Текст книги "Смотри и помни (СИ)"
Автор книги: Блэр Янг
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 7 страниц)
Блэр Янг
Смотри и помни
Глава 1. Спросить забвения
Вэй Усянь вихрем ворвался в Цзинши, словно ночной ветер, принёсший с собой запах гор и свободы.
– Лань Чжань, я вернулся!
Лань Чжань, сидевший с книгой у стола, медленно поднял взгляд. Он бережно вложил между страниц засушенный цветок и поднялся.
– Вэй Ин.
– Живой, – усмехнулся Вэй Усянь, останавливаясь перед ним. – И даже без единой царапины. Можешь не проверять.
Лань Чжань окинул его беглым взглядом, убедившись, что тот действительно цел. Вэй Усянь закатил глаза, но спорить не стал. За три года он так и не смог отучить его от этой привычки.
– Как прошла ночная охота? – Лань Чжань налил чай в чашку и подал ему.
Вэй Усянь сел, вытянув ноги, и с удовольствием обхватил чашку ладонями. Чай был горячим – Лань Чжань заварил его недавно, будто знал, когда именно он вернётся.
Раздался стук в дверь. Оба обернулись.
– Ванцзи! – раздался за дверью голос Лань Сичэня. Он звучал глухо, словно каждое слово давалось ему с огромным трудом.
Лань Чжань нахмурился. Вэй Усянь поставил чашку на стол.
– Брат, я сейчас выйду.
Он открыл дверь и приветствовал брата лёгким поклоном.
– Ванцзи, я знаю, что пришёл не вовремя, – тихо произнёс Лань Сичэнь, – но боюсь, что у него нет времени даже до утра.
Лань Чжань кивнул. Обернувшись, он позвал Вэй Усяня:
– Вэй Ин, идем с нами.
Вэй Усянь поднялся без лишних вопросов. Достаточно было посмотреть на лицо Лань Сичэня, чтобы понять – дело серьёзное.
Глава ордена коротко кивнул ему и тут же развернулся, быстро зашагав по дорожке.
Лань Чжань взял с низкого столика гуцинь и молча вышел из Цзинши. Вэй Усяню не оставалось ничего иного, кроме как последовать за братьями. Догнав их, он дернул Лань Чжаня за рукав и спросил:
– Куда мы идем?
– Дядя… – голос Лань Чжаня дрогнул – скоро умрет…
У Вэй Усяня перехватило дыхание. Улыбка медленно сползла с его лица.
– Старик… То есть учитель Лань умирает? – не веря своим ушам, переспросил он. – Что произошло?
Ему ответил Лань Сичэнь:
– Когда Су Шэ лишил заклинателей духовных сил на горе Луаньцзан, меридианы дяди были повреждены, и духовные силы к нему так и не вернулись.
Он говорил ровно, почти отстранённо, но пальцы, комкавшие кисточку Лебин, выдавали истинное состояние.
– Он больше не мог восстанавливать своё тело, и в конце-концов возраст взял своё.
– Но разве он не находился в уединённой медитации весь последний год? – спросил Вэй Усянь, всё ещё не в силах поверить.
Лань Сичэнь покачал головой.
– Не медитировал – прятался. Дядя не хотел, чтобы кто-то знал о его состоянии, поэтому объявил, что уходит в уединение.
Вэй Усянь придержал Лань Чжаня за руку, заставляя того остановиться.
– Ты уверен, что мне стоит идти? – тихо спросил он, – не думаю, что старик будет рад видеть меня в последние минуты своей жизни.
– Он относится к тебе лучше, чем ты думаешь. – спокойно ответил Лань Чжань и не дожидаясь, пока Вэй Усянь переварит эти слова, двинулся дальше.
Лань Сичэнь ждал их у входа в покои Старейшины Лань. Когда они подошли, он молча распахнул дверь, на мгновение замер, словно собираясь с силами, и шагнул внутрь. Лань Чжань и Вэй Усянь последовали за ним.
