355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Берил Бейнбридж » Грандиозное приключение » Текст книги (страница 1)
Грандиозное приключение
  • Текст добавлен: 7 сентября 2016, 18:59

Текст книги "Грандиозное приключение"


Автор книги: Берил Бейнбридж



сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 10 страниц) [доступный отрывок для чтения: 4 страниц]

Берил БЕЙНБРИДЖ
Грандиозное приключение

Шорт-лист Букеровской премии 1990 года.




Деруэнту и Иоланте Мей


С т и р к а (он детальнее других рассмотрел жертву) . Это и не птица вовсе! По-моему, это тетенька!

Ш и ш к а (который предпочел бы, чтобы это была птица) . Тетя! А Болтун ее убил.

Ч у б и к. Ой, я все понял! Питер прислал ее к нам!

(Все заинтересованы – зачем?)

В с е. Ай-ай, Болтун, как тебе не стыдно! (Хотя каждый минуту назад был бы рад оказаться на его месте.)

Б о л т у н (всхлипывая) . Я ее убил! Когда я во сне видел тетеньку, я всегда думал, что это моя мама, а когда она на самом деле прилетела, я ее застрелил.

Джеймс Барри. «Питер Пэн». Акт 2 (Перевод Б.Заходера)

Когда опускали пожарный занавес и наконец-то закрыли двери, Мередиту почудился детский плач. Он включил свет в зале, но никого там, естественно, не оказалось. Какой-то несчастный забыл на откидном стуле в третьем ряду плюшевого мишку.

Девчонка дожидалась его в реквизитной. Когда он подошел, попятилась, будто он собирался ее ударить. Он не смотрел на нее. Просто сказал, тем голосом, который раньше всегда пускал в ход, разговаривая с людьми, что в объяснениях не нуждается да и какие тут могут быть объяснения.

– Я расстроилась, – заявила она. – Каждый бы расстроился. Больше такого не будет.

Оба услышали, как над ними открылась дверь и Роза тяжело зашагала по коридору.

– Будь моя воля, – он понизил голос, – тебе бы несдобровать.

– И неправда, – она не сдавалась. – Он был счастлив. Все приговаривал: «Как хорошо». В моем возрасте я не могу нести ответственность. То есть всю. Не я одна виновата.

– Иди ты с глаз моих долой. – И, отстранив ее, он пошел по коридору перехватывать Розу.

– Меня подстрекали, – кричала она ему вслед. – Вы этого не забывайте!

Он вспарывал воздух своим крюком.

– И с нее не спросишь со всею строгостью, – сказала Роза. – Не доросла.

Он пошел за ней, через темную сцену, в зрительный зал. Роза увидела плюшевого мишку, взяла за ухо, и он закачался, приникнув к подолу черного платья.

– Жене сообщили? – спросил Мередит.

– Сообщили, – сказала Роза. – Она приедет первым утренним поездом.

Он поднимался за ней следом по каменным ступеням, пригибая голову под сопящими газовыми горелками, и так они дошли до самого верха, до круглого, глядящего на площадь окна. Только пожарные и крысоловы так высоко забирались.

– А записка, – справился он. – проливает какой-то свет?

– Кто его знает, – сказала Роза. – Бонни счел за благо ее сжечь.

Площадь была в этот час пуста. Давно поуходили цветочницы, оставив желтые ящики у железной решетки общественной уборной. Среди зубчатости домов вспыхивали искрами пароходные огни.

Они стояли молча, глядя в темноту, точно ждали поднятия занавеса. Дверь кафе Брауна вдруг выпустила желтый луч, и баба в резиновых сапогах вынесла помойное ведро.

Девчонка появилась из переулка, побежала на угол, к автомату. Оглянулась, посмотрела вверх, на круглое окно, будто чувствовала, что на нее смотрят. Лицо на таком расстоянии было мутным, бледным пятном. Мужчина, обвязанный белым шарфом, выплыл из черных теней Арсенала, девчонка остановилась, заговорила с ним.

Он порылся в кармане, что-то ей протянул. Он держал обернутый бумагой букетик.

– Правление будет не в восторге, – сказал Мередит. – Рашфорт взбеленится.

– Ничего, не на таковскую напал, – сказала Роза. Она притиснула мишку к блесткам на своей груди и теребила пальцем холодную пуговку глаза.

