Текст книги "Море, неверный муж и другие неприятности (СИ)"
Автор книги: Бажена Гром
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 6 страниц)
Глава 7
Глава 7
– Ты серьезно?
– На удивление.
– Одна?
Я пожимаю плечами.
– Пока не знаю. Но точно не с тобой.
Вот это я говорю даже для себя неожиданно.
Слова вылетают раньше мыслей.
Игорь смотрит на меня внимательно.
– Что значит – не знаешь?
– Значит, я еще не решила, с кем мне ехать и зачем. Но я точно знаю, что если останусь здесь до приезда детей, то либо прощу тебя слишком быстро, либо разобью что-нибудь слишком дорогое. Оба варианта мне не нравятся.
– Вера, давай поговорим нормально.
– Мы уже поговорили. Нормально для обстоятельств. Никто не умер, сахарница жива.
– Ты не можешь просто взять и уехать.
– Могу. У меня паспорт, билет и сорок лет опыта в собирании чужих вещей по дому. Свои как-нибудь соберу.
– А дети?
– Дети на сессии. И я не собираюсь впутывать их в это раньше времени.
– Я не об этом.
– А о чем?
Он не отвечает.
Я выхожу из кухни в комнату. Открываю шкаф. Достаю чемодан с верхней полки. Он падает мне на плечо, и я шиплю.
Игорь появляется в дверях.
– Дай помогу.
– Не надо.
– Вера.
– Игорь, если ты сейчас героически поможешь снять мне чемодан, брак от этого не восстановится.
Он все равно делает шаг, но я уже ставлю чемодан на кровать.
Молния заедает. Конечно.
В драматические моменты молнии всегда заедают. Это их вклад в литературу.
Я дергаю сильнее.
– Да откройся ты, – говорю чемодану.
– Может, не сегодня? – тихо говорит Игорь.
Я замираю.
– Что не сегодня?
– Не уезжай. Давай вечером поговорим. Я все объясню.
– Ты уже начал объяснять. У тебя плохо получается.
– Потому что ты не слушаешь.
Я медленно поворачиваюсь к нему.
– Серьезно?
Он закрывает глаза на секунду.
– Я не так сказал.
– А как ты хотел?
– Я хочу, чтобы ты поняла, что все не так просто.
– Знаешь, что меня поражает? – говорю я, открывая чемодан. – Когда вы приходите домой в одиннадцать вечера и говорите «встреча», все очень просто. Когда жена находит фотографию – сразу все сложно.
Я достаю с полки футболки. Кладу в чемодан. Одну, вторую, третью.
– Ты сейчас делаешь назло, – говорит Игорь.
– Нет. Назло я бы взяла твой любимый свитер и случайно постирала его на девяноста градусах.
– Очень смешно.
– Мне не очень.
Супруг садится на край кровати. Руки сцеплены.
– Она мне не нужна, – говорит он отрешенно.
Я кладу в чемодан купальник.
– Тогда зачем?
– Я почувствовал себя… живым.
Я поднимаю глаза.
– Поздравляю. Я, видимо, все эти годы жила с декоративным трупом.
– Вера.
– Нет, правда. Это очень популярная мужская формулировка. «Я почувствовал себя живым». А жена в этот момент что чувствует? Себя мебелью? Бытовой техникой? Абонементом на стабильность?
– Я не хотел, чтобы так вышло.
– Никто никогда не хочет, чтобы так вышло. Все просто идут, переписываются, встречаются, улыбаются, кладут руки на талии. А потом очень удивляются: надо же, вышло.
Я иду в ванную за косметичкой. Там все мелкое, нужное и раздражающее: крем, щетка, шампунь в маленькой бутылке, которую я берегу «для поездки». Вот и поездка.
Правда, придется где-то переждать до нужной даты, но это не проблема.
Сниму недорогую гостиницу.
Здесь точно не смогу остаться.
Игорь идет за мной.
– Ты мне мстишь?
– Нет.
– Тогда зачем уезжаешь?
Я открываю зеркальный шкафчик.
В зеркале мы стоим рядом. Он – высокий, растерянный, красивый даже сейчас, что особенно несправедливо.
Я – с заколотыми кое-как волосами и лицом женщины, которая не планировала сегодня уезжать из дома.
