Текст книги "Море, неверный муж и другие неприятности (СИ)"

Автор книги: Бажена Гром

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 6 страниц)

Глава 13

Глава 13

Телефон на столе подпрыгивает. Игорь перешел к тяжелой артиллерии – звонкам.

Я смотрю, как на экране высвечивается его фото. На нем он в сером костюме, серьезный, надежный.

Вид человека, который точно знает, как правильно расставлять папки в шкафу и приоритеты в жизни.

– Да, Игорь, – отвечаю я на шестой звонок.

– Вера, ты издеваешься? – Его голос вибрирует от плохо скрываемого раздражения. – Ты уехала, ничего не объяснив. Устроила какой-то детский сад, какой-то спектакль с исчезновением. Где ты вообще?

– Я на море. И я не исчезала, я просто уехала. Ты знал, что я уеду.

– «Просто»? – Он делает паузу, в которой слышится тяжелый вздох. Видимо, сейчас начнется стадия «мудрый наставник». – Вера, я скучаю. Нам нужно спокойно поговорить. Нельзя рушить семью из-за одной досадной ошибки.

Ошибка…

Удивительно удобное слово.

Ошибка – это когда ты забыл выключить утюг или купил соль вместо сахара.

Ошибка – это опечатка в отчете.

А когда ты месяцами выстраиваешь параллельную реальность, врешь, глядя в глаза, и стираешь переписки – это не ошибка.

– Ошибки совершают в диктантах, Игорь. А ты сделал выбор.

– Ты ведешь себя нелогично, – отрезает он. – Давай ты вернешься, и мы все обсудим.

Я кладу трубку, не дожидаясь финала. Моя порция «логики» на сегодня исчерпана.

Следом пиликает мессенджер. Групповой чат с детьми.

У них сейчас сессия, лето, которое должно быть пропитано кофе и конспектами, а не родительскими драмами.

Я стараюсь писать максимально бодро: «У меня все хорошо, дышу йодом, отдыхаю».

Но Даша пишет в личку через пять минут после общего чата.

«Мам, а ты правда отдыхаешь? Или опять делаешь вид?»

Я читаю эту фразу несколько раз.

И странно: от Игоря меня трясет злостью, а от Дашиных слов – чем-то другим.

Как будто она тихо открыла дверь в комнату, где я много лет складывала усталость, обиды, недосып, чужие носки, списки покупок, школьные поделки, семейные улыбки и фразу «ничего страшного».

Мне казалось, я отлично справлялась. Я была мамой-скрепкой.

Все соединяла, все держала.

Если Игорь задерживался и не звонил, я говорила детям: «Папа занят».

Если он приходил раздраженный, я делала вид, что это просто работа.

Если дома висела тишина, я включала чайник.

Чайник вообще был моим главным семейным психологом.

Оказывается, дети видели.

Видели, как я сглаживаю углы, пока сама об них режусь.

Как помню все за всех.

Как улыбаюсь по расписанию.

Как чиню то, что ломали не мои руки.

Я печатаю: «Я пробую не делать вид».

Стираю.

Пишу снова: «Не очень получается, но я учусь».

Даша отвечает не сразу. Я уже успеваю придумать семь вариантов ее тревоги и один вариант, что она решила бросить институт и приехать спасать мать от моря и чаек.

Наконец приходит сообщение: «Я рада. Только не пропадай, ладно? И не защищай нас от всего. Мы не маленькие».

Я сглатываю.

«Вы для меня всегда маленькие», – пишу я.

Даша: «Ну да. Особенно Тема со своими 187 см».

Я смеюсь вслух. Женщина за соседним столиком оборачивается, но без осуждения.

Возможно, у нее тоже есть взрослые дети, бывшие надежды и кофе, который давно остыл.

Тема пишет в общий чат: «Если что, я могу приехать и поговорить с папой как мужчина».

Я представляю своего длинного, худого сына, который до сих пор забывает есть суп, «говорящим как мужчина» с Игорем.

Сердце сжимается и улыбается одновременно.