– Надо думать, – сказал Мередит, – нам не удастся отбиться от прессы.

– Мне удалось бы, – сказала Роза. – Только я не собираюсь. Из сиротской опеки два раза уже звонили. Прости Господи, это делу не повредит.

Прямо внизу липа, вздрагивая ветками на ветру, отряхивала на мостовую брызги фонарного света. Мужчина в шарфе, тщательно выгибая над головой одну руку, облегчался за железной решеткой. Они видели ботинки, лоснящиеся под фонарем, зябкий букетик зимних нарциссов.

1

Сперва это дяде Вернону загорелось, не Стелле. Он думал, что понимает ее; только она встала на ножки, стал выжидать, когда же она заковыляет к подмосткам. Стелла как раз сомневалась. Говорила ему: «Я не буду гоняться за пустыми фантазиями».

А потом она свыклась с этой затеей и два года по пятницам после уроков сбегала с горки к Ганновер-стрит, поднималась на лифте Крейн-холла мимо демонстрационных залов, где клавиши лаковых пианино теребили слепцы, до верхнего этажа миссис Аккерли, чей поджатый рот выплевывал «Карл у Клары украл кораллы» за дымной завесой русских сигарет.

Дома она запиралась у себя в комнате от кухонной мойки и лишних разговоров. За чаем брякала чашку на блюдце, портила хорошую скатерть дубильной кислотой и стонала, что это, наверно, отрава, которую приготовил для нее брат Лоренцо[1]1
  См. «Ромео и Джульетта», акт IV, сц. I, акт V. сц. 3 (Здесь и далее прим. перев.)


[Закрыть]
. Дядя Вернон орал на нее, а она говорила, что ей еще рано отвечать за свои рефлексы и чувства, не доросла. Она всегда точно знала, что ей можно, а что нет.

Лили-то думала, что девочка просто учится правильно говорить, и в ужас пришла, когда узнала, что это называется Драматическое Искусство. Убивалась, что Стелла настроится, а потом ее надежды лопнут.

Потом Стелла завалила предварительные экзамены, и учителя решили, что не стоит включать ее в списки на аттестат зрелости. Дядя Вернон бросился в школу шуметь, но вернулся ублаготворенным. Там не отрицали, что способности у нее есть, просто никакого нет прилежания.

– По мне, так и правильно, – сказал он Лили. – Уж мы-то с тобой знаем, что ей ничего не втемяшишь.

Он кое-что поразведал, пустил в ход кой-какие связи. После того как пришло то письмо, Стелла четыре субботы по утрам дополнительно готовила с миссис Аккерли в Крейн-холле сценку телефонного разговора из «Условий развода». Миссис Аккерли сомневалась в ее произношении, склонялась к какой-нибудь Ланкаширской драме, еще бы лучше комедии: было в девочке что-то клоунское.

Стелла не соглашалась. Я настоящая обезьяна, говорила она, и действительно воспроизводила прокуренный тон миссис Аккерли в совершенстве. Конечно, она для роли была чересчур молода, но проницательно замечала, что это только оттенит широту ее амплуа. На третий понедельник сентября назначено было прослушивание.

За десять дней до этого, за завтраком, она объявила дяде Вернону, что засомневалась.

– И думать не моги, – сказал дядя Вернон, – теперь уж ничего не поменяешь.

Он составил список покупок и дал ей десятишиллинговую бумажку. Когда через полчаса он вышел в темный холл, бренча мелочью в кармане, она, скорчившись, втиснув пухлую коленку между перилами, сидела на ступеньках. Он вскипел – торчать в этой части дома, да еще без ее красивой школьной формы, ей было не положено, и она это знала. Она разглядывала мокрое пятно, расплывавшееся по цветочкам обоев над телефоном.

Он включил свет, спросил, что это за представленья за такие. Эдак на тележке у Пэдди только пучок гнилой морковки останется. Как она считает – можно так вести дела?

Она, видно, встала с левой ноги, с ней бывало, и притворилась, будто не слышит, задумалась. Он чуть ее не ударил. Ничего от матери не было в этом лице, разве что веснушки на скулах.

– Вот веди, веди себя эдак, – сказал он в который уж раз, – и кончишь за прилавком у Вулворта.

Только зря он ее подначивал. Как бы назло ему не побежала туда наниматься, на нее похоже.

