, Кристич раскачивалась из стороны в сторону и тянула эту свою тоскливую бессловесную песню так долго и заунывно, что Кра-марчуку самому захотелось опуститься рядом с ней и тоже завыть, запричитать. Осознав это, сержант с ужасом подумал, что если не успокоит Марию, она просто-напросто сойдет с ума.

– Ну, что поделаешь, медсестра? – присел рядом с девушкой. – Война. Я понимаю... Но ведь все-таки нас еще двое. А ребята наши еще тогда, в 41-м... Какие ребята, а?! Выберемся отсюда, помянем душу лейтенанта нашего, чтобы и на том свете ему так же храбро с чертями воевалось, как с этими нелюдями... – кивнул в сторону полицая. – И еще поживем. Еще как поживем...

Из леса донеслась стрельба. Сразу же послышались выстрелы с другого конца села, из каменистой долины, к которой Крамарчук хотел пробраться, как только стемнеет.

– Хлеб отрабатывают, христопродавцы. Еще, чего доброго, доложат, что и нас постреляли.

– Отпустите вы меня ради всех святых. Я ж никому ничего плохого, – опять заскулил полицай. – Неужели ж вы меня здесь, в этом сарае, как бандиты?

– А схватил бы ты меня там, в лесу? Отпустил бы? Нет! Вот и заткнись! Лучше скажи, что ты еще знаешь о хозяйке этой конюшни.

– А что о ней можно знать?

– Это я тебя спрашиваю, что о ней нужно знать, – подскочил к нему Крамарчук, готовый сорвать на полицае все свое зло за этот несчастливый, проклятый день.

– Знаю только, что вы уже четвертые, кого она выдает. Но тех – наверняка. А с вами что-то не сладилось.

– Она что, на полицию работает? Нет? Агент гестапо? Да не тяни ты козла за шерсть!

– Какой, к черту, агент? Большевики мужика ее и сына в тридцать каком-то там в Сибирь упрятали. Где-то там они оба и остались. Если так, по правде, ни за что упрятали. Работящие были мужики. Из тех, что не к политике тянутся, а к земле.

– Ни за что в Сибирь не упрятывали. Никого». Понял?! Ошибка лишь в том, что мужиков увезли, а ее, контру сарафанистую, оставили. И вот, пожалуйста..

– Долей она обижена... – почему-то решил оправдывать ее полицай. – Сколько их еще потом, после войны, будет... таких, как она!

– Может, и ты тоже из этих, обиженных?!

– О себе молчу. Плакаться-сморкаться в твой рукав не буду. Она же...

– Не знаю я такой обиды, из-за которой можно было бы своих, русских, немцам-оккупантам выдавать. Нет такой обиды. Не может быть ее у человека, который не забыл, в какой земле лежат деды-прадеды его, какую землю он срамит. Понял?

– Пойди объясни это старухе.

– И пойду. Объясню, – вдруг отозвалась Мария. Увлекшись перепалкой с полицаем, сержант упустил тот момент, когда она, успокоившись, закончила свои причитания. Сейчас голос ее звучал холодно, а потому особенно сурово. – Как только стемнеет – все объясню. Мы последние, кого она предала.

– «Объяснить» ей можно только с помощью петли или пистолета, – увядшим голосом молвил Крамарчук. – А посему не твое это дело.

– Так ведь не смогу простить себе, что оставила ее... выдавать всех остальных, кто попытается найти у нее приют.

– Но и я не смогу простить себе, что позволил тебе обагрить руки в крови ее поганой. Нельзя тебе, Мария. Ты для меня... для всех нас, пусть даже мертвых... Словом, как святая.

Сержант уловил, как скептически хмыкнул полицай. Прислушиваясь к разговору партизан, он совершенно забыл о том, что свою вину ему придется искупать еще раньше, чем старухе-предательнице.

– Ты – святая, Мария. И такой должна остаться. Тебя могут убить, ты же – никого. По крайней мере – по своей воле.

Мария удивленно молчала. До сих пор ей казалось, что Крамарчук, наоборот, будет требовать от нее солдатского мужества» чтобы наравне с ним... И мысленно готовилась к этому, считая такое требование вполне справедливым. Оказывается, она все еще плохо знает этого человека. Слишком плохо.

– И все же к ней пойду я, – вдруг возразила сержанту. – Иначе что это за война такая?