Текст книги "Костры Фламандии"

Автор книги: Богдан Сушинский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

Капитан-командор растерянно переводил взгляд с Сирко на Гяура, с Гяура – на замершего неподалеку шкипера. Он понимал, что отдавать распоряжения казакам и мушкетерам может только командир отряда. И что экипаж не сможет выполнить его, своего капитана, приказ, если этот «дикий степной полковник», как иронически называл Сирко советник Корецкий, заставит казаков «подавить бунт»…

В то же время командор видел, что дальше медлить нельзя. Отряды кораблей медленно, но все же сближаются. И если здесь, на «Женевьеве», они тотчас не придут к единому решению, мирить их будут уже испанские бомбардиры.

– Надо подчиниться, командор, – заговорил шкипер в самый решающий момент. Этот норвежец никогда не терял самообладания. Капитан-командор плавал с ним уже пять лет, и очень часто советы бывалого морехода буквально спасали жизнь кораблю. – Абордаж – единственный достойный выход. Мелководье в этих краях скалистое. Под ядрами испанцев мы погубим и корабли, и людей. А солдат у нас значительно больше, чем испанцев. К тому же полковник прав: эти кастильские шакалы не догадываются, что на борту у нас войска.

Впервые за все годы совместного плавания командор взглянул на шкипера с откровенной ненавистью. Но что молвлено, то молвлено.

– По правому борту приближается «Руан»! – очень кстати возвестил матрос, стоящий на корме. – За ней – «Бургундия»! По левому – «Бретань». В фарватере – «Сен-Жермен». Они ждут приказа!

Офицеры переглянулись. Споры кончились, пора действовать.

– Да, они ждут приказа, – подтвердил шкипер. – Готовятся к бою, но ждут.

– Гяур, передайте на «Руан» и другие суда, – прокричал Сирко: – Сбавить ход! Вывесить белые флаги! Как только испанцы приблизятся – на абордаж! До абордажа казаков с палубы убрать. Испанцы не должны знать, что у нас тысячи воинов, – объяснил он исключительно для командора. – Иначе не отважатся сойтись.

39

Де Моле оказался прав: д’Атьен все же решился прибыть в Шварценгрюнден. Хотя вряд ли маркиз мог предположить, что встреча окажется именно такой.

Первое, что его удивило – ворота открыли сразу же, как только он приблизился к обводному рву: быстро опустили недавно отремонтированный мост, кто-то из привратников даже протрубил в рожок, приветствуя гостя и одновременно возвещая хозяев о появлении у замка достойного рыцаря.

«Значит, Великий магистр уже здесь, – решил д’Атьен. – Это он предупредил хозяев, он позаботился, чтобы меня не томили у ворот».

Однако то, что произошло дальше, превзошло все его самые страшные опасения. Как только ворота закрылись, к нему сразу же подошли двое слуг-азиатов. Но, вместо того чтобы, как полагается, принять коня, а самого гостя провести к графине, они буквально вырвали д’Атьена из седла, мгновенно разоружили и, несмотря на протесты, затолкали в какое-то мрачное полуподземелье, с одним-единственным окошечком, выходящим на глухую стену соседнего строения.

– Я Кара-Батыр, оруженосец графини де Ляфер и начальник охраны замка Шварценгрюнден, – только тогда представился один из них. – Я происхожу из княжеского рода Гиреев и как дворянин имею право вызвать вас на дуэль.

– Дворянин не может вести себя с дворянином так, как ведете себя вы, – вскинул подбородок д’Атьен. – Стащить с коня. Обезоружить. Загнать в какое-то подземелье.

– Мы обращаемся с вами, как со злодеем, который участвовал в покушении на графиню де Ляфер.

Говоря это, Кара-Батыр приблизил лампу к лицу д’Атьена. Раскрасневшееся было от гнева, лицо маркиза теперь вдруг мертвенно побледнело.

– Вы повторяете неслыханную ложь! – для татарина не осталось незамеченным, каким поникшим, безнадежным голосом произнес маркиз эти слова.