В комнате царил полумрак. Две тонкие свечи у изголовья кровати едва разгоняли тьму, выхватывая из неё лишь смутные очертания мебели. Постель, на которой лежал Лань Цижэнь, казалась слишком просторной для его иссохшего, почти невесомого тела. Глубокие тени залегли на измождённом лице, превращая его в застывшую восковую маску.
– Дядя, – Лань Сичэнь подошел ближе, опустился на колени и протянул руку. – Мы здесь.
Старик медленно открыл мутные, выцветшие глаза. Вэй Усянь невольно вспомнил, как когда-то эти же глаза метали молнии, одним взглядом заставляя самых дерзких учеников склонять головы.
– А-Хуань… – пальцы старика с неожиданной силой сжали запястье Лань Сичэня. – Ты многое сделал для нашего ордена, но бремя, которое легло на твои плечи, слишком велико.
Он замолчал, собираясь с силами. Лань Сичэнь не двигался, но костяшки его пальцев, сжимавших кисточку Лебин, побелели.
– Ты всегда был хорошим мальчиком, слишком послушным и добрым. – продолжил старик. – Я знаю, что ты до сих пор винишь себя за то, что не мог изменить.
– Дядя…
– Послушай меня. – Лань Цижэнь закашлялся. – Ты сделал все, что мог. Даже больше, чем мог. В твоих руках будущее ордена. Позволь себе отпустить прошлое…
Старик отпустил руку Лань Сичэня. Тот встал и уступил место брату.
Лань Чжань медленно подошел и опустился на колени у изголовья, склонив голову.
– Дядя.
– А-Чжань… – старик посмотрел на него неожиданно ясным взглядом. – Ты с детства был твёрд в своих решениях, и я горжусь тобой. Но ты выбирал не себя – ты выбирал тех, за кого считал себя в ответе. Иногда это шло против правил. Против моей воли. – Он помолчал. – Я не всегда понимал тебя. Теперь понимаю.
Лань Цижэнь замолчал. Лань Чжань поднял голову и встретился с ним взглядом. В глазах старика больше не было прежнего осуждения, лишь тихая, светлая грусть.
– Не оставляй брата, будь ему опорой. Кроме тебя ему больше не на кого положиться.
– Да, дядя. – выдохнул Лань Чжань, вновь склоняя голову.
Лань Цижэнь закрыл глаза. Тишина тянулась так долго, что казалось, силы окончательно оставили его. Справившись с новым приступом кашля, он едва слышно произнёс:
– Подойди.
Вэй Усянь, всё это время стоявший в тени у двери, вздрогнул. Он ожидал чего угодно, но только не этого спокойного, почти мягкого приглашения. Лань Чжань поднялся и отошёл в сторону. Проходя мимо Вэй Усяня, он коротко, без слов, сжал его плечо.
Этот молчаливый жест придал тому смелости, и он шагнул вперед. Подходя к постели, он поёжился вдруг осознав, насколько неуместно выглядит стоя перед человеком, который всю жизнь был воплощением правил и порядка.
– Садись, – голос старика был тих, но в нем не было враждебности.
Вэй Усянь опустился на колени, не смея приближаться слишком сильно. Старейшина Лань долго смотрел на него.
– Ты… всегда был мне поперёк горла.
Вэй Усянь опустил голову.
– Знаю.
– Дай договорить, – тяжело дыша, продолжил Лань Цижэнь. – Ты принёс в наш дом хаос. Нарушал правила и тянул А-Чжаня за собой. Из-за тебя он пошёл против ордена. Против всего, чему я его учил. Я не мог ему этого простить. И тебе – тоже.
Каждое слово падало тяжело, как удар. Вэй Усянь молчал, сжимая кулаки.
– А потом ты умер и он стал другим.
Голос Лань Цижэня впервые дрогнул.
– Я видел это каждый день. Я не знал, как ему помочь, и с каждым годом всё сильнее ненавидел тебя – за то, что ты оставил его с этим.