«Не надо ни с кем говорить, – отвечаю я. – Учись. Сдай сессию. Это будет твой вклад в семейную стабильность».

Тема: «Жестоко. Я думал, можно просто приехать на море».

Даша: «Я тоже за вклад в виде моря».

Я обещаю им созвониться вечером и убираю телефон экраном вниз.

Но он, конечно, снова звонит.

Игорь. Видимо, судьба решила, что у меня слишком ровное давление.

Я выхожу из кафе во двор, чтобы не устраивать драматический театр перед другими туристами.

Во дворе пахнет персиками, мокрым камнем и чем-то жареным из кухни.

Над цветочными горшками суетятся пчелы.

Пчелы живут правильно: нашли цветок, взяли свое, улетели. Никаких «я запутался».

– Да, – говорю я.

– Ты бросила трубку.

– Закончила разговор.

– Вера, я не враг тебе.

– Сейчас ты больше похож на человека, который требует доступ к месту аварии, хотя сам был за рулем.

– Очень образно.

– Я стараюсь.

Он молчит пару секунд.

– Слушай, я правда не хочу ругаться. Я понимаю, что виноват. Понимаю. Я много думал.

– Уже? Рада за твой мыслительный процесс

– Не язви, пожалуйста.

Я прислоняюсь к стене. Камень теплый. Солнце слепит, и я щурюсь.

– Хорошо. Говори.

– Я не хочу тебя терять. Нас. Дом. Детей. Все, что мы строили.

Вот это «дом, детей, все» звучит знакомо. Как список имущества при переезде.

Диван, шкаф, семья, мультиварка.

– Дети не вещь, Игорь. И я тоже.

– Я не это имел в виду.

– Ты часто не это имеешь в виду. Удобная особенность.

И тут я замечаю Марка.

Он стоит у входа в подсобку с ящиком черешни в руках.

Остановился, потому что какой-то ремень на ящике зацепился за ручку двери. Но по лицу видно: он слышит достаточно.

Не все, но достаточно, чтобы понять жанр происходящего.

Наши взгляды встречаются. Он не делает сочувственное лицо. Не поднимает брови. Не показывает жестами: «Убить? Закопать? Подать лопату?»

Просто отворачивается и начинает спокойно распутывать ремень.

И это почему-то помогает.

– Ты где? – спрашивает Игорь.

– Во дворе.

– С кем?

Я закрываю глаза.

– С пчелами, Игорь. Они пока ведут себя достойнее всех.

– Очень смешно.

– Мне да.

– Ты специально меня провоцируешь?

– Нет. Если бы специально, было бы эффектнее.

Он снова выдыхает. Этот выдох уже другой. Усталый. Почти растерянный.

– Вера, я приеду.

Я выпрямляюсь.

– Что?

– Я приеду. Нам надо поговорить не по телефону. Я найду, где ты. Или ты сама скажешь.

Во мне что-то резко холодеет. Потом, наоборот, вспыхивает.

Я не сразу понимаю, что это – страх или злость. Возможно, и то, и другое.

– Игорь, я не приглашала тебя.

– Я твой муж.

– Сейчас это звучит не как аргумент, а как угроза.

– Не драматизируй.

– Спасибо, что напомнил. А то я уже почти забыла, как это называется.

– Я вылетаю завтра, – говорит он. – Или послезавтра. Разберусь с делами и приеду. Мы поговорим нормально.

Нормально. У нас все должно быть нормально.

Нормальные разговоры, нормальная семья, нормальная жена, которая немного пообижалась, но потом вернулась к своим кастрюлям, полотенцам и умению не замечать очевидное.

– Не надо приезжать, – говорю я категорично.

– Надо, – давит в ответ.

– Мне – не надо.

– Ты сейчас не в состоянии принимать решения.

Вот тут злость побеждает страх с большим отрывом.

– А, вот как. Значит, когда я стирала твои рубашки, рожала детей, работала, платила за кружки, выбирала обои, ухаживала за твоей мамой после операции и помнила, какие таблетки у кого заканчиваются, я была в состоянии. А теперь, когда решила побыть одна, внезапно утратила дееспособность?

Он молчит.