– Потому что я не хочу сидеть здесь и смотреть, как ты ходишь по квартире виноватым привидением, – говорю я. – Не хочу ждать, когда ты решишь, насколько сильно запутался. Не хочу готовить ужин человеку, который спрашивает, зачем я смотрела фотографию.
Он вздрагивает.
– Я сказал глупость.
– Да. И это была очень информативная глупость.
Я закрываю косметичку.
– Мне нужно выйти из этой квартиры. Физически. Иначе я начну приспосабливаться. А я очень хорошо умею приспосабливаться, Игорь. Слишком хорошо.
Он смотрит на меня, и мне вдруг становится почти жалко его. Почти.
Это опасное чувство. С него начинаются все быстрые прощения.
Я прохожу мимо.
– У тебя работа, ну куда ты собралась?
– Ноутбук возьму.
– Клиенты.
– Переживут.
Я кладу косметичку в чемодан. Достаю конверт из ящика стола. Билеты.
Старая фотография выпадает на пол.
Мы оба смотрим на нее.
Там мы молодые. Я в смешной шляпе, Игорь в белой футболке, оба загорелые и еще не знаем, что двадцать лет – это не просто цифра, а склад вещей, обид, привычек, смешных историй, недосказанностей и чеков из супермаркета.
Игорь наклоняется, поднимает снимок.
Он держит фотографию, как доказательство. Только я не понимаю, чего именно.
– Я не хочу все разрушить, – говорит он.
– Тогда надо было начинать с этого пункта раньше.
– Можно все исправить.
Я беру у него снимок.
– Возможно. Но не сегодня утром. И не пока ты произносишь фразы, в которых виновата моя внимательность.
Он опускает руку.
– Я могу поехать с тобой.
– Нет.
– Почему?
– Потому что я не хочу смотреть на море и думать, проверяешь ли ты телефон под столом.
– Я удалю ее номер.
– Как великодушно.
Закрываю чемодан. Молния, на удивление, поддается. Видимо, даже она понимает, что спорить бесполезно.
В прихожей я надеваю кроссовки. Не самые красивые, зато удобные.
Очень символично. Красивое в моей жизни сегодня явно переоценено.
Игорь стоит рядом.
– Ты хотя бы скажи, куда именно едешь.
– В билете написано.
– Вера.
– На море, Игорь. Туда, где вода, чайки и люди в шлепанцах. Географически достаточно точно.
– Я буду звонить.
– Не надо часто.
– А если что-то случится?
– Тогда я позвоню сама.
Он молчит.
Я беру сумку, чемодан. Он тянется к ручке чемодана.
– Дай я донесу до такси.
Я смотрю на его руку.
– Донеси.
Пусть донесет. В этом нет прощения. Чемодан и вправду тяжелый.
Мы выходим из квартиры. Лифт едет долго, как будто тоже хочет избежать этой сцены.
На площадке пахнет чьим-то завтраком и кошачьим кормом. Жизнь вообще редко выбирает подходящие декорации.
В лифте мы стоим рядом и смотрим на двери.
– Я правда не хотел, – говорит он тихо. – Это вышло случайно один раз…
– Значит, все-таки было?
Молчит виновато.
Ну, вот и признался…
Глава 8
Глава 8
Аэропорт встречает меня так, как умеют встречать только аэропорты в разгар сезона: очередями, запахом кофе, нервными детьми и людьми, которые почему-то уверены, что если встать вплотную к ленте досмотра, чемодан приедет быстрее.
Я стою посреди всего этого с чемоданом в одной руке, сумкой с ноутбуком в другой, и чувством, что у меня изнутри вытащили одну важную деталь, а инструкцию по сборке обратно не оставили.
Несколько дней я провела в гостинице.
Можно было бы поехать к любой из подруг, но я не увидела смысла.
Плакаться кому-то в жилетку?
Это не по мне.
По мне – действовать.
На табло мой рейс горит спокойным синим. Регистрация открыта. Мир продолжает функционировать.
Я прохожу регистрацию быстро. Даже слишком.
Женщина за стойкой спрашивает:
– Второй пассажир не летит?
– Не летит.
Она кивает так профессионально, будто люди каждый день приходят в аэропорт с лишними билетами.
– Место остается пустым?
– Пока да.
Она печатает что-то, возвращает мне документы и посадочный.
– Приятного полета.
Я забираю паспорт и думаю, что «приятного» сегодня выглядит как издевательство, но женщина ни в чем не виновата.
Она просто нажимает кнопки и выдает фразы. У всех своя работа.