Вэй Усянь резко поднял голову.
– Учитель…
– Молчи, – в этом слове на миг мелькнула прежняя строгость. – Когда ты вернулся, я снова разозлился. Потому что понял: он был прав всё это время. А я ошибался.
Лань Цижэнь с трудом протянул иссохшую руку и положил её на плечо Вэй Усяня, притягивая его ближе.
– Он взял на себя за тебя больше, чем ты знаешь. Теперь твой черёд. Ты слышишь? – едва слышно прошептал он у самого его уха.
Вэй Усянь кивнул.
Лань Цижэнь опустил руку и откинулся на подушки, закрыв глаза.
Лань Сичэнь подошёл и молча поправил одеяло.
– Ванцзи, – тихо позвал он. – Сыграем?
Лань Чжань кивнул. Он взял гуцинь и опустился на колени рядом с братом. Лань Сичэнь поднёс к губам Лебин. Белая нефритовая флейта тускло блеснула в свете догорающих свечей.
Они не сговариваясь начали играть мелодию – ту самую, которую исполняли в детстве, когда дядя впервые разрешил им выступить перед Советом Старейшин. Ту, что Лань Цижэнь любил больше всего.
«Спросить забвения».
Первые ноты полились в тишину – чистые, прозрачные, как горный ручей. Лань Чжань вел основную партию на гуцине, а Лань Сичэнь вплетал в нее голос флейты – тонкий, щемящий, почти человеческий. Музыка заполняла комнату, унося с собой тяжесть последних часов.
Вэй Усянь смотрел на братьев, и к горлу подступал тугой комок. Он знал эту мелодию наизусть – столько раз слышал её в исполнении Лань Чжаня. Его рука невольно потянулась к Чэньцин, но пальцы замерли на холодном бамбуке. Он вдруг остро почувствовал, что не имеет права врываться своим голосом в это прощание.
Лань Чжань играл с закрытыми глазами. Лань Сичэнь стоял чуть поодаль – флейта требовала больше воздуха. Мелодия текла, приближаясь к своей самой пронзительной ноте, когда за дверью послышались торопливые шаги.
Ни один из братьев даже не повернул головы.
– Глава ордена, – в комнату тихо вошла юная заклинательница. Вэй Усянь узнал в ней девушку, которая иногда помогала ухаживать за кроликами Лань Чжаня. – Простите, что беспокою…
Лань Сичэнь покачал головой, не прерывая игры. Девушка смущённо продолжила:
– Госпожа Лань только что родила сына.
Лань Сичэнь замер. Флейта выскользнула из его пальцев и с тихим стуком упала на пол. Лань Чжань продолжал играть, и в его музыке теперь звучала безмолвная, тёплая поддержка – всё, что он мог сейчас дать старшему брату.
Старейшина Лань медленно, с видимым усилием, повернул голову и посмотрел на Лань Сичэня. В его мутных глазах мелькнуло что-то похожее на улыбку.
– А-Хуань, – прошептал он одними губами.
– Дядя…
– Иди, – едва слышно выдохнул старик. – Иди к ним.
– Я… я не знаю, как назвать его, – растерянно произнёс Лань Сичэнь. – Я думал, дядя поможет выбрать имя…
Лань Цижэнь закрыл глаза. На мгновение показалось, что он уже ушёл, но губы его снова шевельнулись, выталкивая последние слова:
– Назови… Няньхуэй. Пусть помнит… свет…
Лань Сичэнь стоял не в силах сдвинуться с места.
Вэй Усянь бесшумно подошел к нему и положил руку на плечо.
– Иди, – Тихо сказал он. – Мы останемся здесь.
Лань Сичэнь благодарно кивнул и вышел из комнаты.
Лань Чжань продолжал играть прощальную мелодию. Вэй Усянь подошёл и молча сел рядом с ним. Чёрная флейта так и осталась в его руке. Он так и не убрал ее, словно она стала частью этого прощания, даже не проронив ни звука.