– На этом мое знание французского кончается. Потому переведи ему, Мустафа, – обратился Кара-Батыр к другому оруженосцу. – На столе лежит медальон. Пусть маркиз посмотрит на него и скажет, кому из знакомых ему людей он принадлежит. Только честно. От этого может зависеть его дальнейшая судьба.

Дослушав перевод, маркиз на негнущихся ногах приблизился к столу и при свете двух ламп и факела, с которым вошел в это время шевалье де Куньяр, осмотрел то, что осталось от его оруженосца.

– Эта вещь принадлежит рыцарю Компансьеру, в сопровождении которого я приезжал в замок в прошлый раз, – покосился маркиз на шевалье. Присутствие здесь де Куньяра, который, конечно же, запомнил этот сразу же бросающийся в глаза талисман на груди Компансьера, лишало его какой-либо возможности лгать.

– …И вместе с которым вы устроили засаду на графиню де Ляфер, когда она возвращалась, чтобы вновь вступить во владение замком, испепели меня молния святого Стефания, – ворочал словами, словно каменья рвал в каменоломне, шевалье де Куньяр.

– Вы забываетесь, шевалье. Меня там не было.

– Это вы не шевалье де Куньяра, это вы меня в таком случае обвиняете во лжи, – вмешался Кара-Батыр. – Поэтому я вызываю вас на дуэль.

– Я не буду сражаться на дуэли со слугой, даже если он станет утверждать, что происходит из рода самого Сарданапала.[20]20
  Сарданапал – легендарный ассирийский правитель, прославившийся своим неуемным пристрастием к роскоши и любовным похождениям.


[Закрыть]

– Уж не надеетесь ли вы, великий ритуалмейстер ордена тамплиеров, получить вызов на дуэль от меня? – грозно уставился на д’Атьена шевалье. – Так знайте: я не стану делать этого. Другое дело – сбросить вас с крепостной стены в реку – это я за милую душу, испепели меня молния святого Стефания.

– Оставьте нас, шевалье, – примирительно предложил Кара-Батыр. – Мы с маркизом переговорим в более спокойном тоне, а главное, слегка поумерим гордыню.

– Нет, вы не оставите меня наедине с варварами! – почти взмолился на де Куньяра маркиз. – Только не это! Вы ведь рыцарь ордена. Как и я. Так неужели не возвысите свой голос в мою защиту? Где сама графиня? Я требую, чтобы мне позволили встретиться с графиней де Ляфер.

– Напрасно беспокоитесь, – прогрохотал словами-каменьями де Куньяр. – Графиня сама потребует вас к себе. Когда придет тому время, естественно.

Это время пришло часа через два. Графиня сидела в высоком кресле посреди «королевского», как высокопарно называл его когда-то граф де Ляфер, зала, и маркиза швырнули, словно тубильца, доставленного из далекого колониального острова, к ногам королевы метрополии.

– Кого это вы притащили сюда? – брезгливо поморщилась «владычица морей и колоний».

– Того, кто все еще мнит себя маркизом д’Атьеном, – с той же брезгливостью уведомил ее Кара-Батыр.

Диана внимательно осмотрела его: жесточайше избит, одежда изорвана, глаза упрятаны за огромными кровоподтеками.

– Кажется, у вас появились жалобы на негостеприимство моих воинов, маркиз д’Атьен?

Маркиз попытался подняться с колен, но это ему не удавалось. Как оказалось, он вконец обессилел. В том, что Кара-Батыр был мастером пытки, графиня убеждалась уже не раз.

Когда же д’Атьен с трудом поднялся и, пошатываясь, попытался приблизиться к Диане, двое татар из свиты Кара-Батыра удержали его от этой неразумной затеи, побаиваясь, как бы он не свалился ей прямо на колени.

– Маркиз признался, что это он организовал покушение на вас, графиня, – по-французски произнес Кара-Батыр. – И что стрелял его оруженосец. Умалчивает лишь о причинах, заставивших его пойти на столь мерзкий поступок.

– Это правда? – заинтригованно поинтересовалась графиня. – Вы все еще умалчиваете?

Маркиз угрюмо промолчал.

– Как вы могли дойти до столь ничтожного стремления – покушаться на саму графиню де Ляфер? – с презрением спросил его де Моле. Он и шевалье де Куньяр стояли по обе стороны от графини, словно сановники – у трона восточной владычицы.