– Вера…

– Не приезжай без моего согласия.

– Я приеду, – повторяет он. Тише, но упрямо. – Потому что люблю тебя.

Я почти произношу: «Поздновато ты это вспомнил».

Но не говорю вслух. Потому что иногда молчание звучит точнее.

Отключаю звонок.

Некоторое время стою во дворе с телефоном в руке. Солнце жарит макушку, пчелы работают, где-то за стеной смеются люди.

Мир не разваливается. Неприлично даже.

Марк подходит не сразу. Сначала относит ящик, что-то говорит парню на кухне, вытирает руки о полотенце.

Потом появляется рядом и ставит на маленький столик передо мной тарелку с черешней.

– Это что? – спрашиваю я удивленно.

– Черешня.

– Я вижу. Вопрос был философский.

– Тогда не знаю. Я по философии двоечник.

Он ставит рядом чашку крепкого кофе. Черного, без сахара. Именно такого, какой сейчас нужен женщине, которой муж только что сообщил о своем прибытии как о погодном явлении.

– У вас тут сервис странный, – говорю я. – Включает наблюдение за личной жизнью гостей?

– Нет. Только черешню.

– И кофе?

– Кофе – за вредность.

Я смотрю на него. Он не спрашивает: «Что случилось?» Не говорит: «Все мужики козлы», хотя это было бы просто и даже немного приятно.

Не произносит дежурное: «Я же лучше».

И уж точно не пытается положить руку мне на плечо, за что ему отдельная благодарность от всех моих нервных окончаний.

Он просто стоит рядом. Немного неловко, немного угрюмо. Как человек, который не умеет утешать, но умеет не делать хуже. Редкий талант.

– Он приедет, – говорю я сама.

Марк кивает, будто я сказала, что вечером будет ветер.

– Понятно.

– И все? Никакого мудрого совета?

– У меня лимит мудрости до обеда. Потом только кофе.

Я беру черешню. Она холодная, сладкая, с темным соком. Очень простая вещь. И от этого почти спасительная.

– Я не знаю, что чувствую, – говорю я. – То ли боюсь, то ли злюсь.

– Можно и бояться, и злиться одновременно.

– Разрешаете?

– Я сегодня щедрый.

Я улыбаюсь. По-настоящему.

Марк смотрит в сторону моря.

– Если понадобится, чтобы его не пустили в отель, скажете.

Я поднимаю на него глаза.

– Вы же не вмешиваетесь.

– Не вмешиваюсь. Но правила проживания соблюдать помогаю.

– А если он скажет, что он мой муж?

Марк пожимает плечами.

– Статус мужа – не универсальный ключ к любой двери.

Я молчу. Эта фраза почему-то оседает во мне глубоко и спокойно.

Не универсальный ключ. Не пропуск. Не право входить в любую дверь, даже если раньше она всегда была открыта.

– Спасибо, – говорю я.

– За черешню?

– За то, что не спрашиваете лишнего.

– Лишнее люди обычно сами рассказывают, когда готовы.

Он разворачивается, чтобы уйти, но я вдруг говорю:

– Марк.

– Да?

– Кофе хороший.

– Я знаю.

Он уходит к своим ящикам, дверям, поставщикам и прочим реальным вещам. А я остаюсь за столиком во дворе с черешней, кофе и новостью, которая ходит внутри меня тяжелыми шагами.

Игорь приедет.

Я смотрю на море за аркой ворот. Оно блестит, как будто ничего особенного не происходит.

Как будто люди каждый день заново решают, кто имеет право входить в их жизнь, а кто должен сначала постучать.

Я беру телефон и открываю чат с дочерью.

Пишу: «Я вечером позвоню. Все нормально».

Смотрю на эту фразу и стираю «все нормально».

Пишу иначе: «Я вечером позвоню. Я справляюсь».

Так честнее.

Потом убираю телефон, беру еще одну черешню и думаю, что, возможно, впервые за много лет не хочу заранее сглаживать угол, о который кто-то другой собирается удариться.

Глава 14

Глава 14

Игорь приезжает на следующий день после обеда.

