Текст книги "Песнь небесного меча"

Автор книги: Бернард Корнуэлл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 22 страниц)

Солнце, жаркое, высокое и яркое, отражало слепящий мерцающий свет наконечников копий на укреплениях лагеря. Люди наблюдали за нами с высокой стены; они видели, как мы развернулись и подняли паруса, чтобы поймать поднявшийся с рассветом легкий северный ветер а плыть через устье на юг.

Я искал взглядом огромное пятно дыма, которое указывало бы, что где-то высадился отряд, чтобы атаковать, разграбить и сжечь какой-то город, но небо над Кентом было ясным.

Мы опустили парус и пошли на веслах на восток, к устью Медвэга. Дыма все еще не было видно, а потом остроглазый Финан, стоявший на носу, увидел корабли.

Шесть кораблей.

Я высматривал флот по меньшей мере из двадцати судов, а не маленькую группу кораблей, и сперва не обратил на них внимания, решив, что это торговые суда, собравшиеся вместе по дороге к Лундену. Но потом Финан поспешил ко мне между скамьями гребцов.

– Это военные корабли, – сказал он.

Я пристально посмотрел на восток и увидел темные пятна корпусов. Но мои глаза не были такими острыми, как у Финана, и я не мог разглядеть форму судов. Шесть корпусов мерцали в жарком мареве.

– Они движутся? – спросил я.

– Нет, господин.

– А зачем вставать тут на якорь? – вслух подумал я.

Корабли находились на дальней стороне устья Медвэга, прямо у мыса под названием Скерхнесс. Это название означало «яркий мыс», и то было странное место, чтобы вставать на якорь, потому что у нижней точки мыса кружили сильные течения.

– Думаю, они на суше, господин, – сказал Финан.

Если бы корабли стояли на якоре, я решил бы, что они ждут прилива, который понес бы их вверх по реке, но корабли на суше обычно означали, что на берегу есть люди, а единственная причина, которая побуждала сойти на берег, – это грабеж.

Но на Скэпедже не осталось ничего, что можно было бы забрать, – озадаченно проговорил я.

Скерхнесс был на западном конце Скэпеджа, острова на южной стороне устья Темеза, а Скэпедж уже разорили, пропахали вдоль и поперек, и снова разорили отряды викингов. Там жило мало людей, а те, что оставались, прятались в пещерах. Пролив между Скэпеджем и материком был известен под названием Свале, в плохую погоду там укрывались целые флотилии викингов. Скэпедж и Свале были опасными местами, но не такими, где можно было найти серебро и рабов.

– Подойдем ближе, – сказал я.

Финан вернулся на нос, а Ралла поставил «Меч Господень» борт о борт с «Морским Орлом». Я показал на далекие корабли.

– Мы говорим о том, чтобы взглянуть на те шесть судов! – крикнул я через разделяющую наши суда полосу воды.

Ралла кивнул, выкрикнул приказ, и его гребцы погрузили весла в воду.

Я увидел, что Финан прав, как только мы пересекли широкое устье Медвэга. Шесть судов были военными, длиннее и стройнее любого грузового, и все шесть были вытащены на берег. Струйка дыма плыла на юго-запад, значит, команды разожгли на берегу огонь.

Я не видел на форштевнях голов чудовищ, но это ничего еще не значило. Команды викингов вполне могли считать весь Скэпедж датский территорией и потому снять своих драконов, орлов, воронов и змей, чтобы не испугать Духов острова.

Я позвал Клапу к рулевому веслу.

– Веди судно прямо к тем кораблям, – приказал я.

Сам я пошел вперед, чтобы присоединиться на носу к Финану. Осферт вместе с прочими гребцами сидел на весле, потея и глядя зверем.

– Ничто так не развивает мускулы, как гребля, – жизнерадостно сказал я ему, за что получил сердитый взгляд.

Поднявшись на носовую площадку, я встал рядом с ирландцем, который встретил меня словами:

– Они похожи на датчан.

– Мы не можем сражаться сразу с шестью командами, – ответил я.

Финан почесал в паху.

– Они устраивают там лагерь, как думаешь?