Но, хотя граф спросил это с неподдельной ненавистью, Диане явственно послышалось: «Как вы могли так бездарно подготовить свое покушение?!»

– Я сделал это во имя возрождения нашего ордена, Великий магистр, – прохрипел маркиз. И на губах его появилась кровавая пена.

– Убить юную графиню во имя возрождения ордена?! – изумился шевалье.

– Простите, графиня, но это так, – уронил голову на грудь маркиз. Только если бы вас не стало, мы сумели бы по-настоящему возродить свой орден в могучих стенах замка Шварценгрюнден. Именно в тех стенах, где он некогда задумывался.

– Вы могли бы объяснить свое злодейство значительно проще, мой дорогой кузен, – насмешливо обратилась к нему Диана. – Не далее как вчера под вечер я виделась с местным нотариусом. Он-то и выдал мне тайну, которую обещал вам не выдавать никому и ни при каких обстоятельствах. Как оказалось, вы настойчиво выясняли у него, существует ли еще кто-либо, кто мог бы претендовать на замок Шварценгрюнден, кроме графини де Ляфер и вас. А когда нотариус заверил вас, маркиз, что в случае Божьей немилости к графине единственным наследником замка становитесь вы, – решили удариться во все тяжкие.

– Это правда? – не сдержался де Моле.

– Я действительно навещал нотариуса, – едва слышно произнес маркиз.

– Что же вы молчали, что графиня – ваша родственница? И что вы можете?.. – он осекся на полуслове, но все поняли, чего граф никак не мог простить сейчас маркизу д’Атьену.

– Вот оно что! – вскипел Кара-Батыр, разъяренно хватаясь за саблю. – Оказывается, вам захотелось стать владельцем этого замка!

– Презренный злодей! – слишком уж театрально прорычал де Куньяр, хватая маркиза д’Атьена за ворот камзола.

– Вы опозорили честь не только своего рода, но и честь ордена тамплиеров! – окончательно предавал его граф де Моле, спокойно и важно оглядев при этом всех присутствующих. После обличения маркиза он наконец почувствовал, что всякое подозрение относительно его участия в этом гнусном покушении отпало. По существу, теперь он является хозяином положения и ему предоставляется возможность окончательно завоевать доверие прекрасной графини. – Вам хорошо известно, что, по законам ордена, рыцарь, допустивший подобное бесчестие, обязан искупить свою вину собственной кровью.

– И жизнью, – уточнил шевалье. – Да-да, и жизнью – тоже, маркиз.

– Так, может, сразу же и казним его? – деловито поинтересовался Кара-Батыр. – Чего тянуть? Назовите способ казни, графиня, остальное – наша забота.

– Вот видите, как, оказывается, плохо быть единственным наследником того, что тебе никогда не принадлежало и не могло принадлежать, – огласила свой вердикт владелица замка.

– Я обращаюсь к вам, графиня, с просьбой о снисхождении, – растерянно пробубнил маркиз. – Не допустите моей позорной гибели. Смилуйтесь, помня хотя бы о нашем, пусть и далеком, но все же родстве.

– К счастью, я даже не догадывалась о нем. А молить меня о снисхождении – все равно, что пытаться разжалобить камни Шварценгрюндена. Единственное, до чего я могу снизойти, так это предоставить вам право самому избрать способ казни.

Графиня метнула на маркиза д’Атьена взгляд, преисполненный презрения, и, важно сойдя с «трона», спокойно удалилась к себе.

Оставшись одни, воины почти с минуту молча смотрели на стоявшего с поникшей головой маркиза д’Атьена, давая ему возможность самому избрать путь к судным вратам. Однако молчание угрожало затянуться до бесконечности, а маркиз все не решался и не решался объявить свою последнюю волю. Все чего-то ждал, на что-то надеялся.

– Ну, что ж, если обреченный не в состоянии сам избрать себе способ казни, следует помочь ему с выбором, испепели меня молния святого Стефания, – кончилось терпение шевалье де Куньяра. – Я видел в саде пень, который станет идеальной плахой.

– Нет, только не это! – почти запричитал д’Атьен. – Уже три моих предка погибли на плахе. Я всю жизнь молил Бога, чтобы он позволил избежать их участи.