Лань Чжань закончил играть и отложил гуцинь. Они сидели так до тех пор, пока дыхание старика не остановилось. Тихо. Без мук. Просто перестало быть.
Глава 2. День тишины
Вэй Усянь вышел из Цзинши на рассвете, стараясь не разбудить Лань Чжаня, задремавшего лишь под утро прямо у стола. Сам он просто сидел у окна и смотрел в темноту, пока ночь не начала бледнеть. Стоило ему закрыть глаза, как перед внутренним взором появлялось лицо старого учителя, его рука на плече и шёпот «Теперь твой черёд».
Солнце только начинало подниматься над острыми горными пиками, окрашивая белые стены Облачных Глубин в нежные розовато-золотые тона. Лёгкий туман стелился по земле, придавая всему вокруг призрачный, почти нереальный вид.
Вэй Усянь стоял на веранде и смотрел, как туман медленно рассеивается, открывая знакомые очертания павильонов и крыш. Он снова и снова прокручивал в памяти события минувшей ночи. Он поднял руку и провёл пальцами по плечу, словно пытаясь стереть невидимый след ладони старика. Кожа до сих пор горела, будто то последнее прикосновение оставило на ней незримую печать данного обещания.
Тишину раннего утра внезапно разорвал низкий, протяжный удар гонга. Звук разнёсся над Облачными Глубинами, прокатился эхом по ущельям и заставил последние клочья тумана дрогнуть и осесть. Внизу, у подножия лестниц, испуганно взметнулись птицы.
За спиной послышались тихие шаги. Вэй Усянь обернулся.
Лань Чжань стоял в дверях уже полностью одетый в строгие церемониальные одежды. Он был идеально прям, с лицом, застывшим в привычной бесстрастной отстранённости, но тёмные тени под глазами выдавали, что этой ночью он почти не спал.
– Идём.
Он вышел на веранду и встал рядом, глядя туда же, куда смотрел Вэй Усянь. Несколько секунд они молчали. Потом Лань Чжань двинулся по дорожке в сторону главного зала, и Вэй Усянь пошёл рядом.
Адепты, встречавшиеся им по пути, были взволнованы. Тихо переговариваясь, они строили догадки о том, какие вести ждут их этим утром. Завидев Лань Чжаня, они низко кланялись и бросали короткие взгляды на Вэй Усяня, державшегося рядом. Никто ничего не говорил вслух. Но взгляды были красноречивее слов: все знали, что Старейшина Илин появляется в Облачных Глубинах только рядом с Хангуан-цзюнем, и все делали из этого свои выводы.
* * *
Главный зал был полон. Адепты, ученики и слуги собрались в самом сердце Облачных Глубин. Сотни взглядов были устремлены к возвышению, где в окружении старейшин стоял глава ордена. Белые одежды тихо шелестели при каждом движении. Кто-то нервно переминался с ноги на ногу, кто-то теребил край рукава, но никто не смел нарушить тишину.
Лань Чжань пересёк зал и поднялся на возвышение, заняв своё место справа от брата. Лань Сичэнь выглядел спокойным, лишь кисточка Лебин едва заметно дрожала в его пальцах. Когда он заговорил, голос прозвучал чисто, но в нём слышался едва уловимый надлом
– Этой ночью наш орден понес тяжелую утрату. Старейшина Лань Цижэнь покинул этот мир.
По залу прокатился единый вздох.
– Но в час скорби мы также получили весть о новой жизни, – Лань Сичэнь сделал короткую паузу, собираясь с силами. – Этой же ночью у меня родился сын.
Люди в зале начали растерянно переглядываться, не зная, как правильно реагировать – радоваться или скорбеть? Несколько молодых адептов невольно улыбнулись и тут же виновато опустили головы, стыдясь своей радости в день траура.
