Море, неверный муж и другие неприятности (СИ)

Текст добавлен: 7 сентября 2026, 17:30

Текст книги "Море, неверный муж и другие неприятности (СИ)"

Автор книги: Бажена Гром

Жанр:

Современные любовные романы

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 6 страниц)

Назад к карточке книги

Море, неверный муж и другие неприятности

Глава 1

Утром я просыпаюсь не от будильника, не от звука падающей кастрюли и даже не от крика: «Мам, где мой паспорт?» Это уже само по себе подозрительно. В доме тихо.

Слишком тихо.

Так тихо, что я лежу с открытыми глазами и первые несколько секунд думаю: все, дети выросли, муж ушел на работу, холодильник не гудит – значит, я умерла и попала в очень скромный рай экономкласса.

Потом холодильник все-таки гудит, и рай заканчивается.

Я поворачиваю голову к окну.

За шторами раннее утро, обычное, городское, без всякой надежды на чудо.

На соседней подушке вмятина от головы Игоря. Самого Игоря, конечно, уже нет.

Он встает рано, как человек, у которого есть важные дела, деловой костюм и устойчивое мнение, что кофе без сахара – это признак характера.

Я тоже когда-то вставала рано.

Когда у нас были маленькие дети, я вставала вообще всегда.

Утром, ночью, в полночь, в пять утра, в момент, когда человек только собирается уснуть и вдруг слышит из детской: «Мааам, мне кажется, я сейчас вырву».

Теперь сын и дочь учатся в другом городе. Оба сразу.

Красиво ушли во взрослую жизнь, оставив после себя пустые комнаты, старые зарядки, один носок за батареей и ощущение, что меня сократили с должности мамы на полную ставку.

У них сессия. Они звонят редко, пишут еще реже. В основном коротко:

«Мам, все норм».

«Мам, деньги пришли, спасибо».

«Мам, ты не видела мой старый сертификат ЕГЭ?»

Я однажды ответила сыну:

«Видела. Он сидел на кухне и ел гречку».

Сын поставил смеющийся смайлик. Я считаю это полноценным разговором.

Встаю, надеваю халат и иду на кухню. На столе чашка Игоря, вымытая и поставленная вверх дном. Игорь вообще любит порядок.

У него даже ключи лежат так, будто проходят ежедневный строевой смотр.

На холодильнике висит магнит с моря. Мы покупали его лет десять назад.

Синее стеклышко, нарисованная чайка, надпись «Счастье рядом».

Чайка за эти годы облезла, счастье тоже немного потеряло товарный вид.

Я смотрю на магнит и вдруг думаю: а почему бы нет?

Нет, не чайку обновить. Хотя тоже надо бы.

Почему бы нам с Игорем не уехать куда-нибудь вдвоем?

Без детей. Без списка продуктов. Без разговоров о сантехнике, страховке, налогах и том, почему роутер опять мигает так, будто подает сигнал в космос.

Несколько дней у моря.

Я стою посреди кухни с пустой кружкой в руке и чувствую что-то почти забытое. Не радость даже. Предвкушение.

Как в двадцать лет, когда собираешься на свидание и заранее знаешь: ничего особенного не произойдет, но все равно красишь ресницы с выражением женщины, меняющей судьбу.

Я наливаю кофе и сажусь за ноутбук.

Вообще-то у меня сегодня работа. Я фотограф.

Снимаю семейные фотосессии, камерные свадьбы, деловые портреты.

Иногда ретуширую старые архивы: убираю трещины с лиц людей, которых давно нет, возвращаю цвет платьям, которые пережили больше, чем некоторые браки.

Работа у меня, с одной стороны, красивая. Люди улыбаются, обнимаются, держат детей на руках, смотрят друг на друга так, будто знают какой-то секрет счастья.

С другой стороны, я слишком хорошо знаю, сколько раз за кадром мама шипит папе:

– Возьми ребенка нормально, он же не пакет с картошкой.

А папа отвечает:

– Я нормально держу.