Я узнаю об этом не по звонку.

Трубку я с утра не беру, потому что человек имеет право хотя бы позавтракать без семейного трибунала. Я узнаю по лицу Лики.

Она появляется на террасе с таким выражением, будто несет мне не новость, а аккуратно завернутую гранату.

– Вера, – говорит она тихо. – К вам приехали.

– Мужчина? – поднимаю усталый взгляд.

– Да.

– С цветами?

Лика удивляется.

– Да.

– Значит, мой.

Это звучит странно. «Мой».

Как будто речь о чемодане, который потерялся в аэропорту и теперь его вернули с поврежденной ручкой.

Лика переминается с ноги на ногу.

– Мне его проводить сюда?

Я смотрю в сторону моря. Ветер сегодня слабый, вода блестит спокойно, как будто ничего не знает о браках, изменах и мужчинах с букетами.

– Да, – говорю я. – Только сюда. В номер не надо.

– Конечно.

Через пару минут Игорь выходит на террасу.

Он в светлых брюках, голубой рубашке, без галстука. Собранный, немного уставший.

Такой Игорь всегда нравился людям: уверенный, приличный, с лицом «я решу вопрос». В руках у него большой букет желтых лилий.

Я смотрю на цветы и почти смеюсь.

Я не люблю лилии.

Они пахнут так, будто пытаются занять всю квартиру и еще лестничную площадку.

Много лет назад, кажется, на каком-то дне рождения я сказала: «Какие красивые», потому что они стояли у хозяйки в вазе, и было невежливо говорить: «Уберите, я задыхаюсь».

Игорь запомнил. Не меня. Фразу.

– Привет, – говорит он, виновато улыбаясь.

– Привет, – произношу в ответ.

Мужчина кладет букет на стол. Лилии сразу начинают жить своей агрессивной парфюмерной жизнью.

– Это тебе.

– Спасибо.

Я не беру цветы. Они лежат между нами, как яркое доказательство того, что он очень старался, но снова не туда.

Игорь садится напротив. Осматривает террасу, море, столики, мой закрытый ноутбук.

Взгляд у него быстрый, оценивающий.

Он всегда так смотрит, когда приходит в новое место: где выход, кто главный, кого можно попросить, кто мешает.

– Ты хорошо выглядишь, – говорит он.

– Я выспалась.

– Вот видишь. Уже польза.

Я смотрю на него.

Он понимает, что шутка не вышла, и вздыхает.

– Вера, я приехал не ругаться.

– Хорошо.

– Я хочу поговорить нормально.

– Давай.

Он явно ждал другого начала. Может, что я начну плакать. Или нападать. Или спрашивать, зачем он приехал.

А я просто сижу. Руки на столе, спина ровная, внутри тихо. Не пусто, нет.

Там много всего. Но это «много» не управляет моим ртом.

– Я всю ночь думал, – говорит он, хмурясь. – И до этого тоже…

– Удобно, когда для мыслей находится время после того, как все вскрылось.

Муж смотрит на меня устало.

– Ты обещала без сарказма?

– Нет. Я такого не обещала. Но постараюсь дозировать.

Он кивает, будто принимает условия сложных переговоров.

– Я понимаю, что сделал больно. Понимаю, что ты злишься. Но у нас семья, Вера. Не просто отношения, не роман на пару месяцев. У нас жизнь. Дом. Дети. Столько лет вместе. Нельзя все перечеркнуть из-за одной ошибки.

Я слушаю.

Раньше на этом месте я бы уже начала помогать ему. Подсказывать правильные слова. Смягчать углы. Делать вид, что он сказал больше, чем сказал на самом деле.

Сейчас я молчу.

Игорю становится неуютно. Я вижу это по тому, как он поправляет манжет.

Супруг не любит паузы. В паузах слышно правду.

– Дети не поймут, – продолжает он. – Им будет тяжело. Они привыкли, что у них нормальная семья.

– Нормальная семья – это где отец врет матери или где мать делает вид, что не заметила измену?

Он морщится.

– Не надо так.

– Как?

– Жестко.