– Яркая родословная, – ухмыльнулся де Моле.

– Поскольку Бог, при всем моем почтении к нему, не способен на такую милость, то ниспослать ее придется мне, – молвил шевалье. – Кара-Батыр, отведите маркиза в Посольскую башню. До заката солнца он может молиться, глядя в омывающие крепость воды реки. Эти же воды подскажут ему, как поступить, когда закат угаснет.

40

Пока на капитанском мостике решалась судьба кораблей, д’Артаньян, де Морель и присоединившийся к ним сотник Гуран, прихвативший с собой довольно увесистую булаву, стояли у передней мачты и внимательно следили за приближающимся к ним сторожевиком. Им казалось, что суда еще достаточно далеко друг от друга, чтобы открывать огонь, поэтому выстрел испанца прозвучал для них громом Господним. Тем более что ядро пронеслось между мачтой и надстройкой, как раз над их головами.

Мушкетеры инстинктивно пригнулись, почти касаясь руками палубы, лишь сотник остался стоять у мачты, невозмутимо опираясь на булаву и попыхивая трубкой.

– Ну, что вы хотите, д’Артаньян? – извиняющимся тоном заметил де Морель, приподнимаясь и придерживая рукой чуть было не сорванную ядром шляпу. – Эти испанцы, с их манерами…

– Не будем осуждать их, дорогой Морель. Морская жизнь, знаете ли, не располагает к светским манерам. О, по-моему, бомбардиры приглашают нас в секунданты, – заметил д’Артаньян, услышав, что орудия «Женевьевы» открыли ответный огонь.

– Возможно, у наших пушек отличные парни, но… Пушечные дуэли… в море…

– В большинстве случаев заканчивающиеся купаниями… – поддержал его лейтенант.

В следующую минуту ядро попало в кормовую надстройку. Сирко видел, как разлетелась обшивка, вспыхнул пожар; послышались крики раненых.

– Капитан, – жестко повелел он, используя в качестве переводчика Гяура, – остановите корабль! Вы, лейтенант, – обратился к прибежавшему на мостик морскому офицеру, – немедленно отдайте приказ бомбардирам прекратить огонь.

– Мы-то можем его прекратить, господин полковник, прекратят ли испанцы?

– Они идут не сражаться, а победить. Сотник Гуран, казаков – к абордажному бою. И белый флаг, командор, немедленно белый флаг! Через несколько минут будет поздно. Переведите ему, Гяур, по-французски. И добавьте от себя, что на душу ляжет. Возможно, тогда он наконец проникнется важностью момента.

В это время на мостике флагманского сторожевика испанцев «Сан-Себастьян» тоже царило смятение. Если бы решение зависело только от капитана, он предпочел бы не нападать на целую эскадру больших французских кораблей, которые к тому же следуют в порт Кале и вовсе не собираются высаживать десант у форта, а тем более – прорываться к Дюнкерку.

Однако на сторожевике находился комендант «Мардика» майор дон Эстелло. Вчера утром капитан одного из судов, пришедших из Дании, передал ему сообщение какого-то прусского агента, что из Эмдема должны выйти два французских корабля, груженные оружием и порохом.

До сих пор майору Эстелло, лишь недавно назначенному комендантом форта, еще ни разу не удавалось хоть чем-нибудь отличиться. А сообщение о захвате или уничтожении двух таких судов противника хорошо легло бы строчками первого донесения в Мадрид по поводу того, как гарнизон форта и переданный ему отряд сторожевиков противостоят французам. Вот почему Эстелло решил лично возглавить отряд кораблей, подстерегавший вражеские арсеналы под парусами.

Как назло, в отряде оказалось всего три боеспособных корабля. Четвертый дон Эстелло заставил выйти в море, несмотря на то что у него имелись серьезные повреждения. Пятым же «сторожевиком» стала небольшая рыбацкая шхуна с экипажем в пятнадцать человек, вооруженная всего двумя легкими орудиями. Чтобы как-то оправдать ее появление, дон Эстелло приказал укрепить «мощь» шхуны десятью мушкетерами и фальконетом, посоветовав при этом капитану держаться позади отряда и подальше от врага. Главное, чтобы французы видели, что кораблей пять, и в расчетах своих исходили из этого.