А ребенок в этот момент пытается снять с себя ботинок и облизать его.

Но на фотографиях все потом чудесно. Свет, нежность, семья.

Я умею ловить хорошие моменты. Даже если этот момент длится одну шестидесятую секунды и сразу после него все снова ругаются из-за парковки.

Свою семью я почему-то давно не снимаю.

Вернее, снимаю иногда на телефон: Игорь у новогодней елки, дети на вокзале, я в отражении окна с лицом женщины, которая забыла, зачем вошла в комнату.

Настоящих фотографий у нас давно нет.

Может, поэтому идея с морем кажется мне такой правильной.

Я даже представляю: мы с Игорем идем по набережной, ветер, вечер, я в платье, которое уже три года ждет случая и висит в шкафу с обидой.

Он берет меня за руку. Я смеюсь. Не как на семейных фотосессиях, где смех часто звучит по команде «а теперь все естественно», а по-настоящему.

Я открываю сайт с билетами.

Море в июне стоит как маленькая операция, но я уговариваю себя, что здоровье брака тоже требует вложений. Тем более дети взрослые.

Им уже не нужно покупать новые кроссовки каждые три месяца, потому что «нога выросла».

Теперь им нужно покупать учебники, еду и иногда срочно переводить «чуть-чуть, мам, правда чуть-чуть». То есть кроссовки были еще выгодной эпохой.

Я выбираю город. Не слишком пафосный, не тот курорт, где даже чемодан с характером.

Просто красивый приморский город, старые улочки, хороший отель, море в пяти минутах, завтраки, где можно делать вид, что ты ешь фрукты, а не третий круассан.

Два билета.

Туда и обратно.

Я смотрю на строчку «пассажир 1» и вписываю: Лебедева Вера Сергеевна.

Пассажир 2: Лебедев Игорь Андреевич.

Фамилия у нас общая уже двадцать один год. Когда я меняла паспорт после свадьбы, мне казалось, что это страшно романтично.

Теперь иногда кажется, что это больше похоже на совместный тариф мобильной связи: удобно, привычно, но не всегда понятно, за что платишь.

Я навожу курсор на кнопку «оплатить» и замираю.

А если Игорь не сможет?

У него работа. Совещания. Проекты. Люди, которые без него, судя по его разговорам, не способны даже поставить подпись в нужном месте.

Я беру телефон и пишу ему:

«У тебя в конце месяца есть важные командировки?»

Он отвечает почти сразу:

«Вроде нет. А что?»

Я улыбаюсь.

«Да так. Планирую кое-что».

Три точки долго мигают.

«Опять фотосессия в выходные?»

Я смотрю на экран и фыркаю.

Вот она, романтика после сорока.

Ты говоришь «планирую кое-что», а муж думает, что ты опять будешь снимать чужих детей в поле с ромашками.

«Нет», – пишу я. – «Сюрприз».

Ответ приходит через минуту:

«Надеюсь, не ремонт».

Я смеюсь вслух. На кухне от моего смеха становится чуть менее пусто.

«Не ремонт».

«Тогда хорошо», – пишет Игорь.

Хорошо. Какое у нас с ним удобное слово. Им можно закрыть все: ужин, отпуск, годовщину, разговор, усталость, жизнь.

Я все-таки нажимаю «оплатить».

Банк, как заботливая бабушка, сразу спрашивает, точно ли я хочу расстаться с такой суммой. Я подтверждаю.

На почту приходят билеты. Два электронных прямоугольника с датами, фамилиями и обещанием моря.

Я сижу перед ноутбуком и улыбаюсь так глупо, что если бы сама себя снимала, удалила бы кадр за чрезмерную наивность.

Потом думаю: нет, надо не просто сказать. Надо красиво.

Я ведь фотограф. У меня в доме есть коробка со старыми снимками.

Не такая винтажная деревянная, как любят показывать в кино, а обычная коробка из-под обуви.

На крышке написано «зима», хотя внутри вся наша жизнь: свадьба, роддом, первые шаги, море, дача, дни рождения, Игорь с волосами чуть гуще, я с талией чуть тоньше.