Это была неприятная мысль. Плохо было уже то, что корабли Зигфрида приплывали с северной стороны устья. Если на южном берегу строится еще одно осиное гнездо…

– Нет, – ответил я, потому что в кои-то веки мои глаза оказались острее глаз ирландца. – Нет, – повторил я, – они не устраивают лагерь.

Я прикоснулся к своему амулету.

Финан увидел мой жест и услышал гнев в моем голосе.

– В чем дело? – спросил он.

– Корабль слева, – показал я, – «Родбора».

Я увидел на ахтерштевне крест.

Финан открыл рот, но мгновение молчал. Он просто пристально вглядывался в корабли. Шесть судов, всего шесть судов, а Лунден покинули пятнадцать.

– Всемилостивый Иисус, – в конце концов проговорил Финан и перекрестился. – Может, остальные ушли вниз по реке?

– Тогда бы мы их увидели.

– Так, может, они отстали?

– Лучше бы ты оказался прав, – мрачно проговорил я, – потому что в противном случае этих кораблей больше нет.

– Господи, только не это!

Теперь мы были уже близко. Люди на берегу увидели орлиную голову на моем судне и приняли меня за викинга. Некоторые из них побежали на мелководье между двумя вытащенными на берег судами и построились там «стеной щитов», бросая мне вызов.

– Это Стеапа, – сказал я, увидев огромного человека в центре «стены щитов».

Я приказал снять голову орла и встал, протянув пустые руки, чтобы показать, что явился с миром. Стеапа узнал меня, щиты опустились, и оружие вернулось в ножны.

Мгновение спустя нос «Морского Орла» мягко скользнул по песчаному берегу. Начинался прилив, поэтому судно было в безопасности.

Я спрыгнул с борта в воду, которая доходила мне до пояса, и вышел на берег. По моим подсчетам, на берегу находилось не меньше четырехсот человек, гораздо больше, чем должно было плыть на шести кораблях. Приблизившись к берегу, я увидел, что многие из них ранены. Они лежали в пропитанных кровью повязках, с бледными лицами. Среди них на коленях стояли священники, а выше по берегу, там, где низкие дюны поросли бледной травой, стоял грубый крест из топляка, вколоченный между свежевыкопанными могилами.

Стеапа меня ждал; его лицо было мрачным как никогда.

– Что случилось? – спросил я.

– Спроси его, – с горечью отозвался Стеапа.

Он мотнул головой, показывая куда-то вдоль берега, и я увидел, что у огня, на котором тихо булькает горшок с едой, сидит Этельред. С ним было его обычное окружение, включая Алдхельма, который возмущенно наблюдал за мной.

Ни один из них не заговорил, когда я зашагал к ним. Потрескивал огонь, Этельред крутил в пальцах обрывок водорослей и, хотя наверняка знал, что я приближаюсь, не поднимал глаз.

Я остановился у костра и спросил:

– Где остальные девять кораблей?

Лицо Этельреда дрогнуло, будто он удивился, увидев меня. Потом улыбнулся и сказал:

– Хорошие новости.

Он ожидал, что я спрошу, что же это за новости, но я просто молча наблюдал за ним.

– Мы победили, – воодушевленно продолжал он. – Одержали великую победу!

– Изумительную победу, – вмешался Алдхельм.

Я видел, что улыбка Этельреда вымученная, и следующие слова он выговорил, запинаясь, словно ему стоило огромного труда составлять фразы.

– Ганнкель, – сказал он, – получил урок, изведав силу наших мечей.

– Мы сожгли их корабли! – похвастался Алдхельм.

– И учинили огромную резню, – сказал Этельред.

Я увидел, как блестят его глаза, и посмотрел на берег – туда, где лежали раненые: уцелевшие сидели с опущенными головами.

– Ты ушел на пятнадцати судах, – проговорил я.

– Мы сожгли их корабли! – сказал Этельред, и мне показалось, что он вот-вот заплачет.

– Где остальные девять судов? – вопросил я.

– Мы остановились здесь, – заговорил Алдхельм; должно быть, он подумал, что я не одобряю их решение вытащить корабли на берег, – потому что не могли грести во время отлива.

– Остальные девять судов? – повторил я, так и не получив ответа.

Я все еще осматривал берег и не находил того, чего искал.

Тогда я вновь посмотрел на Этельреда, который опять опустил голову. Мне было страшно задать следующий вопрос, но его следовало задать.