Теперь уже стало ясно, что корабли, о которых сообщал агент, то ли уже проскочили, то ли еще не появлялись. Во всяком случае, капитан «Сан-Себастьяна», хорошо знавший названия судов, готов был голову дать на отсечение, что ни одного, ни другого в этом отряде французских кораблей нет. Но было поздно. Комендант форта слишком вошел в азарт, чтобы решиться отойти, не вступив в схватку с французами.

– Господин капитан, господин капитан! – вывел его из раздумья голос марсового матроса, – французский флагман поднял белый флаг!

– Что?! – всполошился капитан, нервно хватая лежавшую перед ним на подставке подзорную трубу. – Что ты сказал, болван?! Какой еще белый флаг?

– Потому что он белый, проглоти меня кашалот!

С минуту оба – капитан судна и дон Эстелло – молча рассматривали флаг на «Женевьеве», потом на двух ближайших к ней кораблях. То, что они видели, казалось невероятным: пять больших французских судов, хотя и не военной постройки, но вооруженных орудиями, без боя сдавались испанским сторожевикам! Комендант настолько был удивлен этим, что не решался оторваться от окуляра трубы, дабы не оказалось, что все, что он видит – морской мираж.

– Что вы на это скажете, комендант? – простуженным голосом прохрипел пятидесятилетний, не в меру располневший капитан-командор.

– Только то, что французам почему-то перехотелось идти на дно. Убедившись, что наши корабли быстроходны, маневренны и отлично вооружены, они решили уладить это недоразумение. Эти лягушатники попросту не ожидали увидеть нас так далеко от берега.

Командор, швырнув в рот горсть табака, вдумчиво разжевал его и процедил:

– Не думаю, чтобы для французского командора это была бы первая в жизни стычка. Мне приходилось видеть, как французские моряки принимали бой даже тогда, когда их корабль выступал против трех мореходов противника.

– Но флаг-то белый, командор. Принимайте решение.

– Что же тут решать? – по-верблюжьи, с достоинством сплевывал тот. – Сближаться – и на абордаж.

– Зачем? Они ведь сдаются. Смотрите: они почти остановились. Пошлите два корабля им в тыл и потребуйте следовать за нами в форт «Мардик».

– Они подчинятся этому требованию лишь тогда, когда наши солдаты окажутся хотя бы на флагманском корабле. В противном случае попытаются прорваться к французским берегам. А дело идет к ночи.

– Не нравится мне все это, господа, – появился за их спинами полковник, командовавший отрядом размещенных на сторожевиках солдат. – Уж слишком быстро французы выявили покорность судьбе. Это на них не похоже.

– Вот и заставьте их по-настоящему просить пощады, – жестко ответил дон Эстелло. – Сообщите на суда, капитан: солдатам и экипажам судов готовиться к абордажу.

– Сигнальщик! – крикнул командор. – Сигнал кораблям: прекратить огонь. Подойти к французам, подняться на борт, захватить их суда.

– Невелика честь нападать на торговые суда, командор, – проворчал дон Эстелло, декларируя явно запоздалое рыцарство. – Но все же будет лучше, если Людовик XIV не досчитается их.

– Пусть постоят у стен форта, – прохрипел капитан. – Даже если они загружены не оружием, а прусским пивом. – И сразу же скомандовал: – Прекратить огонь! Курс на флагманский корабль французов. Приготовиться к абордажу. Если французы не окажут сопротивления, оружие в ход не пускать. Обезоружить и считать их пленными.

И, пока солдаты и часть команды суетились, управляясь с парусами и готовя абордажные крючья, внимательно осматривал в подзорную трубу палубы покачивающихся на волнах французских кораблей, которые, впрочем, уже отчетливо просматривались с его капитанского мостика даже невооруженным глазом.