После досмотра я покупаю кофе, который стоит как маленькая бытовая техника, и нахожу зал ожидания у нужного выхода.
Свободных мест почти нет. Люди сидят на чемоданах, на подлокотниках, на собственном терпении.
Я замечаю кресло у окна. Почти чудо.
Подхожу, ставлю кофе на маленький столик рядом, сажусь и позволяю себе выдохнуть.
Ровно на три секунды.
– Вообще-то это мое место.
Голос звучит сверху. Сухой, ровный, без извинений. Я поднимаю глаза.
Передо мной стоит мужчина лет сорока пяти, может, чуть старше. Высокий, в темной рубашке, с небольшим рюкзаком через плечо и выражением лица человека, который не только знает расписание рейсов, но и лично осуждает их за неточность.
– Простите? – говорю я.
– Мое место, – повторяет он и кивает на кресло.
Я оглядываюсь. Никаких табличек, гербов, фамильных вензелей.
– Оно подписано?
– Нет.
– Тогда откуда такая уверенность?
Он показывает на маленький черный ежедневник, лежащий на соседнем сиденье, и стакан воды на столике.
Я смотрю на ежедневник. Потом на свой кофе. Потом на мужчину.
– Потрясающе. Вы заняли место канцелярией?
– Я отошел на минуту.
– А я села на минуту.
– Минута закончилась.
Я даже улыбаюсь.
– У вас всегда такой стиль общения? Или я удачно попала на премьеру?
– Обычно люди замечают, что место занято.
Он спокойно смотрит на меня. Слишком спокойно.
Меня это мгновенно раздражает.
Я сейчас внутри – как бомба замедленного действия, а он стоит и не шевелится, будто в жизни все можно решить интонацией.
– Можете сидеть, – говорит он, наконец.
– Как благородно.
– Но кофе стоит на моем столике.
– Столик тоже ваш?
– Нет. Но вода моя.
– Тогда у нас уже совместное хозяйство. Быстро развиваемся.
Он чуть приподнимает бровь. Не улыбается.
Вот это особенно неприятно: человек явно понимает шутку, но не считает нужным поддержать. Таких надо штрафовать.
Я беру кофе, встаю.
– Забирайте свой трон.
– Я сказал, можете сидеть.
– А я сказала, забирайте.
Я отхожу на шаг, но свободных мест вокруг нет. Вообще.
Даже пол занят чьими-то ногами, сумками и детской машинкой.
Мужчина замечает это, конечно. Он из тех людей, которые все замечают.
Наверняка видит и мое лицо, и то, как я слишком крепко держу стакан, и то, что если кто-нибудь сейчас скажет мне «улыбнитесь», я могу войти в местные новости.
– Садитесь, – говорит он. – Я постою.
– Не надо изображать галантного попутчика. Мы еще даже не взлетели.
– Я не изображаю. Мне правда удобнее постоять.
– Конечно. Мужчины всегда любят делать вид, что им удобно, когда им выгодно выглядеть прилично.
Он смотрит на меня чуть внимательнее.
– Плохое утро?
– Великолепное. Просто захотелось начать отпуск с конфликта из-за мебели.
– Тогда удачно начали.
Я фыркаю и все-таки сажусь. Он остается стоять рядом, берет свой ежедневник и воду.
Я делаю глоток кофе и обжигаю язык. Прекрасно. Теперь болит еще и он. Полный комплект.
Некоторое время мы молчим. Я смотрю в окно на самолеты, которые лениво ползут по полосе, как огромные белые насекомые.
Мужчина стоит рядом и листает что-то в телефоне.
Он не суетится, не вздыхает показательно, не пытается заговорить.
И это бесит почти сильнее, чем если бы пытался.
Потому что я готова защищаться, а он не нападает. Невежливо с его стороны.
По громкой связи объявляют посадку на рейс в какой-то город, не мой. Толпа поднимается, образуется новая толпа, почти такая же, только вертикальная.
Мужчина смотрит на табло, потом на телефон.
– Отменили, – говорит он разочарованно.
Я не сразу понимаю, что он обращается ко мне.
– Что?
– Мой рейс. Отменили.
– Поздравляю.
Он переводит взгляд на меня.
– Странная реакция.
– У моей эмпатии тоже отпуск.
– Заметно.
Я делаю еще глоток. Уже осторожнее.
– И куда вы должны были лететь?