Я достаю коробку из шкафа в коридоре. Сверху падает шарф, за ним пакет с пакетами. Пакет с пакетами у нас, кажется, бессмертный. Его можно передавать по наследству вместе с семейными тайнами.

Сажусь прямо на пол и начинаю перебирать фотографии.

Вот мы с Игорем на свадьбе. Я в белом платье, он в костюме, оба смотрим в камеру с выражением людей, которые понятия не имеют, что такое ипотека, колики и родительский чат.

Вот мы на море двадцать лет назад. Игорь обнимает меня за плечи. Я смеюсь, закрыв глаза. У меня короткая юбка, сандалии и лицо человека, который уверен: любовь – это когда вас обоих тянет в одну сторону.

На обороте моей рукой написано: «Наш первый отпуск. 2004».

Я долго смотрю на снимок.

Игорь тогда был другим. Или я была другой.

Или мы оба просто лучше высыпались.

– Ну здравствуй, Вера из прошлого, – говорю я фотографии. – Как у тебя дела? Не знаешь еще, что через двадцать лет будешь радоваться, если муж сам запишется к стоматологу.

Я выбираю именно этот снимок. Он немного выцвел, но в этом даже есть честность. Ничто не остается ярким просто так. За всем надо ухаживать.

За фотографиями, за цветами на подоконнике, за отношениями.

Особенно за отношениями.

А мы с Игорем, кажется, давно поставили наш брак в режим энергосбережения.

Пора это исправить!

Глава 2

Нахожу в ящике плотный белый конверт. Туда кладу распечатанные билеты и старую фотографию. Получается почти трогательно. Даже слишком.

Я на всякий случай не плачу. В моем возрасте слезы надо использовать экономно: они потом отражаются на лице, а крем под глаза стоит как авиабилет до моря.

Телефон звонит. На экране – «Даша».

Дочь.

– Мам, привет, – говорит она бодро.

Слишком бодро для человека на сессии. Значит, что-то нужно.

– Привет. Ты в порядке?

– Пока да. Слушай, у тебя нет моей синей рубашки?

– Даша, ты учишься в другом городе.

– Я знаю. Просто вдруг я ее дома оставила.

Я смотрю на потолок.

– Ты думаешь, я сейчас пойду в твою комнату, найду синюю рубашку, приложу ее к сердцу и силой материнской любви телепортирую?

– Было бы удобно.

– Было бы. Но нет. Как сессия?

– Нормально. Завтра экзамен. Я почти готова.

– «Почти» – это как?

Пауза.

– Ну… я открыла файл.

– Отличное начало. Файл не испугался?

– Мам…

Я улыбаюсь.

– Ладно. Ешь нормально?

– Да.

– Спишь?

– Мам.

– Поняла. Не вмешиваюсь в личную жизнь взрослого человека, который ищет рубашку за несколько сотен километров.

Даша смеется.

– А у вас как?

Я смотрю на конверт на столе.

– У нас? Тихо. Очень тихо. Я даже слышу свои мысли, это неприятно.

– Привыкай. Мы теперь взрослые.

– Не спеши. Взрослые сами знают, где их рубашки.

– Удар ниже пояса.

Мы еще минуту болтаем ни о чем. Она отключается, а я остаюсь с телефоном в руке и странным чувством.

Дети выросли. Они больше не занимают все пространство.

И в этой освободившейся комнате нашей жизни вдруг обнаружились мы с Игорем.

Только мы.

И я не очень понимаю, что с нами делать.

Работа спасает от лишних мыслей.

Я открываю папку с фотографиями недавней семейной съемки.

На экране появляется пара с двумя близнецами лет пяти. Мальчики на каждом кадре выглядят так, будто их поймали при попытке ограбления кондитерской.

Мама улыбается героически. Папа держит одного ребенка вверх ногами и не замечает этого.