– Где Этельфлэд? – спросил я.

Молчание.

– Где, – громче заговорил я, – Этельфлэд?!

Чайка издала резкий, скорбный крик.

– Ее забрали, – наконец проговорил Этельред – так тихо, что я едва расслышал его.

– Забрали?

– Взяли в плен, – все так же тихо ответил Этельред.

– Всемилостивый Иисус Христос! – проговорил я любимое присловье Финана.

Ветер пахнул мне в лицо горьким дымом. Мгновение я не верил своим ушам, но все вокруг подтверждало, что изумительная победа Этельреда на самом деле была сокрушительным поражением. Девять кораблей исчезли, но их можно заменить, половина войск пропала, но можно было найти новых людей на смену убитым – но как можно заменить дочь короля?

– Кто ее схватил? – спросил я.

– Зигфрид, – пробормотал Алдхельм.

Это объясняло, куда ушли суда, пропавшие из Бемфлеота.

А Этельфлэд, славная Этельфлэд, которой я давал клятву верности, была в плену.

С приливом наши восемь судов пошли на веслах вверх по Темезу к Лундену. Стоял летний вечер, ясный и спокойный, и солнце словно медлило, похожее на гигантский красный шар, подвешенный за вуалью дыма, затянувшего небо над городом.

Этельред плыл на «Родборе», и, когда я сбавил ход «Морского Орла», чтобы оказаться борт о борт с этим кораблем, то увидел черные полосы на борту там, где его запачкала кровь. Я велел грести быстрее и снова ушел вперед.

Стеапа находился вместе со мной на «Морском Орле». Богатырь рассказал мне, что случилось на реке Стуре.

Это и в самом деле была удивительная победа – флот Этельреда застал викингов врасплох, когда те разбивали лагерь на южном берегу реки.

– Мы явились на рассвете, – сказал Стеапа.

– Вы пробыли в море всю ночь?

– Так приказал господин Этельред, – ответил Стеапа.

– Смело, – прокомментировал я.

– Ночь была спокойной, – отмахнулся Стеапа, – и с первыми же проблесками света мы нашли их корабли. Шестнадцать кораблей.

Он внезапно замолчал. Стеапа вообще был неразговорчив, ему нелегко было связать вместе несколько слов.

– Корабли были на берегу? – спросил я.

– Они стояли на якоре, – ответил Стеапа.

Значит, датчане, скорее всего, хотели, чтобы их суда были готовы отчалить и в прилив, и в отлив. Но это означало также, что корабли нельзя было защитить, потому что их команды в основном находились на берегу, где возводили земляную стену.

Флот Этельреда быстро расправился с теми немногими, что оставались на борту стоящих на якоре судов, а затем огромные обмотанные веревками камни, служившие якорями, были подняты, и шестнадцать судов отбуксировали к северному берегу, где вытащили на сушу.

– Он собирался держать их там, – объяснил Стеапа, – до тех пор, пока не закончит дело, а потом привести обратно.

– Какое дело? – спросил я.

– Он хотел убить всех язычников, прежде чем мы уйдем, – ответил Стеапа.

И объяснил, как флот Этельреда мародерствовал, поднимаясь по Стуре и ее притоку, Арвану, высаживая людей на берег, чтобы жечь дома датчан, резать датский скот и, когда это удавалось, убивать самих датчан.

Набег саксов посеял панику. Люди бежали в глубь суши, но Ганнкель, оставшись без кораблей в своем укрепленном лагере в устье Стуре, не запаниковал.

– Вы не напали на лагерь? – спросил я Стеапу.

– Господин Этельред сказал, что тот слишком хорошо укреплен.

– Мне показалось, ты сказал, что лагерь был недостроен?

Стеапа пожал плечами.

– Они не достроили палисад, по крайней мере, с одной стороны, поэтому мы могли войти в лагерь и убить всех, но тогда мы потеряли бы много людей.

– Верно, – признал я.

– Поэтому вместо этого мы нападали на фермы, – продолжал Стеапа.

И пока люди Этельреда разоряли датские поселения, Ганнкель рассылал гонцов на юг, к другим рекам на побережье Восточной Англии. Там, на речных берегах, находились лагеря других викингов. Ганнкель собирал подкрепление.