Он называет тот же приморский город, куда лечу я.
Только рейс у него был на час раньше моего.
Я медленно поворачиваюсь.
– А мой рейс? – произношу взволнованно.
– Ваш, судя по табло, пока жив.
Он убирает телефон в карман.
– У вас рейс туда же? – спрашивает очевидное.
– Допустим.
– Это не государственная тайна. Вон выход, там написано.
– Тогда зачем спрашиваете?
– Проверяю, насколько вы готовы к обычному разговору.
– И как результат?
– Нестабильный.
Я смотрю на него с искренним раздражением.
– Слушайте, господин… как вас там…
– Марк.
– Конечно.
– Что «конечно»?
– Ничего. Просто вам подходит.
– А вы?
– Вера.
– Тоже подходит.
– Не уверена, что вы достаточно знаете обо мне, чтобы оценивать.
– Вы сидите на чужом месте, спорите с человеком, у которого отменили рейс, и пьете кофе так, будто он виноват. Имя подходит.
Я хочу возмутиться, но в этом описании есть неприятная точность. А все точное сегодня меня раздражает.
Моя жизнь только что стала расплывчатой, как фотография, сделанная дрожащими руками, и мне не нужен рядом человек с резкостью на максимум.
– У меня, между прочим, пропадает второе место, – говорю я зачем-то.
Слова вылетают сами. Наверное, потому что внутри все равно слишком много лишнего: лишняя злость, лишний билет, лишний муж, который не летит.
Марк смотрит на меня.
– В самолете?
– Нет, в театральной ложе. Конечно, в самолете.
– Вы предлагаете его первому встречному?
– Я ничего не предлагаю.
– Или проводите кастинг на роль мужчины, который не испортит отпуск сильнее предыдущего?
Я замираю.
Он понимает, что попал куда-то близко, но лицо у него не меняется. Вот за это хочется ударить его посадочным талоном.
– С таким лицом, – говорю я, – вы кастинг точно не прошли бы.
– Удобно. Я и не готовился.
– Видно.
Он впервые слегка улыбается. Очень коротко, почти незаметно. Не улыбка, а подпись под документом.
– Я могу выкупить место, – говорит он по-деловому.
– Что?
– Если оно действительно есть. Мне нужно попасть туда сегодня.
– А мне нужно было спокойно дожить до обеда. Не все получается.
– В моем отеле проблема.
– Вы владелец отеля?
– Небольшого.
– Конечно, небольшого. Большими владеют люди, которые не спорят за кресла в аэропорту.
– Большими владеют люди, которые заставляют других спорить за кресла.
Я ненадолго замолкаю. Ответ неплохой. Это тоже раздражает.
– Какая проблема? – спрашиваю я.
– Вода.
– В смысле?
– Прорвало трубу на втором этаже. Залило два номера и часть холла. Завтра заезд группы. Послезавтра свадебная фотосессия. Администратор звонит каждые семь минут и дышит в трубку так, будто вода уже у нее в легких.
– Весело у вас.
– Очень. Особенно если не прилететь.
– А другие рейсы?
– Вечером с пересадкой. Ночью автобус. Утром я буду на месте и, возможно, найду отель, который уплыл в море.
Я смотрю на свой посадочный. Рядом со мной должно быть место Игоря. Игорь не летит.
Игорь вообще сейчас, вероятно, ходит по нашей квартире и репетирует вид раскаяния перед зеркалом.
Или не ходит. Может, уже пишет этой своей Ольге. Я не хочу знать.
Мысль о том, что рядом со мной в самолете будет пустое кресло, внезапно кажется невыносимой.
Потому что пустое кресло – это не просто отсутствие человека. Это приглашение разговаривать с ним мысленно весь полет.
– Нет, – говорю, противореча собственным мыслям.
Марк кивает.
– Понял.
Глава 9
Глава 9
Мужчина не уговаривает. Не давит. Не рассказывает, как ему срочно, как он страдает.
Просто принимает отказ.
Вот это совсем нечестно.
– Вы даже не будете меня убеждать?
– Вы сказали «нет».
– И что?
– Обычно это значит «нет».
Я смотрю на него. Надо же. Экзотический экземпляр.
– Просто сама идея отдать место… – я замолкаю. – Неважно.
– Мужнино-место? – спрашивает он спокойно.
Я поднимаю глаза.
– Вы всегда такой наблюдательный?