– Ты чересчур меня продвигаешь. – сказала она. – Хочешь купаться в лучах моей славы.

Тут уж он не стерпел, поднял руку, но она прошмыгнула мимо с мокрыми глазами, и сразу весь мир для него помутился от этих слез.

Он позвонил Харкорту и обиняками, исподволь старался найти утешение.

– Три бутылки дезинфекции… – он читал но списку, – четыре фунта карболового мыла… дюжина свеч… двадцать рулонов туалетной бумаги… Джордж Липман замолвил словечко своей сестре. Это в отношении Стеллы.

– С превеликим моим удовольствием, но больше десяти не могу. – сказал Харкорт. – И те лежалые.

– Я спрашиваю себя: верно ли я поступаю?

– По-моему, у нее нет других возможностей, – сказал Харкорт, – раз в школе отказались принять ее обратно.

– Не то что отказались, – уточнил Вернон, – они, в общем, считают, что для нее бесполезно там оставаться. И вы же знаете Стеллу. Уж если она что вобьет себе в голову…

– Да-да, – сказал Харкорт.

Хоть в жизни не видывал девочку, он часто говорил жене, что, если пришлось бы, свободно бы сдал по этому предмету экзамен. Его обширные познания по части Стеллы базировались на ежемесячных сводках, предоставляемых Верноном, когда тот заказывал товары для ванны и прачечной.

– На той неделе такую бучу подняла, – откровенничал Вернон, – из-за этого вечера танцев для хозяев гостиниц. Лили достала парашютного шелка, отвела ее к портнихе на Дьюк-стрит платье шить. Вот уже, значит, вечер, дрянь эта на вешалке болтается, чтоб отвиселась, а она отказывается ее надевать. И ни в какую. Кремень. В конце концов мы никто не пошли. Вы удивлялись, наверное, куда мы делись.

– Не без того, – прилгнул Харкорт.

– Она против рукавов возражала. Чересчур, мол, пышные. Не пойду я, мол, на люди с руками как у боксера. Так я и не увидел ее в этом платье, но Лили говорит – картинка. Созревает, знаете.

– Да? – сказал Харкорт и бегло подумал о собственной дочери, которая часто казалась ему каким-то недоразумением в сравнении со Стеллой. Созревает она или нет? Вечно ходит ссутуленная, прижавши к груди сумочку.

– Ну а кашель как? – спросил он. И услышал, как ус Вернона легонько скребет по мембране.

– Ничего, – сказал Вернон. – Не беспокоит. Спасибо, что поинтересовались. Премного вам благодарен. – И заказал новое ведро и пыж для ванны, прежде чем повесить трубку.

Лили он сказал, что Харкорт целиком и полностью одобряет их решение. Лили разделывала кролика.

– Харкорт считает, что она создана для этого, – сказал он.

У Лили оставались сомнения.

– Такие, как мы с тобой, по театрам не ходят, – сказала она. – А не то чтоб на сцене играть.

– Но она не такая, как мы, ведь верно? – сказал он, и что тут можно было ответить?

* * *

Они сходили по ступенькам как два канатоходца. Стелла вытягивала носок заемной туфли, дядя Вернон откидывался назад в малиновом жилете, вздутом над поясом брюк, одной рукой придерживал Стеллу под локоть и воздевал другую, защищаясь черным зонтом от дождя. Жилет был кошмарный, из обрезков сукна, которые Лили купила на распродаже, чтоб оживить диванные подушечки в гостиной для жильцов. Хотела выкроить треугольнички, звезды, квадраты, но не дошли руки.

– Пусти, – сказала Стелла, выдергивая локоть. – Мне с тобой неудобно идти.

– О? – сказал дядя Вернон. – Что за новости? Но тон был миролюбивый.

Трехчасовой аэроплан, который взлетал у Спика для пятиминутных рейсов над городом, прогрохотал в вышине. Всполошенные голуби еще плавали над булыжниками. Все, кроме одного, хроменького, который прыгал по сточному желобу и клепал брызговик такси. День был хмурый, неоновая вывеска над дверным козырьком вспыхивала с самого завтрака. Лужи мигали багрово. Потом уже, после того как посетит этот дом, Мередит заметит, что только в бардаках любят красные огни.