– Я сказал господину Этельреду, что нужно уходить, – мрачно проговорил Стеапа. – Сказал ему это на второй день, сказал, что мы слишком задержались.

– Он тебя не послушал?

– Он назвал меня дураком, – пожав плечами, ответил Стеапа.

Этельред желал грабить, поэтому остался на реке Стуре, а его люди доставляли ему все ценное, что могли найти, от кухонных горшков до серпов.

Он нашел серебро, – сказал Стеапа. – Но мало.

И, пока Этельред обогащался, собирались морские волки.

Датские корабли явились с юга. Корабли Зигфрида – из Бемфлеота, присоединившись к остальным судам, которые прошли на веслах через устья Колауна, Хвеалфа и Панта. Я ходил по этим рекам достаточно часто и представлял себе стройные быстрые суда, скользящие через илистые отмели во время отливов: высокие носы украшены свирепыми тварями, а на борту полно жаждущих мести людей со щитами и оружием.

Датские корабли собрались у острова Хорсег, к югу от Стуре, в широкой, полной дичи бухте. Потом серым утром, под налетевшим с моря летним ливнем, во время прилива, который в полнолуние всегда сильнее, тридцать восемь судов явились из океана и вошли в Стуре.

– Было воскресенье, и господин Этельред настоял на том, чтобы мы отслужили воскресную службу, – сказал Стеапа.

– Альфред был бы рад об этом услышать, – саркастически ответил я.

– Служба была на берегу, на который вытащили датские суда, – продолжал Стеапа.

– Почему именно там?

– Потому что священники хотели изгнать из судов злых духов, – ответил Стеапа.

И рассказал, как головы чудовищ с захваченных судов свалили на песке громадной горой и обложили плавником и соломой, снятой с ближайшей кровли. А потом, под громкие молитвы священников, эту груду подожгли. Драконы и орлы, вороны и волки сгорели, пламя взметнулось высоко, и дым огромного костра, должно быть, стало сдувать в глубь суши, когда дождь закапал и зашипел в горящем дереве.

Священники молились и распевали, славя свою победу над язычниками, и никто не заметил темных силуэтов, появившихся из моросящего над морем дождя.

Я мог лишь представить себе последовавшие за тем страх, бегство и резню. Датчане спрыгнули на берег. Датчане с мечами, с топорами и копьями. Так много людей спаслось по единственной причине – потому что еще больше погибло. Датчане стали убивать – и обнаружили, что убить нужно стольких, что они не смогли добраться до тех, кто побежал к кораблям.

Остальные датские суда напали на флот саксов, но «Родбора» сдержала натиск.

– Я оставил людей на ее борту, – сказал Стеапа.

– Зачем?

– Не знаю, – уныло ответил он. – Просто у меня было дурное чувство.

– Мне знакомо это чувство, – сказал я.

Когда сзади по шее бегут мурашки; слабое подозрение, что опасность близка. Такое чувство никогда нельзя игнорировать. Мне доводилось видеть, как мои гончие внезапно просыпались, поднимали головы и тихо рычали или жалобно скулили, глядя на меня в бессловесном призыве. Тогда я знал, что происходит: надвигается гроза. В таких случаях гроза всегда приходит, но каким образом ее ощущают собаки, я не знаю. Но, должно быть, они испытывают такое же чувство – им не по себе от скрытой опасности.

– То был редкостный бой, – скучным голосом проговорил Стеапа.

Мы миновали последний изгиб, который делает Темез Перед тем, как достичь Лундена. Показалась отстроенная городская стена – новое дерево ясно виднелось на фоне старого римского камня. С укреплений свисали знамена, большинство из них были украшены изображениями святых или крестов; яркие символы, бросающие вызов врагу, каждый день рассматривавшему город с востока.

«Врагу, – подумал я, – только что одержавшему победу, которая потрясет Альфреда».

Стеапа опустил подробности боя, и мне пришлось радоваться уже тому немногому, что я от него узнал. Вражеские суда, сказал он, почти все были вытащены на восточный берег; их доволокли туда, где горел громадный костер. «Родбора» и семь других судов саксов находились дальше к западу. Берег превратился в место вопящего хаоса, когда язычники с воем убивали. Саксы пытались добраться до кораблей, стоявших дальше к западу, и Стеапа построил «стену щитов», чтобы защитить эти суда, пока беглецы карабкались на борт.