– Нет. Иногда сплю.
– Не задавайте вопросов о моей личной жизни.
– Я не задавал. Я угадал.
– Тем более не надо.
Он кивает.
– Хорошо.
Я смотрю на людей вокруг.
На женщину, которая кормит ребенка печеньем.
На мужчину в деловом костюме, который ругается с кем-то в наушниках.
На пару у окна: она кладет голову ему на плечо, он показывает ей что-то в телефоне.
Нормальная картинка. Почти рекламная.
Я закрываю глаза на секунду.
Если я сяду в самолет одна, рядом будет пустота.
Если я отдам место Марку, рядом будет раздражающий незнакомец.
Неожиданно второй вариант кажется более здоровым.
Раздражение хотя бы живое. Его можно обсуждать. Пустоту – нет.
– Ладно, – говорю я, кивая.
Марк смотрит на меня внимательно, пристально.
– Ладно?
– Вы можете выкупить билет. Если это вообще возможно оформить.
– Узнаем у стойки.
– Но у меня условия.
– Слушаю.
– Первое: никаких вопросов о моей личной жизни.
– Принято.
– Второе: никаких попыток изображать галантного попутчика. Чемодан я могу катить сама, кофе покупать сама, страдать тоже сама.
– Удобный набор.
– Третье: никаких советов в стиле «все, что ни делается, к лучшему».
– Я такого не говорю никогда.
– Все так говорят.
– Я нет.
– Посмотрим.
– Мое условие, – говорит он неожиданно.
– У вас еще и условие есть?
– Да. Вы не фотографируете меня без разрешения.
Я моргаю.
– С чего вы взяли, что я собираюсь?
– У вас сумка для камеры. И вы смотрите на людей как на кадры.
Я машинально прижимаю сумку к боку.
– Профессиональная деформация.
– Поэтому и говорю.
– Ладно. Не буду фотографировать ваше бесценное лицо.
– И второе.
– Вы наглеете.
– Вы не будете молчать с таким видом, будто я лично виноват во всех мужских грехах за последние сорок лет.
Я усмехаюсь.
– А вы не виноваты?
– Не во всех.
– Честно.
– Стараюсь экономить слова.
– Заметно. Видимо, они у вас по тарифу.
Мы идем к стойке у выхода. Там молодая сотрудница сначала смотрит на нас с усталой вежливостью, потом на билеты, потом опять на нас.
Я объясняю, что второй пассажир не летит, но место оплачено, и можно ли переоформить.
Она зовет коллегу. Коллега зовет старшего. Старший появляется с лицом человека, который уже видел все, кроме, возможно, обмена мужа на владельца отеля.
Процесс занимает время, документы, оплату, несколько подписей и мое желание сбежать в ближайшую кофейню навсегда.
Марк ведет себя спокойно. Достает паспорт, карту, отвечает коротко.
Не пытается командовать. Не делает из меня беспомощную женщину при билете. За это я почти готова снизить уровень раздражения с «невыносимо» до «терпимо, но не расслабляться».
Когда все наконец оформлено, у Марка в руках посадочный на место рядом со мной.
Он смотрит на номер.
– Соседи.
– Не радуйтесь.
– Я сдержан.
– Это у вас врожденное?
– Частично.
Объявляют посадку. Очередь сразу выстраивается так, будто самолет улетит без тех, кто не станет первыми.
Я стою, держу паспорт и посадочный, и вдруг чувствую, как меня накрывает.
Не сильно, без красивой сцены. Просто внутри все проваливается на полметра.
Я должна была стоять здесь с Игорем. Он бы проверял документы каждые две минуты, спрашивал, где очки, и ворчал, что я опять взяла слишком тяжелую сумку.
Я бы отвечала, что там техника, а не кирпичи. Мы бы привычно раздражали друг друга, как люди, которые давно вместе и уже не различают, где забота, а где занудство.
А теперь рядом стоит Марк. Чужой человек с чужим паспортом и слишком спокойным лицом.
– Вам плохо? – спрашивает он.
– Нет.
– Вы побледнели.
– Это мой естественный оттенок в аэропортах.
– Понятно.
Он не трогает меня за локоть, не говорит «дышите», не смотрит сочувственно. Просто чуть отступает, освобождая мне пространство.
И почему-то именно это помогает. Не его участие, а его отсутствие в нужной мере.
– Спасибо, – говорю я тихо.
– За что?