Дождь моросил на Стеллу, и она заслоняла голову руками: знала, что за ней наблюдают сверху, из окна. С утра пораньше Лили усадила ее за кухонный стол и приступилась к ней с щипцами. Щипцы, переливаясь из едкой рыжины в синюю матовость, цапали пряди и тесно привинчивали к черепу. А потом разогретые кудри, по очереди высвобождаясь, колбасками прыгали на приметанный к бархатному платью воротничок.

– В гробу, – сказала Стелла, – мои волосы и ногти еще будут расти.

Лили поморщилась, но взяла эту мысль на заметку, чтоб пересказать при случае коммивояжеру с пересаженной кожей. Он, не в пример разным прочим, мог оценить это чересчур, может быть, смелое наблюдение. На взгляд Лили, оно лишний раз подтверждало, что девочка умна не по годам, и доказывало, хотя доказательств не требовалось, какая у нес буйная, пусть и мрачная фантазия.

Дядя Вернон расплатился с таксистом заранее. Об этом уговорились с вечера, после скандала, потому что Стелла заявляла, что лучше ей умереть, чем дать чаевые шоферу.

– Я тогда на трамвае поеду, – уперлась она.

– Будет дождь, – говорил дядя Вернон. – Ты же вымокнешь вся.

Она отвечала, что ей плевать. У нее, мол, есть кое-что за душой, что будет безвозвратно испорчено, если она себе позволит совать человеку чаевые.

– Ну накинь ты ему шесть пенсов, – не сдавался дядя Вернон. – Ну девять от силы. В чем дело, не пойму?

А она: нет, сама операция унизительна. Вредна и тому, кто дает, и тому, кто получает.

– Ну так и не набавляй ему ничего, дурья твоя голова, – не уступал дядя Вернон. – Сунь ему, сколько настучит, и дай деру.

Бесполезно было спорить с девчонкой. С вечной ее демагогией. Конечно, судьба у нее с самого начала не ахти как ладно сложилась, так ведь не у нее первой, не у нее последней, и это еще не резон из каждого пустяка выжимать до последней капли трагедию. Чувства не постирушка. Их не вывесишь на веревке всем напоказ.

По большей части ее поведение отдавало показухой и беспринципностью. Он знал таких в армии: люди из рабочей среды, из простых, начитаются книжек и потом дурью мучаются. Будь она мальчишкой, он бы ее разок-другой вытянул ремешком, ну или бы хоть отшлепал.

Что, например, за выдумка – и, между прочим, накладно – палить на лестнице электричество, только-только стемнеет. Послушать Лили, так это она запомнила якобы те дела, когда свет горел среди ночи – Господи, да всего же девять месяцев было ребенку! Нет, он лично грешил на поэзию, песенки, куплетики про тоску и печаль, на которых она помешалась; и, между прочим, ему не очень-то верилось в эту самую боязнь темноты. При затемнении, например, когда весь город тонул в чернильном мраке, выбежала же она во двор и битый час голосила, как нанятая, под черной ольхой. Или тот случай, когда он приехал на побывку, а она удрала из убежища, и они с ответственным по бомбежкам обыскались, с ног сбились, и она нашлась на кладбище, сидела у ограды и в ладошки хлопала, когда сахарные склады на Док-роуд лопались, как бумажные кульки, и фейерверком взлетали над городом искры. Это как понимать?

Всегда невозможная была, всегда черт те что выкомаривала из-за мелочей, мимо которых нормальный человек пройдет – не заметит. А она ополчается, воюет, доводит прямо-таки до нелепости. Он не забыл, какой она устроила концерт, когда пришлось удалить с площадки этот чан. Орала: он калечит ее прошлое, с корнем выдирает воспоминанья. Он язык прикусил, чуть не брякнул, что в данном случае оно и лучше. Бывает кое-что и похлеще удаления чанов. Вот вам наглядный пример, какая сомнительная вещь – наука история: любой пересказ событий заведомо однобок.

Трудно дался ему, еле ей простил и тот безобразный номер, который она отколола из-за срубленной черной ольхи на темных задворках: выскочила из дому как полоумная, буквально бросилась на топор. Ма Танг, соседка, решила, что он убивает девочку, стала швырять в него с крыши – на бане стояла – семенным картофелем. А папаша этой Ма Танг, с косичкой из трех волосинок, вытащенный в сад на заре подышать, погнал внука за полицией.