– Этельред туда добрался, – угрюмо прокомментировал я.

– Он умеет быстро бегать, – сказал Стеапа.

– А Этельфлэд?

– Мы не смогли за ней вернуться, – ответил он.

– Конечно, не смогли, – сказал я, зная, что тот говорит правду.

Стеапа рассказал, что Этельфлэд была отрезана и окружена врагом. Она со своими служанками находилась рядом с огромным костром, в то время как Этельред со священниками брызгал святой водой на носы захваченных датских кораблей.

– Он хотел вернуться за ней, – признался Стеапа.

– Что ж он не вернулся? – спросил я.

– Но это невозможно было сделать. Поэтому мы стали грести прочь.

– И те не пытались вас остановить?

– Пытались.

– И? – поторопил я.

Некоторые взобрались на борт, – сказал Стеапа и пожал плечами.

Я представил себе Стеапу с топором в руке, укладывающих врагов из абордажной команды.

– Мы сумели пройти мимо них, – проговорил Стеапа так, словно это было плевым делом.

Я подумал, что датчане должны были остановить все пытавшиеся спастись суда, но все-таки шесть кораблей ухитрились выйти в море.

– Но девять судов остались там, – добавил Стеапа.

Итак, два сакских корабля все-таки взяли на абордаж, и я вздрогнул при мысли о работе топора и ударах мечей, о днищах, ставших скользкими от крови.

– Ты видел Зигфрида? – спросил я.

Стеапа кивнул.

– Он был в кресле. Был привязан к нему.

– Тебе известно, жива ли Этельфлэд?

– Она жива, – ответил Стеапа. – Когда мы уходили, я видел ее. Она была на том корабле, который раньше стоял на пристани Лундена… На корабле, которому ты позволил уйти.

– На «Покорителе Волн», – сказал я.

– На корабле Зигфрида. Он показал ее нам. И заставил Этельфлэд встать на рулевой площадке.

Одетой?

Одетой? – переспросил Стеапа, нахмурясь, будто я задал неуместный вопрос. Потом ответил: – Да, одетой.

Если повезет, они не изнасилуют ее, – сказал я, надеясь, что говорю правду. – Она будет больше стоить нетронутой.

– Больше стоить?

Приготовься к выплате выкупа, – сказал я.

Мы уже чуяли грязную вонь Лундена. «Морской Орел» скользнул в док.

Гизела ждала меня, и, когда я рассказал ей новости, тихо вскрикнула, словно от боли. Потом она дождалась, пока на берег сойдет Этельред, но тот не обратил на нее внимания, как и на меня, и с бледным лицом зашагал вверх по холму к своему дворцу. Его люди – те, что уцелели – окружили его защитным кольцом.

А я нашел выдохшиеся чернила, очинил перо и написал еще одно письмо Альфреду.

Часть третья
НАКАЗАНИЕ

Глава 9

Нам запретили плыть вниз по Темезу.

Епископ Эркенвальд отдал мне этот приказ, и первым моим побуждением было огрызнуться. Я сказал, что корабли саксов – все до последнего в широком устье – должны безжалостно разорять датчан. Он позволил мне высказаться, не перебив ни единым словом, – и похоже, проигнорировал все сказанное мной. Епископ писал, копируя какую-то книгу, лежащую на высоком столе.

– Какой толк будет от такого насилия? – в конце концов едко спросил он.

– Это научит их бояться нас, – ответил я.

– Бояться нас, – эхом отозвался он, произнося каждое слово очень отчетливо и насмешливо.

Его перо царапало по пергаменту.

Эркенвальд призвал меня в свой дом, стоявший рядом с дворцом Этельреда, и дом епископа оказался на редкость неуютным. В большой главной комнате не было ничего, кроме пустого очага скамьи и высокого стола, за которым он писал.

На скамье сидел молодой священник и молча тревожно наблюдал за мной и епископом. Я не сомневался, что он находится здесь только для того, чтобы быть свидетелем. Если во время нашей встречи разгорится спор, у епископа будет тот, кто подтвердит его версию случившегося.