Он решительно не понимал, что там происходит. У бортов стоят матросы и офицеры охраны. Однако на приближающийся корабль они смотрят скорее с интересом пассажиров, радующихся случайно встреченному посреди океана чужеземному кораблю. Никаких приготовлений к бою. Как, впрочем, и к сдаче корабля. Но почему так происходит? Ведь если капитан действительно намерен сдать команду судна, он должен был выстроить ее и охрану на палубе и сдать оружие. Такова древняя морская традиция, которая определяет ритуал сдачи судна в плен. Однако же по всему видно, что капитан французского судна вообще не собирается этого делать.

41

Поняв, что участь маркиза окончательно предрешена, граф де Моле приказал своему оруженосцу седлать коней.

Приезд оказался крайне неудачным. Встретиться с ним после суда над д’Атьеном графиня не пожелала; пытаться же каким-то образом ухаживать за девушкой после всей этой дурацкой истории с покушением уже бессмысленно. Вообще-то, на ночь глядя отправляться в дорогу не принято, однако де Моле предпочитал заночевать в ближайшем заезжем дворе, чем вновь испытывать гостеприимство хладнокровной, расчетливой владелицы этого мрачного замка.

Выйдя из дворца, он ожидал, пока оруженосец выведет коней, и одновременно размышлял о том, что надо бы все же свидеться с графиней и попрощаться.

– Уж не собираетесь ли вы покинуть нас? – появился по ту сторону двора Кара-Батыр.

– Собрался. И прошу передать графине, что хотел бы откланяться и лично засвидетельствовать…

– Тотчас же передам, – перебил его татарин. Взгляд его при этом был устремлен в сторону крепостной стены.

«Да ведь где-то там, в башне, очевидно, творит последние молитвы маркиз д’Атьен, – вспомнил де Моле. – Каково ему сейчас, жалкому интригану! Правда, ты не многим лучше его. Но нельзя же, в самом деле, опускаться столь низко».

– Ждите здесь, я сообщу графине, – попытался остановить его Кара-Батыр, считая, что граф решил направиться в покои графини без доклада.

Но де Моле вышел на середину двора и посмотрел на угловую башню, возвышавшуюся между привратной стеной и стеной, идущей по берегу реки. Силуэт человека, стоящего на верхней площадке, лицом к ущелью, казался каменной статуей. Четко очерченный на фоне голубоватого неба, вознесенный почти к поднебесью, человек этот больше напоминал отрекшегося от мира сего, вечно молящегося святого, нежели отверженного, павшего в низости своей изгоя аристократического общества.

«А ведь все шло к тому, что на месте маркиза, в той же «поднебесной башенке», мог оказаться я, – содрогнулся граф. – Да, все шло именно к этому».

Маркиз, конечно, вел себя, как последний трус. Эти мольбы о пощаде… Тем не менее де Моле чувствовал себя его сообщником. Если бы покушение удалось и замком овладел бы д’Атьен (с шевалье как-нибудь разделались бы), они вдвоем могли бы прочно осесть в стенах Шварценгрюндена.

«Укрепи, Господь, силы этого обреченного настолько, чтобы у него хватило мужества броситься с башни!» – взмолил он Бога о том единственном, что мог пожелать сейчас д’Атьену.

Появилась во дворе и с горделивым молчанием прошествовала мимо де Моле графиня де Ляфер. Вслед за ней шел Кара-Батыр, неся шпагу маркиза д’Атьена с золотистой перевязью, и шевалье де Куньяр. Поняв, что они направляются к Посольской башне, граф потянулся за ними.

«Солнце уже зашло, – рассуждал он, – час маркиза пробил. Неужели графиня вознамерилась присутствовать при его самоубийстве?»

– Маркиз! – вдруг позвала Диана, остановившись у башни. – Вы слышите меня, маркиз?

– Я здесь! – донеслось из башни, и в бойнице показалась голова д’Атьена.

– Как, вы все еще в башне?! Все еще не решились? Но ведь солнце уже давно зашло! Вы не боитесь простудиться?!

– Испепели меня молния святого Стефания! – расхохотался шевалье. – Пора бы уже и честь знать, маркиз д’Атьен!

– Да-да, вы правы! – оскорбления и издевательства им уже не воспринимались. – Я сейчас! Только попросил бы вас, графиня… попросил бы уйти.

– Не тешьте себя надеждой, маркиз! Все равно броситься вниз вы уже не решитесь! – окончательно уничтожила его графиня. – Спускайтесь сюда! Слышите?! Немедленно спускайтесь!