Я обрабатываю снимки, выравниваю цвет, убираю пятно с платья, немного смягчаю тени. Люди станут смотреть эти фотографии и думать: какой прекрасный день, какая счастливая семья.

И они не будут помнить, что за минуту до кадра один близнец засунул палку в фонтан, второй кричал, что не будет любить никого, а папа прошептал мне:

– Вы правда это все потом сделаете красивым?

Я тогда ответила:

– Я фотограф, а не волшебник. Но постараюсь.

Сейчас я увеличиваю лицо мамы. В ее улыбке есть усталость, но есть и нежность. Настоящая. Не постановочная.

Я вдруг ловлю себя на мысли: когда Игорь в последний раз смотрел на меня нежно?

Не благодарно, когда я напомнила ему про день рождения его начальника.

Не одобрительно, когда рубашки были поглажены.

Не рассеянно, когда он проходил мимо телевизора.

А именно нежно.

Я не помню.

И это не драматично. Никаких скрипок. Просто факт, как пыль на полке.

Вроде мелочь, но если провести пальцем – видно.

К вечеру я успеваю закончить половину заказа, сварить суп, убрать кухню и три раза подойти к конверту.

Я решаю, что вручу билеты после ужина. Не сразу с порога.

Мужчины, как я давно поняла, не всегда готовы к счастью до того, как поедят.

В шесть сорок Игорь пишет:

«Буду около восьми».

Я отвечаю:

«Жду».

Смотрю на это слово и думаю, что оно вообще-то описывает последние двадцать лет.

Жду с работы.

Жду, когда освободится.

Жду отпуска.

Жду, когда дети подрастут.

Жду, когда мы снова станем не только родителями, менеджерами быта и соседями по ипотеке, а мужчиной и женщиной.

Сегодня я не хочу ждать. Сегодня я хочу сделать шаг сама.

Я переодеваюсь. Не в вечернее платье, конечно.

Если я встречу Игоря у двери в вечернем платье, он решит, что забыл про годовщину, и у него случится микроинфаркт.

Я надеваю простую темно-синюю блузку, джинсы, распускаю волосы. Крашу ресницы. Даже духи достаю – те самые, которые берегу «на случай».

Случай, Вера, говорю я себе, не приходит сам. Его надо иногда вытащить из шкафа, протереть от пыли и поставить на видное место.

В семь пятьдесят восемь в замке поворачивается ключ.

Я почему-то волнуюсь. Смешно.

Мы с Игорем женаты больше двадцати лет, я видела его с температурой, в старых трениках, после удаления зуба мудрости и в момент, когда он пытался собрать шкаф по инструкции на польском.

Казалось бы, какие тайны.

Он заходит, снимает пальто, ставит портфель у стены.

– Привет, – говорит мужчина.

– Привет.

Он целует меня в щеку. Быстро, привычно, как ставят галочку.

– Вкусно пахнет.

– Это суп.

– Хороший сюрприз, – говорит он и идет мыть руки.

Я смотрю ему вслед и смеюсь.

– Игорь, если суп для тебя сюрприз, у нас все хуже, чем я думала.

Из ванной доносится шум воды.

– Что?

– Ничего. Мой руки.

За ужином он рассказывает про работу. Про какого-то Сергея Палыча, который опять все согласовал не так. Про подрядчиков. Про презентацию.

Я киваю, подливаю ему чай, думаю о конверте, который лежит на стуле рядом со мной, прикрытый журналом.

– А у тебя как день? – спрашивает Игорь.

Я даже немного удивляюсь. Обычно этот вопрос у нас звучит как пункт программы, но сегодня мне хочется увидеть в нем знак.

– Хорошо. Работала. С Дашей говорила. Она ищет синюю рубашку.

– У нас?

– Конечно. Где же еще искать рубашку, если ты в другом городе?

Игорь усмехается.

– Дети.

– Взрослые дети, – поправляю я.

– Это хуже. Расходы взрослые, мозги детские.

– Не ворчи. Ты сам иногда ищешь очки, которые у тебя на голове.

– Это другое.