Но на этой встрече прозвучало мало слов, потому что Эркенвальд снова надолго перестал обращать на меня внимание, согнувшись над столом и впившись глазами в слова, которые так старательно царапал.

– Если я не ошибаюсь, – внезапно заговорил он, не отрывая взгляда от пергамента, – датчане только что уничтожили самый большой флот из всех, когда-либо собиравшихся в Уэссексе. Я сомневаюсь, что они испугаются, если ты взбаламутишь воду своими несколькими веслами.

– Итак, мы оставим воды спокойными? – сердито спросил я.

– Осмелюсь сказать, – начал тот, потом помедлил, выводя очередную букву, – пожелание короля таково: мы не должны совершать ничего такого, что усугубило бы, – еще одна пауза, пока выводится еще одна буква, – усугубило бы злосчастную ситуацию.

– Злосчастная ситуация, – сказал я, – это когда его дочь ежедневно насилуют датчане? И ты ожидаешь, что мы будем бездействовать?

– Именно. Ты уловил суть моих приказов. Ты не будешь делать ничего, что ухудшило бы ситуацию.

Епископ все еще не смотрел на меня. Обмакнув перо в чернила, он осторожно дал стечь чернилам с кончика, после чего спросил:

– Как ты можешь помешать осе жалить тебя?

– Убью ее прежде, чем она ужалит, – ответил я.

– Ты можешь помешать ей, если не будешь двигаться, – сказал епископ. – Именно так мы и будем себя вести Мы не будем делать ничего, что ухудшило бы положение дел. У тебя есть доказательства того, что госпожу насилуют?

– Нет.

– Она для них очень ценна, – сказал епископ, повторив мой собственный довод, который я привел в разговоре со Стеапой. – И, полагаю, они не сделают ничего, что уменьшило бы ее ценность. Без сомнения, ты лучше меня осведомлен об обычаях язычников, но если у наших врагов есть хоть толика здравого смысла, они будут обращаться с пленницей с уважением, приличествующим ее сану. – Эркенвальд наконец взглянул на меня – искоса, с неприкрытым отвращением. – Мне понадобятся воины, когда придет время собирать выкуп.

Он имел в виду, что моим людям придется угрожать всем и каждому, кто имеет хоть одну жалкую монету.

– И каким может быть выкуп? – угрюмо спросил я, гадая, какого вклада Эркенвальд ожидает от меня.

– Тридцать лет тому назад во Франкии, – епископ снова писал, – аббата Луи из монастыря Святого Дениза взяли в плен. Благочестивого, хорошего человека. Выкуп за аббата и его брата составил шестьсот восемьдесят шесть Фунтов золотом и две тысячи двести пятьдесят фунтов серебром. Госпожа Этельфлэд – всего лишь женщина, но я не могу себе представить, чтобы наши враги согласились на меньшую сумму.

Я промолчал. Выкуп, о котором упомянул епископ, был невообразимым, однако Эркенвальд был явно прав, считая, что Зигфрид захочет получить такую же или, скорее всего, даже большую сумму.

Итак, ты видишь, – холодно проговорил епископ, – что госпожа очень ценна для этих язычников, и они не захотят уменьшить ее цену. Я заверил в том господина Этельреда и был бы благодарен, если бы ты не лишал его этой надежды.

– У тебя есть вести от Зигфрида? – спросил я, думая, что Эркенвальд, похоже, не сомневается – с Этельфлэд обращаются хорошо.

– Нет, а у тебя?

Этот вопрос был вызовом. Епископ подразумевал, что я втайне веду переговоры с Зигфридом. Я не ответил, да епископ и не ждал от меня ответа.

– Я предвижу, – продолжал он, – что король пожелает сам руководить переговорами. Поэтому до тех пор, пока он здесь не появится или не даст мне иных распоряжений, ты останешься в Лундене. Твои корабли никуда не поплывут!

И мои корабли никуда не поплыли. Зато приплыли норвежские корабли.

Торговля, которая летом всегда оживлялась, сошла на нет, когда стаи увенчанных головами чудовищ судов двинулись из Бемфлеота, чтобы прочесать устье. Мои лучшие источники информации умерли вместе с торговцами, хотя некоторым все-таки удалось проскользнуть вверх по реке. Большинство из них были рыбаками, привозящими свой улов на рыбный рынок Лундена, и они заявили, что теперь в пересыхающем ручье под высоким фортом Бемфлеота сушит кили больше пятидесяти судов.