Татарин, дежуривший все это время на нижней площадке, мигом метнулся к маркизу и чуть ли не силой заставил осужденного сойти на так и не принявшую его землю. Встретив появление потупившегося, раскисшего маркиза насмешливым взглядом, Диана повела всю процессию к воротам, приказала открыть их и спустить подъемный мост.

– Вы свободны, маркиз, – объявила графиня, остановившись у моста. – Но если я когда-нибудь узнаю, что вы вновь появились хотя бы в пределах десяти миль от замка, вам придется творить молитвы на холодном ветру до самого утра.

Теперь уже рассмеялись все, кроме маркиза.

Совершенно потеряв чувство собственного достоинства, он ступил на мост и воровато, словно побитый пес, оглядываясь на графиню и рыцарей, засеменил на ту сторону рва. Даже сейчас, оказавшись вне пределов замка, он все еще не верил в собственное спасение.

– Куда же вы, маркиз?! – вновь окликнула его властительная владелица Шварценгрюндена. – Что за странная спешка?!

Д’Атьен вздрогнул всем телом, остановился и медленно-медленно повернулся к ней лицом.

– Вы так торопитесь, ритуалмейстер ордена тамплиеров, что забыли свою шпагу!

– Вы правы, – унизительно согласился д’Атьен. Графиня взяла из рук Кара-Батыра клинок маркиза, небрежно швырнула его на середину моста и ушла.

«Какое бесчестие! – ужаснулся де Моле, с презрением и жалостью наблюдая за тем, как, понурив голову, маркиз возвращается к своему оружию. – Какое немыслимое бесчестие! – Почти простонал Великий магистр. – И этот человек был назначен мною главным ритуалмейстером ордена бедных, но гордых рыцарей Христовых!»

42

Небольшой двухмачтовый корвет испанцев не подходил, а как бы подкрадывался к громадине «Женевьеве». Жерла орудий французского корабля смотрели прямо в борт сторожевика и, казалось, хватило бы залпа, чтобы разнести его вдребезги.

Одно из орудий излучало черноту своего зева прямо на капитанский мостик, и командор с ужасом молил Бога, чтобы еще несколько минут оно не начало извергать смертоносный огонь. Но пока все спокойно. На палубе «Женевьевы» – всего лишь несколько офицеров, да и те держатся руками за борт, показывая, что не намерены браться за оружие.

Вот уже брошенные с «Сан-Себастьяна» абордажные крючья вонзились в тело корабля. Первые двое испанских солдат-храбрецов, выждав, пока борт сторожевика окажется на гребне волны, на уровне борта «Женевьевы», переметнулись на его палубу. И никто не встретил их с оружием.

Но именно в те минуты, когда казалось, что захват «Женевьевы» пройдет по всем правилам пленения судна, сдавшегося на милость хозяев этой части моря, произошло нечто неожиданное. Откуда-то из-за пристройки, с бочкой, поднятой над головой, появилась могучая фигура человека в шароварах и расстегнутой до пояса рубашке, с бритой головы которого свисал клок основательно поседевших волос. Используя бочку вместо тарана, этот великан буквально смел испанского солдата назад, на палубу сторожевика, потом схватил лежавшую у борта огромную, утыканную железными шипами булаву и боковым ударом сбил в море другого испанца-офицера.

– Слава![21]21
  Во все века украинские казаки, как и прочие украинские воинские формирования, шли в бой с доставшимся им от предков, со времен Киевской Руси, боевым кличем «Слава!», не признавая позаимствованный у татаро-монголов клич «Ура!»


[Закрыть] – сотнями глоток взревела палуба «Женевьевы» еще через минуту.

– Слава! – подобно пламени, перебросился этот неизвестный доселе испанцам клич на остальные французские корабли.

Звон клинков и пистолетные выстрелы сливались с криками падающих в воду и тонущих между бортами людей. Здесь никто не просил пощады, и никто никого не щадил.