– За то, что не спросили.
– У нас договор.
Мы проходим в самолет. Места у окна и рядом. Я сажусь к иллюминатору, потому что это мое законное право человека, который купил билеты первым и вообще сегодня потерпевшая сторона, пусть никто официально этого не оформил.
Марк убирает рюкзак наверх, садится рядом. Движения у него точные, экономные. Он не занимает подлокотник, не шумит, не пахнет резким парфюмом.
Даже раздражаться качественно не за что. Неприятный человек.
Самолет заполняется. Кто-то пытается уместить огромный чемодан в полку, которая явно видела в жизни меньше амбиций.
Стюардесса улыбается с таким лицом, будто знает тайну выживания человечества: главное – закрыть багажные полки.
Марк достает книгу.
Я смотрю на обложку.
– Вы читаете в самолете?
– Да.
– Не боитесь выглядеть слишком собранным?
– Переживу.
– Что за книга?
Он показывает обложку. Что-то про архитектуру маленьких городов у моря.
– Захватывающе.
– Местами.
– Вы всегда отвечаете так, будто ставите точку в протоколе?
– Вы всегда нападаете на людей, которые сидят рядом?
– Только если они сами пересели на место моего мужа.
– Вы сами продали мне билет.
– Не придирайтесь к хронологии.
Он открывает книгу, но я вижу, что он не читает. Просто дает мне возможность замолчать, не превращая это в поражение. Хитрый. Или воспитанный. Пока не понимаю, что хуже.
Самолет выруливает. Я смотрю в иллюминатор. Полоса тянется серая, длинная, как мысль, которую не хочется додумывать. Телефон в авиарежиме. До этого я успеваю увидеть три сообщения от Игоря.
«Ты уже прошла посадку?»
«Вера, давай без глупостей».
«Я люблю тебя».
Последнее прилетает слишком поздно. Как такси, которое приехало после того, как ты уже пешком дошла до другого района.
Я выключаю экран.
Марк не смотрит в мой телефон. По крайней мере, делает вид. За это ему еще один маленький плюс. Скоро начну вести таблицу, страшное дело.
На взлете я сжимаю подлокотник. Обычно не боюсь, но сегодня телу все равно, чего я обычно боюсь.
Марк замечает, конечно. Не поворачивает голову, просто говорит:
– Турбулентности пока нет.
– Спасибо. Очень утешительно. Я как раз ждала сводку от капитана очевидность.
– Вы держите подлокотник так, будто он виноват.
Я разжимаю пальцы.
– Сегодня многие предметы выглядят подозрительно.
Самолет отрывается от земли. Город уменьшается, дороги становятся тонкими линиями, дома – коробками.
Все, что утром казалось огромным, сверху выглядит мелко и почти аккуратно. Даже обиды, наверное, с высоты должны уменьшаться.
Жаль, у меня внутри нет иллюминатора.
Некоторое время мы молчим. Я пытаюсь смотреть на облака. Марк читает. Потом достает ноутбук.
Я краем глаза вижу на экране фотографии: светлые стены, старое здание с балконами, море за окном, люди в холле, развешанные снимки на белых стенах.
– Это ваш отель? – спрашиваю я прежде, чем успеваю подумать.
– Да.
– Красивый.
– Иногда.
– Что значит иногда?
– Когда не течет потолок.
Я невольно улыбаюсь.
Он переключает папку. На экране появляются фотографии: портреты, черно-белые улицы, женщина на пирсе, пустой зал с рядами стульев и фотографиями на стенах.
Я узнаю взгляд человека, который выбирает кадр.
Не просто щелкает, а ждет, пока внутри картинки все встанет на место.
– Вы фотограф? – выдаю догадку.
– Был.
– А теперь?
– Теперь владелец небольшого отеля, где иногда проходят выставки, мастер-классы и люди с камерами спорят о свете до хрипоты.
– То есть все-таки фотограф.
– Это как хроническое. Можно не заниматься, но полностью не проходит.
Я смотрю на него уже внимательнее. Вот, значит, как.
– Прекрасно, – выдыхаю.
– Что?
– Ничего.
Я отворачиваюсь к окну. Облака лежат ровно, как взбитые сливки на слишком дорогом десерте.
Внизу где-то море, к которому я лечу.
А рядом со мной сидит мужчина, который говорит коротко, замечает слишком много и связан с фотографией.
Просто замечательно.