Викинги стекались в устье.

– Они знают, что Зигфрид и его брат скоро станут богатыми, – сказал я Гизеле в ночь после того, как епископ приказал мне не делать ничего вызывающего.

– Очень богатыми, – сухо заметила Гизела.

– Достаточно богатыми, чтобы собрать армию, – горько продолжал я.

Потому что, как только будет заплачен выкуп, братья Тарглисон смогут одарять людей золотом, и со всех морей к ним явятся корабли, везя полчища, которые смогут вторгнуться в Уэссекс.

Мечтой братьев было завоевать все земли саксов. Некогда они надеялись сделать это с помощью Рагнара, но теперь, похоже, смогут осуществить свою мечту и без помощи с севера, лишь благодаря пленению Этельфлэд.

– Они нападут на Лунден? – спросила Гизела.

– На месте Зигфрида я бы пересек Темез и вторгся в Уэссекс через Кент, – ответил я. – У него достаточно кораблей, чтобы перевезти армию через реку, а у нас слишком мало сил, чтобы его остановить.

Стиорра играла с деревянной куклой, которую я вырезал из бука, а Гизела нарядила в платье из лоскутков. Моя дочь казалась такой счастливой, погруженная в свою игру. Я попытался представить – каково было бы ее потерять. Я попытался представить, что чувствует Альфред, и сердце мое не вынесло даже мысли об этом.

– Ребенок бьет ножкой, – сказала Гизела, погладив себя по животу.

Я ощутил панику, как всегда, когда думал о приближающихся родах, и, скрывая свои мысли, проговорил:

– Мы должны придумать ему имя.

– Или ей.

– Ему, – сказал я твердо, хотя и без веселья, потому что будущее той ночью казалось таким мрачным.

Как и предвидел епископ, Альфред явился в Лунден, и меня снова вызвали во дворец, хотя на сей раз нас избавили от церковной службы.

Короля сопровождали его личные войска, уцелевшие после катастрофы на Стуре, и я приветствовал Стеапу во внешнем дворе, где управляющий забирал у нас мечи. Священники явились всем скопом, как стая каркающих воронов, но среди них я увидел друзей: отца Пирлига, отца Беокку и, к своему удивлению, отца Виллибальда. Виллибальд, оживленный и жизнерадостный, поспешил через двор, чтобы обнять меня.

– Ты стал еще выше, господин! – сказал он.

– Как поживаешь, отец?

– Господь соизволил быть ко мне благосклонным! – со счастливым видом ответил он. – Нынче я присматриваю за душами в Эксанкестере!

– Мне нравится этот город, – сказал я.

– У тебя ведь дом неподалеку, да? С твоей… – Виллибальд смущенно запнулся.

– На этой несчастной ханже я был женат до Гизелы, – ответил я.

Милдред все еще была жива, хотя теперь находилась в монастыре, и я давно забыл про боль и несчастья того брака.

– А ты? – спросил я. – Ты женат?

– На милой женщине, – оживленно ответил Виллибальд.

Раньше он был моим наставником, хотя немногому меня научил. Но он был хорошим человеком, честным и добросовестным.

– Епископ Эксанкестерский все еще не дает шлюхам скучать? – спросил я.

– Утред, Утред! – пожурил меня Виллибальд. – Я знаю – ты говоришь это только для того, чтобы меня шокировать.

– А еще я говорю правду. – И это в самом деле было так. – Была там одна рыжеволосая, – продолжал я, – которая ему очень нравилась. Так вот, он любил наряжать ее в свою одежду, а потом…

– Все мы грешники, – торопливо перебил Виллибальд, – и не оправдываем ожиданий Господа.

– И ты тоже? А твоя была рыжеволосой? – спросил я и рассмеялся при виде его смущения. – Рад тебя видеть, отец. Итак, что же привело тебя из Эксанкестера в Лунден?

– Король, Господи его благослови, нуждается в обществе старых друзей, – ответил Виллибальд и покачал головой. – Дела у него совсем плохи, Утред, совсем плохи. Молю тебя, не говори ничего, что может его расстроить. Он так нуждается в наших молитвах!