Удаление чана была строго необходимая мера. Припозднившиеся постояльцы, когда припечет, употребляли его вовсе не по назначению. Ну а насчет пресловутой ольхи, несчастного, больного растения с изъеденными листьями, так она канализационным трубам мешала. В обоих случаях, а сколько их было еще, этих случаев, в лице у Стеллы брезжила натяжка, такое сверхчувствительное выражение, что ему было просто смешно. Хотя она, возможно, и не совсем притворялась. Моментами он готов был поклясться, что у нее действительно что-то такое творится в душе.

Лили, со своей стороны, пыталась уломать Стеллу, чтоб позволила дяде Вернону проводить ее до театра. Намекала, что он заслужил. Не будь он знаком с братом Розы Липман – вместе горемыкали мальчишками в Эвертоне, – не видать ей театра. Он же никому не будет навязываться. Он человек тонкий. Даже мясник с Хардман-стрит, который его нагрел на конине, не стал этого отрицать. Да он никуда и входить-то не собирается, тихо-мирно ее обождет в кафе Брауна.

– Тихо-мирно, – передразнила Стелла и расхохоталась по своему обыкновению.

Грозилась запереться у себя в комнате, если он силком за ней увяжется. Комната у нее, конечно, не запиралась, но видно было, что она от своего не отступится. Заявила даже, что не надо ей никаких успехов, только б не вышагивать им навстречу с дядей Верноном под ручку. «Учти, я не шучу», – сказала ему.

Сильно задетый, хоть она не позволяла ему брать ее за руку с тех самых пор, когда он таскал ее туда-сюда в этот детский садик на Маунт-Плезант, он резко качнулся в своем плетеном кресле у плиты и сказал, что она эгоистка. Он всегда ужасно мерз, даже летом, и так близко усаживался к огню, что одна ножка у кресла обуглилась. Лили говорила, что по щиколоткам у него такие узоры, что можно ходить без носков. Он дождется, предупреждала она, что кресло прикажет долго жить от его раскачки и вывалит его прямо на угли.

– Ты успокойся, – уговаривала она. – Это возраст у нее такой.

– Тут поневоле поверишь в наследственность, – кипятился он. – Вылитая копия паршивки Рене.

Только неправда это. В девчонке ни с кем никакого сходства покуда не наблюдалось.

Усадив Стеллу в такси, он помедлил, прежде чем хлопнуть дверцей. Он был при всем параде, и у нее еще оставалось время одуматься. Но она уставилась прямо перед собой с видом непонятой добродетели.

Все же, когда такси, в гирлянде голубей, рвануло от тротуара, она не удержалась, глянула через заднее стекло и ухватила промельк дяди Вернона. Он стоял, как под грибом, под гигантским зонтом, махал изо всех сил рукой, в знак того, что желает ей удачи, и она послала ему запоздалый, беглый, неувиденный поцелуй, когда такси завернуло за угол и через трамвайную линию заскользило к Кэтрин-стрит. Она настояла на своем, но радости не было. За все приходится платить, думала она.

Дядя Вернон вернулся в дом и принялся ладить большой крюк к кухонной двери. Лили прибежала на грохот и поинтересовалась, зачем это надо. Он еще не снял свой танкистский берет, не сменил брюки.

– Чтоб вещи вешать, женщина, – буркнул он, в сердцах загоняя шуруп и совсем не замечая, как с двери из-за этого сшелушивается краска.

– Что, например? – спросила она.

– Например, кухонные полотенца, – сказал он. – А ты думала? Лучше, считаешь, мне самому повеситься?

Лили сказала, что ему бы не грех проверить свои мозги у доктора.

2

Дорога заняла от силы минут десять: когда Стелла приехала на Хотон-стрит, часы «Устричного бара» показывали четверть четвертого. Она выскочила из такси и в секунду оказалась у служебного входа. Если б она зазевалась, стала раздумывать, благодарить шофера, причесываться, ее, может быть, унесло бы совсем не гуда и все бы пропало.

– Стелла Брэдшо, – сказала она швейцару. – Режиссер меня ожидает. Мой дядя знаком с мисс Липман.