Сбив испанцев с палубы «Женевьевы», казаки и мушкетеры устремились на сторожевик. Одним из первых там оказался полковник Гяур. Наводя ужас на испанских солдат своим дьявольским оружием – копье-мечом, он отражал удары сразу нескольких клинков, и не просто удерживал часть палубы, давая возможность высаживаться за своей спиной остальным казакам, но и теснил врагов к капитанскому мостику.

– Извините за столь поздний визит, сеньор, – встретил выпад офицера-испанца возникший из-за спины Гяура д’Артаньян. Он успел отбить клинок именно в тот момент, когда испанец уже вонзил кончик шпаги в плащ-палатку полковника. – Извольте узнать, куда вы следовали на этом рыбацком баркасе?

И был немного удивлен, когда испанец неожиданно ответил ему по-французски:

– Я-то считал, что всех мушкетеров уже давно перебили под Дюнкерком, мсье.

– Придется вызвать вас на дуэль, сеньор.

Услышав это, Гяур скептически ухмыльнулся. Он всегда сражался молча и всякая болтовня во время схватки только раздражала его. Бой и смерть – это слишком серьезно, чтобы позволять себе словесные бравады. Но француз есть француз.

Д’Артаньян и испанец уже сомкнули клинки и сошлись эфес к эфесу, изо всех сил пытаясь оттеснить, отбросить противника от себя. Но идальго был явно сильнее. Он почти прижал мушкетера к борту. Еще немного и…

Увлекшись рыцарским поединком, ни д’Артаньян, ни испанец не заметили, откуда вдруг появился сотник Гуран. Его громадная фигура словно бы возникла из налетевшей на корабли неожиданно сильной, крутой волны. Ударом булавы сотник выбил из руки испанца клинок и, подхватив идальго на плечи, на глазах изумленного мушкетера устремился вслед за Гяуром к капитанскому мостику.

– Пардон, пардон! – бросился за ним мушкетер, не решаясь, однако, поразить клинком столь унизительно поверженного противника. – Я не позволю перехватывать моих соперников!

Но сотник не понимал, да, очевидно, и не слышал его. Одним движением плеча сошвырнув испанца за борт, он уже в следующее мгновение раскрошил булавой голову низенького юркого матросика, пытавшегося проткнуть Гяура кривым пиратским тесаком.

– Держаться, хлопцы! – прорычал Гуран таким зычным басом, что, казалось, парусные канаты зазвенели, словно струны бандуры. – Руби их!

– Господа, что за дикие нравы? – искренне возмущался д’Артаньян, оглядываясь и видя вокруг себя только казаков. – Унесли достойнейшего противника! Дайте же, в конце концов, сразиться с кем-нибудь!

Повернувшись лицом к борту, мушкетер увидел, как через него неуклюже переваливается основательно подвыпивший лейтенант Морсмери.

– По-моему, лучшие каюты на этой испаньоле уже заняты! – вслух рассуждал гвардеец, на ходу отбивая шпагой клинок лежащего на палубе и пытавшегося дотянуться до него раненого испанца. – Но почему никто не предупредил, не позвал?!

43

Появление в усадьбе отставного майора прыткого польского офицера Ковальчика как-то сразу же взбудоражило размеренное бытие в ней казачьего полковника. Дело в том, что вот уже вторую неделю Хмельницкий и трое сопровождавших его казаков преспокойно жили себе в имении графа Кржижевского, в Чернокаменском, неподалеку от Львова, на правах высокочтимых гостей, совершенно не заботясь о собственной безопасности. Да и с какой стати им нужно было кого-либо опасаться? До того дня, конечно, когда в усадьбе ни появился этот толстяк-поручик с приказом арестовать полковника Хмельницкого!

Следует заметить, что само Чернокаменское ютилось где-то вдали от дорог, в лесной глуши, да к тому же в усадьбу полковник прибыл поздней ночью. Прислуга, как только хозяин прочел переданное Хмельницким письмо сына, поручика Кржижевского, тоже получила строгий приказ: ни слова не говорить в селе о «гостях, идущих посольством в турецкие земли». Словом, все способствовало тому, чтобы мятежный полковник мог довольно спокойно переждать две-три недели в усадьбе, стоящей на краю села, на возвышенности, и предусмотрительно обнесенной невысокой, но все же довольно прочной крепостной стеной.