– Перед уходом, – голос Лань Сичэня дрогнул, но он справился, – дядя успел дать имя новорожденному. Лань Няньхуэй. Помнящий свет.
Адепты синхронно опустились на колени и низко поклонились, приветствуя нового наследника клана Лань.
– В память о Старейшине Лань, – продолжил глава ордена, – сегодня в Облачных Глубинах объявляется день тишины. Никаких занятий, никаких собраний. Только медитация и память. Пусть каждый почтит его так, как считает нужным.
Он обвёл взглядом зал и, когда заговорил снова, в его голосе появились новые, торжественные и твёрдые нотки:
– Несмотря ни на что, жизнь продолжается, и орден не может оставаться без наставника. С этого дня мой брат Лань Ванцзи принимает на себя обязанности главного учителя ордена и вступает в Совет Старейшин.
Вэй Усянь, наблюдавший со стороны, заметил, как на мгновение напряглись плечи Лань Чжаня, будто тот безмолвно принял на себя новую, тяжёлую ношу. Лань Чжань шагнул вперёд, поклонился сначала брату, а затем всем собравшимся. Адепты ответили глубоким поклоном, стоя на коленях.
Когда собрание закончилось и люди начали тихо расходиться, Лань Чжань всё ещё стоял на возвышении, обсуждая что-то с братом и старейшинами. Вэй Усянь дождался, пока зал почти опустеет, и только тогда подошёл к нему.
– Поздравляю, Хангуан-цзюнь! – он тепло улыбнулся и хлопнул его по плечу – Или мне теперь называть тебя Учитель Лань?
Лань Чжань посмотрел на него. В золотистых глазах не было ни радости, ни гордости – только глубокая усталость и сдержанная печаль. Он молчал несколько секунд, словно взвешивая каждое слово.
– Не стоит, – наконец тихо ответил он.
Вэй Усянь задумчиво склонил голову.
– Кажется, ты совсем не удивлен, что Цзэу-цзюнь возложил эти обязанности на тебя.
– Дядя готовил меня к этому с юности. Это был лишь вопрос времени.
Они вышли из зала и молча пошли по дорожке. Вэй Усянь погрузился в воспоминания о том, как проводил долгие часы в библиотеке, переписывая правила ордена под присмотром Лань Чжаня. Тогда это казалось ему наказанием. Сейчас – просто приятным моментом из детства.
Некоторое время они шли молча. Наконец Вэй Усянь собрался с духом и произнёс:
– Лань Чжань, я тут подумал… Мне надо уехать.
Лань Чжань остановился.
– Сейчас?
– Меня не будет всего пару дней – Вэй Усянь старался говорить легко, но голос предательски дрогнул. – Я вернусь к похоронам.
Лань Чжань стоял неподвижно, словно превратившись в ледяную статую. Вэй Усянь посмотрел на него и заговорил, не дожидаясь вопроса:
– Послушай. Сегодня день, когда весь орден молчит. Когда все скорбят. А там, где я – всегда шум. Я не умею молчать, Лань Чжань. А ты имеешь право горевать. Ты имеешь право на тишину. Я тебе в ней только мешаю.
Лань Чжань посмотрел на него.
– Будь осторожен, – сказал он наконец. – Не ввязывайся в неприятности.
– Обещаю.
Вэй Усянь вышел из Облачных Глубин, ведя Яблочко за верёвку. Дорога вниз заняла меньше времени, чем обычно. Он почти бежал, словно спасаясь от давящей, всепроникающей тишины. Яблочко, будто чувствуя настроение хозяина, на удивление послушно следовал за ним.
У подножия горы Вэй Усянь остановился и обернулся. Белые стены Облачных Глубин сияли в свете утреннего солнца – чистые, строгие и неприступные. Он знал, что сейчас Лань Чжань находится в Цзинши. Знал, что тот играет. Он почти слышал, как светлая, пронзительная мелодия «Спросить забвения» разливается по тихой комнате, давая выход сдерживаемой скорби. Он легко вскочил на осла и направился в сторону Гусу.