– Конечно. У мужчин все другое. Даже потерянные очки имеют стратегическое значение.

Он улыбается. Небольшая, но настоящая улыбка. И мне от нее становится тепло.

Вот. Значит, не все потеряно.

После ужина я убираю тарелки. Игорь, что уже почти чудо, помогает: относит салатник к раковине. Не моет, но в нашем семейном зачете это уверенный шаг к медали.

– Садись, – говорю, улыбаясь загадочно. – У меня для тебя кое-что есть.

Он настораживается.

– Вера, если это про шкаф в коридоре, я помню.

– Ты помнишь его уже третий месяц.

– Я морально готовлюсь.

– Расслабься. Не шкаф.

Он садится за стол, смотрит на меня с осторожностью человека, которому сейчас могут предложить либо отпуск, либо семейную психотерапию.

Я достаю конверт.

– Это тебе. То есть нам.

– Нам?

– Открой.

Он берет конверт. Открывает, достает фотографию.

Сначала смотрит на нее. Потом на меня.

– Ого, – произносит тихо. – Где ты это нашла?

– В коробке. Среди зимы, лета и пакета с пакетами.

Он улыбается.

– Мы тут смешные.

– Молодые.

– Это одно и то же?

– Почти.

Он рассматривает фото дольше, чем я ожидала. Мне хочется верить, что он тоже вспоминает тот отпуск.

Как мы ели горячую кукурузу на пляже, как заблудились в городе, как он купил мне ужасную шляпу, а я носила ее весь день, потому что он был таким довольным.

Потом Игорь достает билеты.

Молчит.

Я не выдерживаю:

– Это море. На несколько дней. В конце месяца. Сюрприз.

Игорь поднимает глаза.

– Ты серьезно?

– Абсолютно. Два билета. Хороший отель. Никаких детей, кастрюль, работы и разговоров про Сергея Палыча.

– Сергей Палыч будет скучать.

– Пусть. Ему полезно.

Он смотрит на билеты, потом снова на фотографию. Я жду радости. Не бурной, Игорь вообще не из тех, кто прыгает по кухне и кричит: «Море!»

Если он однажды так сделает, я сначала вызову скорую, потом уже обрадуюсь.

Но я жду хотя бы света в глазах.

Он есть. Кажется.

– Неожиданно, – говорит супруг.

– В этом и есть смысл сюрприза.

– Просто… надо будет посмотреть по работе.

У меня внутри что-то маленькое делает шаг назад.

– Ты же сказал, командировок нет.

– Командировок нет. Но могут быть дела.

– Игорь, дела есть всегда.

– Я понимаю.

– Это четыре дня.

– Я понимаю, Вера.

Он говорит спокойно, не раздраженно.

И все равно мне хочется забрать билеты и спрятать обратно, как будто я показала что-то слишком личное, а человек не понял, что с этим делать.

Но потом он берет мою руку.

Осторожно берет. Неловко даже.

– Спасибо, – говорит вроде бы искренне. – Правда. Это очень… хорошо.

Снова это слово. Хорошо.

Но его ладонь теплая. И я решаю не придираться. Не сегодня.

– Я подумала, нам надо немного побыть вдвоем, – говорю я, стараясь не оправдываться. Но звучит именно так. – А то мы как-то все время рядом, но не вместе…

Игорь смотрит на меня внимательно. На секунду мне кажется, что сейчас начнется важный разговор. Один из тех разговоров, которые мы годами откладываем, потому что то дети, то работа, то устали, то поздно, то завтра.

– Да, – говорит он наконец. – Ты права.

Я улыбаюсь.

– Запишем этот момент. Игорь Лебедев сказал, что я права.

– Не увлекайся. Один раз в год.

– Я успела.

Мы оба смеемся. И смех у нас выходит нормальный, домашний. Не как в кино, не как на чужих фотографиях, а наш. Немного усталый, немного кривой, но живой.

Позже Игорь уходит в кабинет «на полчаса проверить почту». Я знаю эти полчаса.