– Я просто называю вещи своими именами.

Он отводит взгляд к морю.

– Я ошибся.

Вот оно снова.

– Когда началось? – спрашиваю я равнодушно.

Игорь смотрит на меня пристально.

– Что?

– Когда началось? С Ольгой ваш «не роман», который закончился сексом. Когда это началось?

Игорь молчит. Пауза получается длинной.

За соседним столиком кто-то размешивает сахар в чашке. Ложечка звенит очень громко, просто оперная партия.

– Несколько месяцев назад, – говорит он.

– Сколько?

– Вера…

– Сколько?

– Полгода.

Я киваю. Полгода.

Зима, весна, начало лета.

Мои супы, его командировки.

Мои сообщения «ты поел?», его «занят, позже».

Полгода – это не споткнулся. Это маршрут.

– Почему врал?

Он сжимает губы.

– Я не хотел тебя ранить.

Я даже не сразу отвечаю. Слишком прекрасная фраза.

– То есть ранить делом можно, а словами жалко?

– Я боялся.

– Чего?

– Твоей реакции. Скандала. Что все разрушится.

– Интересно, – говорю, хмыкнув. – Разрушать было не страшно. Страшно было, что я замечу обломки.

Мужчина закрывает глаза на секунду.

– Я знаю, что звучит плохо.

– Зато честнее, чем цветы.

Он смотрит на лилии.

– Ты же любишь лилии.

– Нет, Игорь. Я один раз сказала, что они красивые. Это разные вещи.

Он будто получает маленький удар. Не смертельный, но неприятный.

И я вдруг понимаю, что он правда не знал. Не потому, что злодей.

А потому, что в его картине мира я была удобной, понятной женщиной с базовым набором предпочтений: чай без сахара, отпуск летом, цветы красивые любые, если дарит муж.

– Ты могла сказать, – произносит он.

– Могла. А ты мог спросить.

Мы оба молчим.

Внизу у лестницы появляется Марк. Он идет через двор с коробкой бутылок воды. Видит нас.

Останавливается на долю секунды, ровно настолько, чтобы понять ситуацию.

Потом спокойно проходит дальше, не приближаясь, не кивая, не изображая охрану моей новой жизни.

Игорь тоже его замечает.

Взгляд у него меняется. Чуть-чуть.

Но я знаю этот взгляд. Предатель нашел, за что зацепиться.

– Это он? – спрашивает Игорь.

– Кто?

– Ну не надо. Я не слепой.

Я смотрю на него внимательно.

– В этом месте хочется пошутить, но я удержусь.

– Быстро ты, – говорит он тихо. – Я думал, ты уехала подумать. А ты, оказывается, уже…

– Что «уже»?

Он откидывается на спинку стула.

– Нашла замену.

И вот странно: раньше эта фраза заставила бы меня оправдываться.

Объяснять, что ничего не было, что Марк просто помогал, что мы разговаривали, что я приличная женщина, почти музейный экспонат порядочности.

Сейчас мне даже не хочется повышать голос.

– Замена была нужна тебе, Игорь, – говорю я. – Ты ее и нашел. А я ищу не замену. Я ищу себя.

Он смотрит на меня. Словно я говорю на языке, который он когда-то учил, но забыл после экзамена.

– Красиво звучит.

– Не очень. Зато трудно.

– Значит, между вами ничего нет?

Я делаю вдох.

– Между нами есть уважение. Для меня сейчас это уже событие.

Он хмурится.

– Ты хочешь сказать, я тебя не уважал?

Я думаю. Раньше я бы сказала: «Нет, ну что ты, конечно, уважал, просто…»

И началась бы длинная дорожка из «просто», на которой можно закопать все что угодно.

– Часто нет, – отвечаю я.

Он бледнеет не физически, а как-то внутренне. Будто картинка в нем теряет яркость.

– Я работал для семьи, – говорит он. – Я обеспечивал, старался, решал проблемы.

– Да.

– И это не уважение?

– Это вклад. Я его не обесцениваю. Я работала не меньше. Но уважение – это еще и не врать мне в лицо. Не решать за меня, что я выдержу, а что нет. Не приезжать после слов «не приезжай» и не объяснять мне, что я не в состоянии принимать решения.