Глава 3. Храм Цзюмэн
Город встретил Вэй Усяня шумом и жизнью.
Торговцы громко зазывали покупателей, дети с визгом носились между прохожими, в воздухе висел густой запах жареного мяса и свежих цветов. После гнетущей тишины Облачных Глубин этот многоголосый хаос почти оглушал.
Вэй Усянь остановился посреди улицы и на мгновение прикрыл глаза, позволяя городу обрушиться на него всей своей шумной, живой силой. Потом привязал Яблочко у постоялого двора, бросил монетку мальчишке-слуге, чтобы тот присмотрел за осликом, и отправился бродить по улицам.
Он не ставил перед собой никакой цели – просто хотел пройтись, посмотреть на людей, может быть, найти какую-нибудь мелочь в подарок Лань Чжаню. Погружённый в мысли, он сам не заметил, как оказался на шумном рынке.
Здесь кипела жизнь. Вэй Усянь с удовольствием окунулся в эту суету, позволяя толпе нести себя мимо лотков с яркими тканями, клеток с сонными утками и мальчишки, который неумело жонглировал тремя апельсинами, то и дело роняя их. Один апельсин выкатился прямо под ноги Вэй Усяню. Тот рассмеялся, поднял его и бросил обратно мальчику.
Неожиданно перед его лицом возникла миска с клецками. Он взял одну, попробовал, и из глаз мгновенно брызнули слёзы. Клецки оказались дьявольски острыми. Старуха, протянувшая ему миску, довольно заулыбалась:
– Хороший огонь, правда? Слабые духом такое не едят!
Вэй Усянь, большой любитель острой пищи, кивнул, вытер глаза рукавом и протянул ей монету.
У лотка с украшениями и безделушками он остановился, рассматривая разложенный товар.
– Господин, что-то ищете? – тут же оживилась молодая продавщица.
– Сам не знаю, – честно ответил Вэй Усянь.
Взгляд зацепился за небольшой бронзовый колокольчик на шнурке – простой, без лишних украшений, но с чистым, долгим звуком. Вэй Усянь щёлкнул по нему пальцем. Звук поплыл над рядами и медленно растаял в шуме рынка.
– Беру, – сказал он и потянулся за деньгами.
Спрятав покупку в рукав, Вэй Усянь усмехнулся. Лань Чжань, конечно, скажет, что не стоило тратиться. А потом он обнаружит этот колокольчик где-нибудь у окна Цзинши.
Ещё немного побродив между рядами, он почувствовал голод и направился к выходу с рынка в поисках таверны.
Внимание Вэй Усяня привлёк шум на краю рыночной площади. Там собралась небольшая толпа, слышались выкрики и смех. Пробравшись сквозь зевак, он увидел пожилого мужчину в поношенных одеждах. Тот стоял на ящике, размахивая руками, и его глаза лихорадочно блестели. Говорил он сбивчиво, захлебываясь словами:
– …нечисть в старом храме! Я сам видел! Вчера ночью шёл мимо, а там свет мерцает и тени пляшут! Не ходите туда, люди добрые, беда будет!
«А вот это уже интересно», – подумал Вэй Усянь и подошёл ближе.
– Опять ты за свое, дядя Чэнь, – лениво бросил какой-то торговец. – Тебе уже сто раз говорили: нет там никакой нечисти. Крысы бегают, ветер деревья качает – вот тебе и тени.
– Крысы?! – возмутился старик. – Я много лет на свете живу, уж крыс от нечисти отличить могу! В храме Цзюмэн творится что-то неладное…
– Храм Цзюмэн? – перебил его Вэй Усянь. – А что это за храм?
Дядя Чэнь обернулся к нему, глядя безумными, блестящими глазами.
– Ты нездешний, господин заклинатель? В храме Цзюмэн раньше духам поклонялись. Люди приходили, чтобы вещие сны увидеть или кошмары прогнать. А потом храм забросили, и теперь там… там что-то не так.