Они легко размножаются и к полуночи превращаются в полноценный рабочий вечер. Но сегодня я не злюсь.

Я убираю со стола, ставлю фотографию у ноутбука и снова смотрю на нас молодых.

На снимке Игорь держит меня крепко. Я смеюсь. Море за спиной белеет от солнца.

Мы еще не знаем, сколько всего будет впереди.

Сколько радости, усталости, бессонных ночей, детских температур, кредитов, отпусков, ссор из-за ерунды, примирений, ремонтов и молчания.

Мы не знаем, что однажды я буду сидеть на кухне в сорок лет и покупать билеты к морю, чтобы вернуть то, что когда-то казалось само собой разумеющимся.

Я провожу пальцем по краю фотографии.

Как фотограф, я знаю: иногда кадр кажется нормальным. Резкость есть, свет выставлен, лица не смазаны, горизонт почти ровный. Смотришь – вроде все правильно.

А потом понимаешь: души в нем нет.

Наш брак давно снят в режиме «авто». Камера сама выбирает выдержку, диафрагму, баланс белого.

Картинка выходит приемлемая. Для семейного альбома сойдет. Можно показывать родственникам, можно ставить на заставку, можно говорить: «У нас все хорошо».

Но я вдруг очень хочу перейти на ручные настройки.

Пусть сначала будет неудобно. Пусть кадры выйдут пересвеченными или темными. Пусть придется снова учиться смотреть, а не просто видеть.

Из кабинета доносится голос Игоря. Он говорит по телефону вполголоса.

Наверное, работа. Конечно, работа.

Я закрываю коробку со старыми фотографиями и оставляю конверт с билетами на столе.

Море ждет.

И мне хочется верить, что мы тоже еще можем друг друга дождаться.

Глава 3

Утро начинается с кофе, тишины и Игоря, который стоит посреди кухни в рубашке, брюках и с телефоном в руке.

Телефон у него теперь, кажется, стал отдельным органом. Раньше я думала, что самое важное у мужчины – сердце. Потом оказалось, что зарядка.

– Доброе утро, – говорю я весело.

– Угу, – отвечает мужчина, не отрываясь от экрана.

«Угу» – это у нас семейная валюта. Им можно оплатить почти любой разговор. Особенно тот, в который не хочется вступать.

Я ставлю перед ним чашку.

– Кофе.

– Спасибо.

Он делает глоток, все еще читая что-то в телефоне. На лице у него выражение человека, который мысленно уже не дома, а где-то между договором, встречей и важным сообщением, на которое нельзя не ответить.

Я смотрю на него и думаю, что двадцать лет брака – это когда по затылку мужа можно определить, насколько он недоступен для разговора.

Сегодня затылок категорически недоступен.

– Ты во сколько вернешься? – спрашиваю я.

Игорь смотрит на часы.

– Я сегодня задержусь.

– Опять?

– Встреча с партнерами. Надо обсудить договор.

– Партнеры у тебя какие-то очень вечерние.

– Вера.

Он произносит мое имя таким тоном, будто я уже начала скандал, хотя я только открыла рот.

Удобная мужская функция: предугадывать скандал заранее и обижаться на него в профилактических целях.

– Что «Вера»? – спрашиваю я спокойно. – Я просто спросила.

– Я не могу все отменить, потому что тебе скучно дома.

Вот тут я даже ставлю чашку на стол. Аккуратно, без драматичного звона. Я вообще взрослая женщина. Иногда.

– Мне не скучно дома. Я работаю дома.

– Ну ты поняла.

– Нет, Игорь, я как раз не поняла. Но ладно. Партнеры так партнеры.

Он вздыхает, подходит, целует меня в висок.

Быстро, по привычке, как ставят галочку в списке дел.

– Не дуйся.

Когда дверь за мужем закрывается, квартира снова становится тихой. Только холодильник гудит так уверенно, будто он тут главный мужчина.

Я убираю чашки, открываю рабочую почту и сразу вижу письмо от Кости.

Костя – фотограф, с которым мы иногда перекидываем друг другу заказы.