Вышло нескладно. Она всего-навсего хотела сказать, что у нее назначена встреча с Мередитом Поттером. Не успела она еще закрыть рот, как стройный человек в куртке с капюшоном, а за ним плотный в плаще и галошах обогнули загиб лестницы. Так бы они и скользнули за дверь, если б швейцар не окликнул:

– Мистер Поттер, сэр. К вам тут барышня.

– О! – вскрикнул Мередит, и он повернулся на пятках и замер, прижав правый кулак ко лбу. – А мы как раз вознамерились чай пить, – сказал он и нахмурился, будто его заставили ждать часами.

– Я явилась в указанное время, – сказала Стелла. – Мне назначено на три пятнадцать.

Когда она узнала его поближе, она догадалась, что он хотел от нее улизнуть.

– Ну, тогда проходите, – сказал Мередит и прошел по коридору в какую-то мрачную комнату вроде мебельного склада.

Человек в галошах был представлен Стелле как Бонни. Помреж. Непонятно, важная ли птица. Плащ был замызганный. Он бегло, сладко улыбнулся, пожал ей руку и вытер свою защитного цвета платком.

Несмотря на множество стульев и диван, стоявший под прямым углом к каминной решетке, сесть было негде. Стулья, друг на дружке, лезли к самому потолку, мужской велосипед, с погнутыми спицами, заляпанными серебрянкой, задрав колеса, валялся поперек дивана. Пахло странно: малярной краской, столярным клеем, сырой одеждой. Стелла приткнулась возле посудной горки, у которой была выгравирована на стекле голая женщина. Очень я ее испугалась, думала Стелла. Грудей я голых не видела.

Помреж уселся на решетку и углубился в созерцанье собственных галош, Мередит зажег сигарету, запустил горелой спичкой в темный угол и закрыл глаза. Стелла поняла, что ее наружность на обоих не произвела положительного впечатления.

– Мисс Липман назначила мне прийти, – сказала Стелла. – Опыта у меня пока нет, но я получила золотую медаль лондонской Театральной академии. И еще я выступала по радио в детской передаче. Я часто ездила на поезде в Манчестер, и американские летчики, когда садились в Бертонвуде, выкручивали в вагонах лампочки. В результате я научилась разговаривать мужским голосом, как южные американцы или как чикагцы. Есть потому что разница. Ирландский акцент у меня тоже хорошо выходит. Если бы у меня был кокос, я бы показала, как скачет лошадь.

– К сожалению, я таковым, по-видимому, не располагаю, – сказал Мередит и стряхнул пепел на пол. Прямо над ним косо висела на гвозде чья-то рогатая голова.

– Вообще-то, – уточнила Стелла, – я только аттестат получила с золотыми буквами. Медали перестали выдавать из-за войны.

– Ах, война-война, – вставил Бонни.

– Преподавательница хотела, чтоб я показала отрывок из «Любовь зла – полюбишь и козла», но я разучила телефонный разговор из «Договора о разводе»[2]2
  «Договор о разводе» (1932) – фильм знаменитого американского режиссера Джорджа Кьюкора (др. фильмы: «Моя прекрасная леди», «Газовый свет»).


[Закрыть]
.

– Не припоминаю такой пьесы, – сказал Мередит.

– Алло, алло, – начала Стелла. Взяла из посудной горки фарфоровую вазу, приложила к уху.

– Когда человек нам нужен, его почему-то всегда не оказывается дома, – заметил Бонни.

– Будьте любезны, сообщите его сиятельству; что мне тотчас с ним надо поговорить, – произнесла Стелла.

Мертвая капустница отлепилась от вазы, брошкой приклеилась к Стеллиному воротничку. Мередит расстегнул крючки, обнаружился галстук бабочкой, розовый шнур, на котором болтался монокль. Стелла ни у кого не видывала такой стекляшки, только у мистера Ливи, хозяина филателии на Хакинс-Хэй.

– Сообщите его сиятельству… – повторила она и осеклась, потому что теперь Мередит вытащил из жилетного кармана часы и показывал Бонни.

– Чай пить пора, – сказал он. – А вы – вот что, пойдемте с нами, – схватил Стеллу за локоть, поволок по коридору обратно, вытолкал под дождь.