– Что именно? – уже по-настоящему заинтересовался Вэй Усянь.
– Один парень зашел туда по глупости, искал вещий сон перед свадьбой. Через три дня выполз – седой, глаза пустые. Всё повторяет чужие воспоминания: чужую мать, чужую жену, чужие грехи. Говорит, что в храме кто-то крадёт сны… и оставляет вместо них чужие кошмары.
Толпа притихла. Вэй Усянь повернулся к торговцу:
– Город находится под защитой ордена Гусу Лань. Почему не сообщили об этом заклинателям?
– Ох, господин, – торговец рассмеялся. – зачем беспокоить благородных господ бреднями старого выпивохи? Нет там никакой нечисти…
Старик резко перебил его:
– А я говорю – есть! Я видел свет в окнах ночью. Не от свечи – зеленый, холодный. И тени… они не от людей двигались. Надо храм сжечь, пока беды не случилось!
Внутри Вэй Усяня разгорелся знакомый азарт.
– А далеко этот храм? – спросил он.
Старик уставился на него с ужасом.
– Ты что, господин заклинатель, туда собрался? Не ходи! Я тебя предупредил! Там правда нечисть!
– Вот я и проверю, – хмыкнул Вэй Усянь, и в его глазах зажглись озорные искры. – На то я и заклинатель, чтобы нечисть гонять.
Толпа загудела с новым интересом. Кто-то одобрительно закивал, кто-то недоверчиво покачал головой. Вэй Усянь, небрежно вращая Чэньцин в пальцах, направился в ту сторону, куда указывал дядя Чэнь.
Где-то на краю сознания раздался голос Лань Чжаня: «Будь осторожен».
Он и будет осторожен. Очень осторожно пойдет и посмотрит.
* * *
Храм Цзюмэн нашёлся быстро. Он стоял на самой окраине города, где добротные дома постепенно сменялись ветхими лачугами. Вэй Усянь остановился у покосившихся ворот и внимательно оглядел заброшенное святилище.
Здание явно знавало лучшие времена. Резные ворота, когда-то богато украшенные, теперь покрылись глубокими трещинами. Крыша местами обвалилась, оставляя зияющие дыры, а стены густо заросли плющом.
Вэй Усянь толкнул ворота. Они отворились с протяжным, жалобным скрипом, открывая заросший сорняками двор. Он подошёл к тёмному проёму входа и прислушался. Вокруг стояла странная, почти осязаемая тишина – такая плотная, что в ушах начинало звенеть.
Он зажёг талисман и запустил его внутрь. Тот медленно облетел храм, но нигде не вспыхнул ярче. Через минуту талисман погас и осыпался серым пеплом к его ногам.
«Что и требовалось доказать», – мысленно хмыкнул Вэй Усянь и шагнул внутрь.
Он огляделся. Сквозь разбитую крышу пробивались косые лучи заходящего солнца, освещая статую в центре зала. Она изображала женщину в развевающихся одеждах, с закрытыми глазами и пальцем, прижатым к губам.
– Красивая, – тихо проговорил Вэй Усянь, медленно обходя статую. – Кто же ты такая?
У ног каменной женщины лежали остатки старых подношений – истлевшие ткани, сгнившие фрукты, засохшие цветы. Среди всего этого тлена взгляд неожиданно зацепился за странную деталь: у самого основания статуи, там, где каменные ступни касались пола, лежали свежие рисовые шарики, аккуратно сложенные на листе лотоса.
– Кто-то был здесь совсем недавно, – пробормотал Вэй Усянь.
Он снова обошёл статую и поднял голову, всматриваясь в её лицо. Лучи заката падали на камень, играя тенями, и вдруг черты дрогнули. Вэй Усянь зажмурился, тряхнул головой, но когда открыл глаза, вместо незнакомой женщины на него смотрела Цзян Яньли с тёплой, родной улыбкой.