Не потому что мы такие щедрые, а потому что человек физически не может одновременно снимать крестины, юбилей директора и ретушировать пятьсот кадров, где у всех разные представления о собственной красоте.

Тема письма: «Вера, спаси. Горю!!!».

Я открываю.

«Вер, привет. Есть корпоративный камерный вечер, закрытое мероприятие, человек на 40. Снимал я, но меня накрыло тремя съемками и монтажом альбома. Нужно отобрать и слегка обработать 120 фото из 600. Без жести. Цвет, кожа, мелочи. Клиент просит быстро. Оплата норм. Возьмешь?»

Ниже ссылка на облако.

Я смотрю на список своих дел.

Семейная фотосессия с малышом, который на всех кадрах показывает язык.

Деловой портрет мужчины, просившего «сделать лицо начальника, но доброго».

Старый архив для бабушки, где нужно восстановить фотографию 1968 года, на которой половина дедушки исчезла вместе с углом снимка.

И все же я пишу:

«Возьму. Срок?»

Ответ приходит почти сразу.

«Если завтра вечером – я твой должник до конца времен».

Я печатаю:

«До конца времен не надо. Просто кофе и нормальный заказ без людей в неоновой подсветке».

Костя присылает смеющийся смайлик и добавляет:

«Там прилично. Ресторан, окна, мягкий свет. Только убери блеск со лбов, лишний бокал со стола, и у одного мужчины подбородок появляется из темноты как отдельная личность».

Я усмехаюсь.

Вот она, моя стабильность.

Кто-то спасает жизни, кто-то строит мосты, а я возвращаю людям уверенность в том, что их кожа не отражает свет как новый чайник.

Я скачиваю архив. Файлы тяжелые, камера хорошая, Костя снимал аккуратно.

Пока идет загрузка, достаю конверт с билетами. Просто посмотреть.

Глупо, конечно.

В свете того, как Игорь воспринял идею с поездкой, не факт, что мы вообще теперь куда-то поедем…

К обеду я уже сижу за монитором, в наушниках, с кружкой кофе и папкой «Корпоратив_отбор».

В кадрах люди улыбаются, поднимают бокалы, жмут руки, делают вид, что внимательно слушают выступающего.

Я быстро отбираю удачные кадры.

Женщина в синем платье смеется, прикрыв рот ладонью. Хороший кадр, живой.

Мужчина у микрофона говорит тост. Лоб блестит так, будто на него направили прожектор и надежды отдела продаж. Исправим.

Группа у баннера. Один моргнул. Другой смотрит в тарелку. Третья получилась идеально, значит, именно она потом попросит заменить лицо, потому что «в жизни я не такая».

Я работаю спокойно. Даже с удовольствием. Включаю музыку, делаю цвет теплее, убираю лишние пятна, выравниваю свет.

Костя прав: материал хороший. Ресторан красивый, у окна гирлянды, на столах свечи, в бокалах отражения.

Иногда мне кажется, что я больше люблю чужие праздники на фотографиях, чем свои собственные. На чужих праздниках все понятно: вот торт, вот улыбки, вот люди обнимаются.

Если кто-то неудачно встал, я его кадрирую. Если настроение серое, добавляю тепла. Если взгляд усталый, выбираю другой дубль.

В жизни так нельзя. В жизни дублей мало, а те, что есть, обычно заняты стиркой.

Телефон вибрирует.

Сообщение от Игоря: «Сегодня точно задержусь. Не жди с ужином».

Я смотрю на экран.

«Хорошо», – пишу я.

Потом добавляю: «Только не очень поздно».

Он отвечает через минуту: «Постараюсь».

Постараюсь – это такое слово, которое ничего не обещает, но звучит прилично. Его удобно ставить в разговор, как вазу на пустой стол.

Я откладываю телефон и возвращаюсь к фотографиям.

Открываю следующую серию.

Люди стоят у окон, общаются небольшими группами. Свет мягкий, вечерний. На стекле отражаются огни зала.