По улице втроем, сомкнутым строем, было не пройти. Тротуар узкий, полно народу. Мередит выделывал сложные восьмерки, выдираясь из толпы. Не приученная к тонкому обхождению, Стелла не поняла, что он ее оберегает от края тротуара. Решила, что хочет отделаться. Скоро она отстала и нарочно плелась сзади, одна нога на тротуаре, другая на мостовой. Мередит, с поднятым капюшоном, как монах, вышагивал впереди. Она слушала, как он о чем-то важном секретничал с Бонни, но иногда орал, чтоб перекричать уличный шум. Бонни был из-за чего-то или из-за кого-то расстроен. Он терзался, кажется, или даже отчаивался.

– Лицемерие – вот я чего не переношу.

– Да. это всегда мучительно, – соглашался Мередит.

– Как больно, о Господи, как мне больно.

– У меня ведь тоже было такое в Виндзоре, если помнишь.

– О Господи, как мне больно.

– Бедный ты мой! – выкрикнул Мередит, потому что между ними вклинилась женщина с нагруженной дровами детской коляской.

На разбомбленном участке рядом с рестораном Раиса извивался на грязной земле человек в мешке. Напарник в одной майке и рваных штанах стягивал мешок цепями. Потом распрямился, и по бицепсу вильнул хвостом синий дракон.

– Я просто этого не переживу, – сказал Бонни.

Чай пили на третьем этаже в кафе Фуллера. Когда поднимались по лестнице, Стелла закашлялась, осторожно вытерла губы платком, который дала ей Лили, и внимательно проверила – нет ли пятен крови. Мередит смотрел, она знала. И определенно забеспокоился, потому что поскорей-поскорей пропустил ее в дверь.

Бонни, когда снимал плащ, хлестнул поясом по молочнику на столике рядом с вешалкой. Красная скатерть была так накрахмалена, что плотный молочный комочек распрыгался рядом с сахарницей. Бонни не заметил. Три пожилые дамы в лисьих сырых мехах, которые сидели за столиком, принялись извиняться.

Стелла сказала, что ей надо остаться в пальто.

– Промокла же вся, – сказал Мередит.

– Не имеет значения, – сказала она.

Утром, когда она одевалась, они с Лили так и не пришли ни к какому соглашению, можно ли показываться в этом платье. Оно было самое лучшее, выходное платье, но бархат всегда собирает пыль. Самое время новое покупать, сказала Лили, если, конечно, с работой получится.

Пока Мередит проходил между столиками, по залу катилась волна оживления. Постоянные посетительницы узнавали его. Порхали вуалетки, щелкали сумочки, взблескивали зеркальца – они прихорашивались. Делали вид, что не смотрят, а сами его съедали глазами. Распорядительница разлетелась к нему, объяснила, что сегодня так и расхватывают пирожные. Но она приберегла два изумительных наполеона. Мистеру Поттеру достаточно слово сказать, и оба будут к его услугам.

– Вы очень любезны, – промямлил Мередит.

– Я не голодна, – сказала Стелла и уставилась вдаль, словно видела что-то, недоступное постороннему взгляду. Но почти тут же сложила губы в легкой улыбке: часто, когда она считала, что на лице у нее задумчивое выражение, дядя Вернон спрашивал, чего она дуется.

Она чувствовала себя не в своей тарелке и приписывала это моноклю. Дико разросшийся глаз Мередита изучал стену над ее левым плечом. Она хотела что-то сказать, но не могла языком пошевелить. Было ужасно обидно – вдруг вот так онеметь. Всегда, сколько себя помнила, она болтала с жильцами Лили. Рассказывали они мало увлекательного: какой у них дом, двуспальные кровати, подзоры. Или какие овощи лучше принимаются у них на участке. Совали под нос мутные фотографии жен с выщипанными бровями и деток в полосатых купальниках, барахтающихся в волнах прибоя. Кое-кто в пьяном виде переходил грань и лез целоваться. Одному удалось, в холле, когда она обдирала сухие листья аспидистры. Она, правда, морщилась, терла рот полотенцем, но ей не было противно. Во всяком случае, никто пока еще на нее не смотрел как на пень.

– Разве я могу закрывать на это глаза? – стонал Бонни. – Нельзя прощать предательство.

– Ну, это как поглядеть, – сказал Мередит. – Бывают вещи и похуже. Коварство, например.

Монокль выскочил из глазницы и запрыгал по крахмальной груди.