Игорь молчит.

С моря тянет прохладой. Лилии пахнут все сильнее. Мне хочется отодвинуть их, но я не трогаю. Пусть лежат. Сегодня они работают уликой.

– Ты любишь ее? – спрашиваю я.

Игорь резко поднимает глаза.

– Нет.

Ответ слишком быстрый. Как дверь, которую захлопнули до того, как кто-то заглянул внутрь.

– Тогда зачем?

Он трет переносицу.

– Я не знаю. Мне было… легко. Там не было претензий, быта, разговоров о ремонте, о детях, о маме, о счетах. Я приходил, и меня там видели мужчиной, а не списком обязанностей.

Я киваю.

– Понимаю…

Он оживляется, будто я, наконец, встала на правильную сторону.

– Вот. Ты понимаешь.

– Да. Только у меня тоже были счета, дети, ремонт, твоя мама и список обязанностей. Но почему-то я не пошла искать место, где меня увидят женщиной без всего этого.

Он снова сникает.

– Я же говорю, я виноват.

– Собирался остановиться?

Он смотрит в сторону.

И ответа мне уже достаточно.

– Игорь…

– Я не знал как.

– Но собирался?

– Я думал.

– О чем?

– Что все само как-то… закончится.

Я тихо смеюсь.

– Само. Прекрасный план. У нас половина брака так ремонтировалась.

Он не улыбается.

– Вера, я сейчас здесь. Я выбрал семью. Я приехал к тебе.

– Когда выбора уже почти не осталось.

– Это несправедливо.

– Возможно.

Я впервые замечаю, что мне не нужно быть идеально справедливой прямо сейчас.

Я не судья. Я женщина, которой полгода лгали, а потом привезли лилии.

– Ты меня любишь? – спрашиваю я.

Он смотрит мне в глаза.

– Конечно.

– Нет. Не «конечно». Ответь.

Он раздражается. Совсем немного, но я вижу.

– Да, люблю.

– Что именно?

– Вера…

– Что ты любишь во мне? Не в нашей жизни. Не в доме. Не в том, что я мать твоих детей. Не в том, что я все помню и сглаживаю. Во мне.

Он открывает рот. Закрывает.

И вот эта пауза оказывается громче всех слов.

Я не испытываю торжества. Не думаю: «Попался».

Мне грустно. Очень.

Потому что я тоже много лет любила не только человека, а картинку.

Муж, семья, дом, общие чашки, поездки с детьми, фразы, понятные с полуслова.

А потом оказалось, что между полусловами можно спрятать целую чужую жизнь.

– Ты добрая, – говорит он, наконец. – Умная. Надежная. Ты всегда была рядом.

– Это характеристики хорошего рюкзака, Игорь.

Он резко выдыхает.

– Ну что ты от меня хочешь? Чтобы я стихи читал?

– Нет. Я хочу правду. Хотя бы сейчас.

– Правда в том, что я не хочу тебя терять.

– Меня? Или то, как было?

Он молчит.

Внизу кто-то смеется. На кухне звякает посуда. Жизнь вокруг идет дальше, бесстыдно обычная.

– Я хочу вернуться домой, – говорит он тихо. – Чтобы мы поговорили, разобрались. Может, к психологу. Я готов. Правда. Только не руби с плеча.

Это первые его слова, которые звучат почти живыми. Не заготовка. Не презентация «Сохраним семью за три шага».

Просто человек устал бояться последствий.

Мне от этого не легче. Но злости становится меньше.

– Я не рублю с плеча, – говорю я спокойно. – Я много лет подпиливала себя маленькой пилочкой, чтобы всем было удобно. Сейчас просто перестала.

Он смотрит на мои руки.

Я тоже смотрю.

Обручальное кольцо у меня не на пальце. Я сняла его еще вчера вечером.

Оно лежит в кармане платья.

Я достаю его и кладу на стол рядом с лилиями.

Игорь замирает.