– Он нуждается в новом зяте, – угрюмо проговорил я.

– Господин Этельред – верный слуга Господа, – сказал Виллибальд, – и благородный воин. Может, у него пока нет твоей репутации, но его имя внушает страх нашим врагам.

– Да ну? – спросил я. – И чего же они боятся? Что могут умереть со смеху, если он снова на них нападет?

– Господин Утред! – снова пожурил меня Виллибальд.

Я рассмеялся и последовал за ним в окруженный колоннами зал, где собрались таны, священники и олдермены. Это не было официальным витенагемотом[15]15
  Витенагемот, или витан – совет старейшин при короле у англосаксов.


[Закрыть], королевским советом, на котором дважды в году встречались великие люди, чтобы давать советы королю, но почти каждый присутствовавший здесь человек входил в состав витана. Одни явились со всех уголков Уэссекса, другие из южной Мерсии – всех их призвали в Лунден, чтобы оба королевства поддержали решение Альфреда, что бы король ни решил.

Этельред уже находился в зале. Ссутулившись, не глядя никому в глаза, он сидел в кресле под помостом, на котором должен был восседать Альфред. Люди избегали Этельреда, все, кроме Алдхельма, который присел рядом с его креслом и нашептывал что-то ему на ухо.

Альфред появился в сопровождении Эркенвальда и брата Ассера. Я никогда еще не видел короля таким осунувшимся. Одной рукой он держался за живот – вероятно, болезнь его обострилась; но я сомневался, что это болезнь углубила его морщины и сделала его взгляд таким тусклым, почти безнадежным. Волосы его поредели, и я впервые увидел, что он старик. В тот год ему исполнилось тридцать шесть.

Альфред занял свое кресло на помосте, махнул рукой, показывая, что люди могут сесть, но ничего не сказал.

Короткую молитву предстояло прочесть епископу Эркенвальду. Потом тот попросил высказаться любого, у кого имеются предложения.

Они говорили, и говорили, и говорили.

Им не давала покоя загадка – почему из лагеря в Бемфлеоте не пришло никаких посланий. Шпион доложил Альфреду, что его дочь жива, с ней даже обращаются с уважением, как и предполагал Эркенвальд, но от Зигфрида не прибыло ни одного гонца.

– Он хочет, чтобы мы умоляли, – предположил епископ Эркенвальд.

Ни у кого не нашлось догадки лучше. Кто-то заметил, что Этельфлэд держат в плену на территории, принадлежащей королю Восточной Англии Этельстану, и, конечно, этот принявший христианство король окажет помощь. Епископ Эркенвальд сказал, что на встречу с ним уже отправлена делегация.

– Гутрум не будет драться, – сказал я, сделав свой первый вклад в обсуждение.

– Король Этельстан, – проговорил епископ Эркенвальд, сделав упор на христианском имени Гутрума, – доказал, что он верный союзник. Не сомневаюсь, он окажет нам поддержку в трудную минуту.

– Он не будет драться, – повторил я.

Альфред устало махнул в мою сторону рукой, показывая, что желает услышать, что я скажу.

– Гутрум стар, – сказал я, – и не хочет войны. И он не может бросить вызов людям у Бемфлеота. С каждым днем они становятся сильнее. Если Гутрум будет с ними сражаться, он может и проиграть, а если он проиграет, Зигфрид станет королем Восточной Англии.

Никому не понравилась эта мысль, но никто не смог ее оспорить. Зигфрид, несмотря на раны, которые нанес ему Осферт, становился все более могущественным и уже имел достаточно сторонников, чтобы бросить вызов войскам Гутрума.

– Я не хочу, чтобы король Этельстан сражался, – с несчастным видом проговорил Альфред, – потому что любая война поставит под угрозу жизнь моей дочери. Мы должны не воевать, а рассмотреть возможность выкупа.

В зале наступило молчание: люди пытались представить, насколько громадная сумма потребуется. Некоторые, самые богатые, избегали взгляда Альфреда. Я уверен – они гадали, где бы им спрятать свое богатство, прежде чем их навестят сборщики налогов и войска Альфреда. Епископ Эркенвальд нарушил тишину, с сожалением заметив, что церковь доведена до нищеты, иначе он был бы Рад внести свой вклад в общее дело.