– Шицзе…
В следующее мгновение лицо исказилось, пошло рябью – и перед ним возникла Юй Цзыюань, глаза которой горели ненавистью. Вэй Усянь невольно попятился.
Цзян Фэнмянь. Цзинь Цзысюань. Вэнь Цин… Лица сменяли друг друга в бешеном, безжалостном круговороте. Все, кого он не смог спасти. Все, кого он убил.
Вэй Усянь задыхался. Обхватив голову руками, он упал на колени и закричал:
– Хватит! Прекрати!
«Ты должен помнить», – прозвучал голос прямо в его голове.
И мир исчез.
Вэй Усяня окутала густая, липкая тьма. Она душила, давила на грудь, проникала под кожу. Он не мог пошевелиться, не мог закричать. Сердце бешено колотилось, а перед глазами плыли багровые круги.
А потом во тьме открылись глаза.
Много глаз.
Они смотрели на него отовсюду – без злобы, без добра, с бесконечным, пугающим равнодушием.
– Кто ты? – хрипло спросил Вэй Усянь.
Глаза моргнули одновременно, и на него обрушился поток видений. Чужие лица, незнакомые города, рождения и смерти, любовь и ненависть, страх, радость, надежда, отчаяние. Всё мелькало с головокружительной скоростью. Голова закружилась, к горлу подкатила тошнота.
Чужие сны. Чужая боль. Чужая радость.
– Зачем ты показываешь мне это? – выдохнул он.
Поток внезапно прекратился. Перед ним повис один-единственный сон – тот, который Вэй Усянь узнал сразу.
Он увидел себя – маленького, грязного, голодного. Мальчишка бежал по рынку, петляя между прохожими и крепко прижимая к груди украденную рисовую лепёшку.
А потом воспоминание исказилось. Рынок заполнился трупами. Все, кто там был, лежали в лужах крови. Маленький Вэй Усянь стоял среди мёртвых тел и плакал, размазывая слёзы по грязным щекам.
– Нет! Этого не было! – отчаянно закричал Вэй Усянь.
Голос в голове зазвучал снова, холодный и спокойный:
«Ты хотел знать правду о себе. Теперь ты будешь видеть».
– Видеть что?
«Сны. Свои. Чужие. Сны тех, кого ты убил. Сны тех, кто убил тебя. Ты будешь видеть все, Вэй Усянь».
Глаза начали медленно растворяться во тьме.
«Смотри, Вэй Усянь. Смотри и помни».
Вэй Усянь очнулся на холодном полу храма. Голова гудела, в висках тяжело стучало, во рту стояла горькая сухость. С трудом поднявшись на ноги, он пошатнулся и схватился за статую, чтобы не упасть.
– Что это было? – прошептал он в пустоту.
Статуя молчала.
Еле волоча ноги, Вэй Усянь вышел из храма. Ночь уже опустилась на Гусу. Где-то вдалеке зажигались огни, перекликались запоздалые прохожие. Он шёл по пустынной улице, чувствуя, как где-то глубоко внутри пульсирует холодок.
У постоялого двора его встретил недовольный рев Яблочка. Ослик стоял в углу загона, сено в кормушке осталось нетронутым.
– Эх ты, – Вэй Усянь достал припасённое с утра яблоко. – Обиделся?
Яблочко фыркнул, но яблоко взял и принялся хрустеть.
– Как думаешь, я обещал быть осторожным, или не ввязываться в неприятности? – спросил Вэй Усянь, потрепав его между ушами.
Ослик покосился на него с философским выражением, словно говорил: «Разницы никакой».
– Вот и я так думаю, – усмехнулся Вэй Усянь, но улыбка вышла кривой и усталой.
Он поднялся в свою комнату, разделся и лёг. Закрыл глаза – и тут же резко распахнул их снова. Перед внутренним взором всё ещё стояли те глаза. Множество равнодушных, бездонных глаз.