– Вера…

– Я не говорю сейчас про развод. Не сегодня, не на террасе, не под запах этих ужасных цветов.

– Они ужасные?

– Да.

– Я правда думал…

– Знаю.

Я смотрю на кольцо. Обычное золотое кольцо. Сколько лет оно было частью руки. Я даже след от него вижу на коже, тонкую светлую полоску. Палец как будто еще не понял, что освободился.

– Я не знаю, что будет юридически, – продолжаю спокойно. – Не знаю, как мы скажем детям. Не знаю, вернусь ли я домой завтра, через неделю или не вернусь. Но я точно знаю одно: в прежнюю слепоту я не вернусь.

Игорь сидит неподвижно.

– Я могу измениться, – говорит он торопливо.

– Можешь.

– Ты не веришь?

– Я не хочу больше строить свою жизнь на том, во что мне очень хочется верить.

Он наклоняется вперед.

– Дай мне шанс.

Я смотрю на него. На человека, с которым прожила больше половины взрослой жизни.

На отца моих детей. На мужчину, который когда-то держал меня за руку в роддоме и бледнел так, что акушерка предлагала ему нашатырь.

На человека, который привез мне цветы, потому что хотел сделать красиво, но даже здесь промахнулся.

– Шанс на что? – спрашиваю я.

– Все исправить.

– Ты не можешь исправить все. Ты можешь только начать говорить правду. Себе в первую очередь.

Он опускает глаза.

– А ты?

– А я буду учиться не прятаться от своей.

Ветер чуть двигает салфетку на столе. Кольцо лежит спокойно. Лилии пахнут невыносимо. Я наконец беру букет и отодвигаю его на край стола.

– Прости, – говорит Игорь.

Я киваю.

– Я слышу.

– Но не прощаешь?

– Не сейчас.

Он долго смотрит на море. Потом встает.

– Я остановлюсь где-нибудь рядом.

– Не здесь, – говорю я.

Он смотрит на меня, и я добавляю:

– Мне нужно пространство. Это не наказание. Это условие, чтобы я вообще могла думать.

– Хорошо, – говорит он после паузы.

И это, пожалуй, первый раз за последние дни, когда он слышит слово «нет» и не пытается продавить стену плечом.

Игорь берет букет.

– Заберешь?

– Нет.

Он растерянно смотрит на лилии. Потом на меня. И вдруг сам слабо улыбается, устало и криво.

– Понял.

Он уходит с цветами в руках. Смотрится странно: приличный мужчина, светлые брюки, большой букет, который не спас брак.

Я остаюсь сидеть.

Через минуту на террасе появляется Марк. Не подходит сразу. Сначала что-то говорит официанту, берет два стакана воды. Потом ставит один передо мной.

– Вода, – говорит он. – Без философии.

– Жаль. Я уже привыкла к сервису с подтекстом.

Он садится не напротив, а чуть сбоку. Так, чтобы не занимать место Игоря.

Умный человек. Иногда раздражающе.

– Все нормально? – спрашивает мужчина.

Я думаю.

– Нет.

Он кивает.

– Хорошо.

– Хорошо, что нет?

– Хорошо, что не врете автоматически.

Я беру стакан. Руки немного дрожат, но не сильно.

– Я сняла кольцо, – говорю я зачем-то.

Марк не смотрит на стол, не ищет его глазами.

– Это ваше решение.

– Да.

– Тогда пусть будет вашим. Не от злости. А просто так.

Я усмехаюсь.

– Вы случайно не проходили курсы «как не быть идиотом в сложный момент»?

– Нет. Просто часто был идиотом. Опыт.

Я впервые за последний час улыбаюсь.

Море шумит ровно. На коже пальца светлая полоска от кольца кажется почти смешной. Как след от купальника после отпуска: доказательство, что что-то долго было на своем месте, а потом его сняли, и тело еще не привыкло.

Я смотрю туда, куда ушел Игорь.

Мне больно. Но боль больше не выглядит как приказ вернуться.

Она просто есть.

А я тоже есть. И, кажется, впервые за много лет этого достаточно, чтобы не бежать спасать все вокруг.