– Я знаю одного человека, – сказала Стелла, – который вообще не закрывает глаза. Не может, даже когда спит. Его самолет разбился в Голландии, и загорелось лицо. Ему вырезали кожу с плеч и сделали искусственные веки, но они не действуют. – Она сама широко раскрыла глаза и смотрела не мигая.

– Очень любопытно, – сказал Мередит.

– Невеста приехала к нему на свидание и от него отказалась; только кольцо забыла вернуть. Потом написала ему письмо, что знает, какая она плохая, но она за детей испугалась, как бы эти веки не передались но наследству. Он говорит – самое ужасное, что люди его считают свирепым, а он целыми днями плачет в душе.

– Какой ужас, – сказал Бонни. Чешуйки наполеона ссыпались с его потрясенного рта.

Мередит делал вид, что слушает, но Стелла была уверена, что он думает о другом. Как ни странно, она чувствовала, что кого-то ему напоминает, и он не может вспомнить, кого. Сначала он ей показался неинтересным: лицо какое-то белое, какой-то приторный вид. Он не обращал на нее абсолютно никакого внимания, и она решила, что он занят одним собой. Сейчас по слегка раздувающимся ноздрям, по презрительно склоненной голове она видела, что он ее принимает за дуру. Если б не эта обесцвеченность тонких, тронутых никотином пальцев, барабанящих по столу, она бы его просто боялась.

Секунду она раздумывала, не стоит ли снова закашляться. Но вместо этого стала ему рассказывать про Лили, и дядю Вернона, и «Аберхаус-отель». Терять было нечего. Все равно он, конечно, не собирался слушать ее отрывок из «Договора о разводе».

В общем, это не то чтобы в полном смысле отель, призналась она, скорей пансион, хотя дядя Вернон два года назад поставил новую ванну. Когда Лили покупала дом, над дверью уже мигала вывеска, клиенты привыкли к названию, глупо было менять. Лили закрасила окна и двери бежевой краской, но люди путались, проходили мимо, и тогда дядя Вернон все опять покрасил в красный цвет. Лили считала, что цвет безобразно кричащий. Сначала Лили и ее сестра Рене затеяли общее дело, только Рене скоро плюнула на все и свалила в Лондон. Невелика потеря. Она была стильная, никто не отрицает, но кому это надо на ливерпульских задворках? Люди, как увидят эти картины в прихожей или атласные подушечки, натыканные в головах постелей, сразу смывались. Кое-кого из постоянных жильцов видели на пороге у Ма Танг, у соседки – однорукого мыловара и торговца пробкой со стеклянным глазом в том числе: вволакивали туда свои чемоданы с образчиками.

– А что за картины? – спросил Бонни.

– Гравюры, – сказала Стелла. – Несчастные девы в чем мать родила, неизвестно зачем привязанные к деревьям. Ну и еще голос ее им на нервы действовал. Чересчур благородный. Как-то она сюда опять заезжала, но зря. После той истории со светом среди ночи, когда соседи на нее пожаловались в полицию, дни ее были сочтены.

– А почему соседи пожаловались? – спросил Бонни. Не он один заинтересовался. Дамы за соседним столиком вытянули шеи, ушки на макушке.

– Да так, – сказала Стелла. – Я не могу в это углубляться. – Она глянула на Мередита и поймала его на широком зевке. – Потом дядя Вернон все взвалил на себя. Фактически он управляет отелем. Он говорит, от меня будет меньше вреда, если меня примут на сцену.

Бонни признался, что по ее рассказам ему понравился дядя Вернон. В этом человеке угадывается скрытая глубина. Стелла, вероятно, больше пошла в него, чем в мать.

– Ой, тут вы ошибаетесь, – сказала она. – Нет, это я, наверное, в мать, потому что дядя Вернон мне никто.

Мередит доканчивал зевок. Еще мерцало золото задних зубов, когда он вынул десятишиллинговую бумажку и помахал официантке.

Стелла, извинившись, пошла в женскую уборную и притворилась, что моет руки. В зеркале она видела, как дежурная – серебряный обруч на рыжих кудрях – клюет носом на стуле у двери. В красной мисочке на подзеркальнике всего-то было шесть пенсов. Недостаточно, чтоб войти в долю за чай на троих плюс еще два пирожных и чаевые, и притом – как неслышно сунуть их в карман?


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю