Море, неверный муж и другие неприятности (СИ)

Текст добавлен: 7 сентября 2026, 17:30

Текст книги "Море, неверный муж и другие неприятности (СИ)"

Автор книги: Бажена Гром

Жанр:

Современные любовные романы

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 6 страниц)

Назад к карточке книги

Глава 10

Приморский город встречает меня так, словно мы с ним в ссоре.

Влажный воздух бьет в лицо, как мокрое полотенце, а таксисты смотрят с таким прищуром, будто я лично задолжала каждому из них по тысяче рублей с прошлого лета.

Марк исчезает сразу после получения багажа.

Никаких «было приятно познакомиться» или «созвонимся». Просто кивок, короткое «спасибо за билет» и стремительный уход в сторону стоянки.

Видимо, его отель действительно решил превратиться в Атлантиду, и ему нужно успеть занять капитанский мостик.

Я еду в отель «Лазурный бриз».

Название должно было меня насторожить еще на стадии бронирования, но мне так хотелось привнести романтику в наш с Игорем быт.

Холл отеля пахнет дешевым освежителем воздуха «Морская свежесть» и несбывшимися надеждами. Улыбчивая девушка за стойкой изучает мой паспорт так долго, будто ищет там водяные знаки.

– У нас все готово! – восклицает она, и я вздрагиваю. – Номер для молодоженов, люкс «Сердце океана».

– А можно поменять? – спрашиваю, страдальчески хмуря брови. – Я прилетела одна.

Совсем забыла, что забронировала номер для молодоженов.

– Нет, к сожалению, – сообщает девушка, делая вид, что искренне мне сочувствует.

Через пять минут я открываю дверь номера.

В носу стреляет от запаха роз. Вся кровать завалена красными лепестками, которые в полумраке подозрительно напоминают место преступления.

На тумбочке стоит ведерко с шампанским, наполовину заполненное талой водой, и огромная картонная надпись «С ГОДОВЩИНОЙ!», украшенная блестками, которые осыпаются на ковер, как перхоть гиганта.

Я стою с чемоданом посреди этого триумфа пошлости и чувствую, что если сейчас же не уйду, то выброшусь с балкона прямо в бассейн с хлоркой.

Руки машинально тянутся к телефону.

И прежде, чем успеваю опомниться, звоню по номеру, который Марк оставил на клочке бумаги, когда переводил деньги за билет.

– Да, – отвечает мужчина.

На фоне слышен шум воды и чей-то истошный крик: «Валера, перекрывай правый стояк!»

– У вас нет случайно свободного номера? – спрашиваю я, совершенно ни на что не надеясь.

– А как же «Все включено»? – голос Марка звучит сухо, но в нем пробивается тень усмешки.

– Я стала жертвой собственной забывчивость, и теперь вынуждена остановиться в номере для молодоженов. Но я предпочла бы что-то попроще.

– Ладно, приезжайте. Адрес скину.

Отель «Соль и ветер» оказывается старым огромным трехэтажным домом, который, кажется, держится на честном слове и нескольких слоях белой краски.

Но это лучшее честное слово, которое я видела в жизни.

Терраса увита виноградом так густо, что через него почти не пробивается свет, а деревянная лестница при моем появлении издает такой многогранный скрип, что его можно записывать для хоррор-фильмов.

Меня встречает Лика – администратор с копной рыжих волос и скоростью речи пулемета.

– Вы Вера? Марк сказал, вы жертва романтического маркетинга. Проходите, третья комната наверху. Там кондей свистит на ноте «си», но если по нему стукнуть тапком, он переходит на шепот.

Следом из кухни выплывает монументальная женщина в фартуке.

В руках у нее тарелка с чем-то подозрительно похожим на домашние оладьи.

– Бледная какая, – констатирует она вместо приветствия. – Это от нервов или от города?

Ничего не отвечаю. Поднимаюсь в свой номер.

Он идеален.

По крайней мере, в нем нет никаких лепестков.

В коридоре раздается шум.

– Мокрое! – орет кто-то. – Марк, я вам в десятый раз говорю! Море сегодня слишком мокрое, влажность зашкаливает, у меня шорты не сохнут!

– Аркадий Семенович, – доносится спокойный голос Марка. – Это специфика региона. Если вы найдете сухое море, я лично оплачу вам перелет туда в один конец.

Я выхожу на балкон. Марк стоит внизу, во дворе, с разводным ключом в одной руке и чашкой кофе в другой. Он выглядит так, будто последние три часа сражался с Гидрой, и Гидра проиграла, хотя и успела его намочить.

– Устроились? – спрашивает он, задрав голову.

– Кондиционер у вас тут поет, – отзываюсь я. – Голосом Баскова.

– Бейте тапком. Помогает.

Я облокачиваюсь на перила.

В соседнем номере молодожены начинают громко выяснять, кто именно забыл крем от загара. В итоге это перерастает в такие приглушенные стоны, что становится понятно: крем им в ближайшие полчаса не понадобится.

– Завтра в холле будет выставка, – сообщает Марк, задрав голову. – Можете прийти и поворчать на отсутствие таланта у современных авторов.

– Что за выставка?

– Фотографии. Мои. И еще пары сумасшедших, которые умеют видеть горизонт не заваленным.

Я замираю. Ну конечно. Мироздание обладает специфическим чувством юмора.

– Прекрасно, – бормочу я себе под нос.

– Вы что-то сказали? – щурится Марк.

– Сказала, что у вас лестница скрипит с акцентом! – кричу я и ухожу в комнату.

Сажусь на кровать. Достаю телефон.

Сообщение от Игоря висит в уведомлениях: «Вера, ты где? Давай поговорим по-взрослому».

Я блокирую экран.

По-взрослому – это когда ты понимаешь, что лепестки роз не склеивают разбитую посуду.

А тапок отлично лечит кондиционер.

Я беру тапок и прицельно бью по дребезжащему пластику. В комнате воцаряется тишина, нарушаемая только ровным шумом того самого чересчур «мокрого» моря.

Кажется, я на своем месте.

Глава 11

Утро начинается с того, что я просыпаюсь одна и не сразу понимаю, почему это одновременно плохо и хорошо.

Сначала рука по привычке тянется вправо, туда, где обычно лежит Игорь.

Не потому что я хочу его обнять. Скорее проверить, на месте ли моя прежняя жизнь.

Но справа только прохладная простыня, подушка, которую я ночью сбила в ком, и слабое гудение кондиционера, снова перешедшего на свою любимую ноту «си».

Я смотрю в потолок.

– Ну, здравствуй, свобода, – говорю я на выдохе.

Свобода в ответ скрипит ставней.

Наверное, в фильмах после таких слов женщина встает, распахивает окна, впускает солнце, надевает белую рубашку на голое тело и начинает новую жизнь под красивую музыку.

Я встаю, наступаю на ремешок от сумки, чуть не падаю, ругаюсь шепотом и десять минут ищу вторую сандалию.

Новая жизнь, как выясняется, начинается с бардака.

Внизу на террасе уже завтракают. Виноградные листья отбрасывают пятнистую тень на столы, море где-то за домами светится так нагло, будто ему вообще все равно, кто с кем расстался.

Лика раскладывает ключи на стойке и одновременно разговаривает по телефону, с постояльцем и, кажется, с самой судьбой.

– Нет, заселение после двух, – говорит она в трубку. – Да, я понимаю, что вы уже приехали. Нет, номер не станет свободнее, если смотреть на часы с укором. Попробуйте пока позавтракать. Завтрак, в отличие от номера, уже готов.

Я сажусь за столик у края террасы.

Тамара Петровна, местный повар, возникает рядом почти мгновенно. У нее такое лицо, будто она видит меня насквозь.

– Каша, сырники, омлет? – спрашивает она громко.

– Кофе.

– Это не завтрак.

– Сегодня у меня концептуальный завтрак.

– Концептуально у нас только канализация шумит по ночам, – говорит Тамара Петровна. – А человеку с утра надо есть.

– Я теперь свободная женщина. Могу завтракать кофе.

Она смотрит на меня с жалостью, как на человека, который решил завести дома крокодила и уверен, что справится.

– Свободная женщина через час упадет лицом в песок. Ешь сырники.

Я хочу возразить, но она уже ставит передо мной тарелку. Сырники выглядят так убедительно, что спорить с ними невозможно.

Я ем один, второй, потом делаю вид, что третий оказался у меня во рту случайно.

За соседним столом сидят молодожены. Те самые, которые вчера спорили так громко, что, кажется, в соседнем районе кто-то поверил в институт брака заново.

Она кормит его кусочком персика. Он кусает персик и ее палец.

Она пищит. Я пью кофе и думаю, как меня эта идиллия раздражает.

– Доброе утро, – говорит Марк.

Он проходит мимо с ящиком инструментов в руке. На футболке у него пятно краски, волосы мокрые, лицо такое, будто утро с ним тоже не посоветовалось.

– Утро спорное, – отвечаю я.

– Это вы еще подвал не видели.

– Не соблазняйте.

Он почти улыбается, но вовремя передумывает.

– Кондиционер жив?

– После воспитательной беседы тапком – да.

– Тапок у нас универсальный. Им тут половина техники держится в тонусе.

Он уходит к лестнице, и она под ним скрипит значительно уважительнее, чем подо мной. Наверное, признает хозяина. Или боится ящика с инструментами.

После завтрака я решаю пойти к морю одна. Именно одна.

Не потому что так хочется, а потому что надо.

Беру только сумку, книгу, фотоаппарат и деньги. На выходе Лика поднимает глаза.

– Куда такая решительная?

– К морю.

– Одна?

– Представляешь.

– Осторожно, – говорит она серьезно. – Одиночество на пляже вызывает у женщин желание купить ненужную шляпу.

– Я сильная.

Через сорок минут я стою у палатки с шляпами и примеряю широкополую соломенную конструкцию с голубой лентой и надписью «Королева отпуска».

Игорь бы сказал: «Вера, ну это же несерьезно».

Он вообще очень любит слово «несерьезно».

Несерьезная помада. Несерьезная сумка. Несерьезный цвет платья.

Несерьезная мечта купить билет в один конец, если честно.

– Беру, – говорю я продавщице.

– Вам очень идет, – нахваливает она неправдоподобно.

– Вы обязаны так говорить.

– Не всем, – отвечает честно. – Вчера одна женщина примерила такую же, стала похожа на абажур с претензиями.

Я плачу и надеваю шляпу сразу. На пляже ветер пытается сорвать ее с меня через каждые три минуты, но я держусь.

Свобода, как выясняется, требует сильных рук.

Располагаюсь на лежаке одна. Открываю книгу. Читаю одну страницу четыре раза и не понимаю ни слова.

Вокруг люди живут обычной курортной жизнью: дети роют ямы, мужчины входят в воду с лицом мучеников, женщины мажут плечи кремом, чайки орут так, будто им не доплатили.

Я покупаю мороженое до обеда. Просто потому что могу.

Пломбир тает и стекает по пальцам, я облизываю его быстро, как в детстве, и вдруг почему-то хочется плакать.

Не красиво, не тихо, а глупо: с мороженым, шляпой «Королева отпуска» и липкими руками.

Свобода не расправляет за моей спиной крылья. Она садится рядом тяжелым синяком. Синеет, ноет и напоминает о себе при каждом движении.

Я достаю фотоаппарат.

Не знаю, зачем. Просто руки просят что-то делать, кроме как держать себя в куче.

Сначала снимаю море. Получается скучно.

Море как море, голубое, плоское, открытка для холодильника.

Потом поворачиваюсь к ступеням, ведущим с пляжа на набережную. Они мокрые, блестят на солнце, по краям облупилась белая краска, в трещинах застрял песок.

Кто-то оставил на второй ступеньке детскую резиновую уточку.

Я навожу фокус.

Щелчок.

И вдруг становится чуть легче.

Не сильно. Не так, чтобы музыка и белая рубашка.

Но как будто внутри кто-то открыл маленькую форточку.

Я иду по городу и снимаю не то, что положено.

Не панорамы, не сувенирные лавки, не вывески «Лучшие хачапури у моря», хотя эта фраза, конечно, требует отдельного расследования.

Я снимаю мокрый след от швабры у входа в аптеку. Старика, который несет арбуз под мышкой с таким достоинством, будто это королевская регалия.

Девочку в розовом купальнике и с надувным кругом в виде единорога; круг больше девочки, и он явно принимает основные решения в их паре.

Снимаю облупленную синюю дверь. Краска слезает лоскутами, под ней виден старый зеленый слой, а у ручки висит связка сушеной лаванды.

Снимаю чайку на мусорном баке. У чайки такое лицо, что я сразу понимаю: если бы она работала в налоговой, никто бы не уходил без штрафа.

– Не двигайся, красавица, – говорю я ей.

Чайка смотрит на меня с презрением и отворачивается.

Щелчок.

К полудню я пью кофе в маленькой забегаловке на углу.

Кофе горький, чашка с трещиной, стол качается.

Я подкладываю под ножку салфетку и чувствую странную гордость, будто починила не стол, а часть своей жизни.

Телефон лежит экраном вниз. Игорь пишет.

Я знаю, потому что он вибрирует с настойчивостью больной совести.

«Вера, нам нужно поговорить».

«Ты ведешь себя странно».

«Я не понимаю, что ты хочешь доказать».

Я тоже не понимаю. Наверное, что я могу сидеть одна в кафе, пить слишком крепкий кофе, носить идиотскую шляпу и не спрашивать разрешения быть смешной.

Вечером я возвращаюсь в «Соль и ветер» усталая, соленая и с картой памяти, забитой дверями, ступенями и птицами с характером.

На террасе Марк спорит с мужчиной в кепке. Перед ними стоят ящики с персиками.

– Это не персики, – говорит Марк.

– А что это, по-твоему?

– Трагедия сельского хозяйства.

– Нормальный товар.

Марк берет один персик, слегка сжимает, и тот почти складывается в его пальцах.

– Он умер еще в дороге. Я не покупаю покойников.

Поставщик обиженно фыркает.

– Ты всегда такой привередливый.

– Я плачу деньгами, а не пожеланиями здоровья. Привози нормальные.

Я прохожу мимо, стараясь не вмешиваться, но Марк замечает мою шляпу.

– Смело.

– Это комплимент или диагноз?

– Сложно сказать.

– Муж сказал бы, что она несерьезная.

Марк кладет персик обратно в ящик.

– Иногда несерьезные вещи спасают серьезнее всех.

Я не сразу нахожусь что ответить, поэтому поправляю шляпу, будто она действительно часть важного плана по спасению.

Поднимаюсь к себе, переодеваюсь и долго смотрю снимки на маленьком экране фотоаппарата.

Не все удачные. Большинство кривые, часть пересвечена, на одном снимке вместо чайки только ее задняя часть, что, впрочем, тоже передает характер.

Но среди них есть несколько живых. Мокрые ступени. Синяя дверь. Старик с арбузом. Девочка с кругом, который тянет ее в сторону мороженого.

Я смотрю на эти фотографии и впервые за несколько дней думаю не об Игоре.

Думаю о свете. О линии. О том, как смешно выпирает из кармана старика газетный уголок.

О том, что город не старается мне понравиться, и именно поэтому нравится.

На следующий день я опять иду с фотоаппаратом.

И на следующий тоже.

Я начинаю узнавать улицы не по названиям, а по деталям.

Тут утром пахнет хлебом.

Там у дома с зеленым балконом сидит кот с лицом бывшего чиновника.

На углу женщина продает инжир и каждый раз говорит мне: «Девочка, бери, сладкий, как первая любовь».

Я каждый раз отвечаю: «Тогда мне, пожалуйста, что-нибудь поспокойнее».

Я завтракаю одна уже без демонстративности. Просто сажусь, ем омлет, слушаю, как Лика кому-то объясняет, что номер «с видом на море» не означает, что море обязано смотреть в ответ.

Молодожены появляются за завтраком все более помятыми и счастливыми.

Тамара Петровна смотрит на них с одобрением и подсовывает им двойную порцию каши.

– Вам силы нужны, – говорит она со знанием дела.

Я давлюсь кофе.

Марк то появляется, то исчезает. Его присутствие в отеле похоже на работу какого-то скрытого механизма.

То он на крыше прикручивает антенну, то в подвале ругается с насосом, то стоит у стойки и спокойно объясняет женщине с чемоданом, что номер с видом на море не означает, что море персональное и без других людей.

Однажды я вижу, как он несет чемодан пожилой пары на второй этаж. Чемодан огромный, видимо, там спрятали кирпичи или маленький рояль. Женщина семенит следом и причитает:

– Осторожнее, там лекарства, плед, две пары туфель и стеклянная банка.

– С вареньем? – спрашивает Марк.

– С пуговицами.

Он останавливается на ступеньке и поворачивает голову.

– Конечно. Самое нужное на море.

– Молодой человек, вы смеетесь?

– Нет. Уважаю подготовку.

Он доносит чемодан, возвращается вниз, вытирает лоб и замечает, что я смотрю.

– Что?

– Ничего. Просто вы почти обаятельный.

– Пройдет.

– Надеюсь, не осложнение?

– Хроническое, но под контролем.

Наши разговоры становятся другими. Не мягкими, нет.

Мы не переходим внезапно на глубокие взгляды и многозначительное молчание, от которого в книгах обычно у всех дрожат ресницы.

Но колючки укорачиваются. Как будто мы оба устали держать вилки наготове.

Глава 12

Однажды вечером я застаю его на пляже. Солнце уже низко, вода темнеет, люди расходятся по кафе и душам.

Марк стоит босиком у кромки воды с фотоаппаратом. Снимает море.

Не быстро, не туристически. Он долго ждет, потом делает один кадр. Снова ждет.

Ветер треплет его рубашку, волна подбирается к ногам и откатывается, будто передумала.

Я останавливаюсь в нескольких метрах.

– Вы его уговариваете? – спрашиваю я.

Он не оборачивается.

– Кого?

– Море. У вас вид такой, будто вы пытаетесь добиться от него признательных показаний.

– Оно молчит лучше людей.

– И делает вид, что ничего не знает, – добавляю я.

Мужчина опускает фотоаппарат и наконец смотрит на меня.

– Снимаете?

Я поднимаю свой.

– Город. Двери. Ступени. Чаек-прокуроров.

– Чайки не прокуроры. Чайки – рейдеры.

– У одной сегодня был взгляд налогового инспектора.

– Значит, старшая.

Мы идем вдоль берега. Не вместе как пара. Просто в одном направлении, что уже почему-то кажется событием.

– Я видела ваши фотографии на выставке в холле, – говорю я.

– И?

– Горизонт почти не завален.

– Почти?

– Я же не могу хвалить сразу. Вы привыкнете.

– Опасность велика.

На самом деле его фотографии мне нравятся. В них нет попытки продать море. Оно у него не глянцевое, не открытка, не «райский отдых семь дней шесть ночей».

Оно тяжелое, живое, иногда сердитое. На одном снимке пустой пирс после дождя. На другом – мокрый песок с отпечатками ног, которые ведут в разные стороны.

Есть фотография старого окна с белыми ставнями, где в стекле отражается кусок неба.

Я не говорю ему всего этого. Почему-то кажется слишком личным.

– Отель давно ваш? – спрашиваю я.

Марк идет молча несколько шагов.

– Несколько лет.

– Наследство?

– Можно сказать.

Он бросает камешек в воду. Камешек тонет без всякого драматизма.

– Дом был почти развалиной, когда я его взял. Крыша текла, лестница пела похоронные марши, на кухне жили муравьи с правом собственности.

– А теперь лестница поет оперу.

– Прогресс.

– Зачем вам это было нужно?

Он усмехается, но не весело.

– Надо было что-то чинить.

Я не уточняю. Внутри, конечно, сразу поднимает голову любопытная женщина с блокнотом: что чинить, после чего, кто виноват, где лежат скелеты и есть ли у них имена.

Но я усаживаю ее обратно. Мне самой неприятно, когда ко мне лезут с расспросами.

Марк сам говорит через минуту:

– После развода у людей появляются странные хобби. Кто-то покупает мотоцикл. Кто-то заводит собаку. Я купил здание с грибком в ванной и долгами за электричество.

– Романтично.

– Очень. Первую ночь я спал на раскладушке под тазиком, потому что крыша капала строго мне в лоб. Зато не было времени думать.

– Помогло?

Он смотрит на воду.

– Частично. Некоторые здания проще починить, чем людей. Но с людьми интереснее.

Фраза остается между нами. Простая, без нажима, но почему-то попадает точно туда, где у меня все еще синяк.

– Я пока не чинюсь, – говорю я. – Я, скорее, лежу в коробке с деталями и делаю вид, что так и задумано.

– Нормальный этап. Главное, не потерять винтики.

– Один, кажется, уже купил шляпу.

Он смотрит на мою «Королеву отпуска». Я снова надела ее вечером, потому что решила не сдаваться.

– Этот винтик пусть будет. Он держит конструкцию.

Мы возвращаемся к отелю почти в темноте. На террасе горят желтые лампочки, виноградные листья шевелятся, из кухни пахнет рыбой и чесноком. Лика сидит за стойкой и красит ногти ярко-зеленым лаком.

– О, наши фотографы вернулись, – говорит она. – Снимали закат?

– Нет, – отвечаю я. – Проверяли, умеет ли море хранить тайны.

– И как?

– Делает вид, что умеет.

На третий или четвертый день – я уже сбилась со счета, и это приятно – я просыпаюсь без ощущения провала под ребрами.

Не счастливая, нет. Просто живая.

Иду завтракать, ем сырники уже без сопротивления, пью кофе, потом беру фотоаппарат и решаю снять сам отель.

«Соль и ветер» утром особенно красив. Не прилизанно, а честно.

Белые ставни, чуть неровные стены, терраса, на которой листья винограда отбрасывают кружевные тени.

Лестница блестит от свежей полировки, но все равно скрипит, как старая актриса, требующая внимания.

Я снимаю пустые столики. Кошку, которая сидит у кухни и делает вид, что случайно оказалась рядом с рыбой.

Лику за стойкой, но она сразу позирует так, будто всю жизнь ждала возможности попасть на обложку журнала.

– Только снимай с левой стороны, – командует она. – Правая у меня сегодня не в настроении.

– У тебя стороны лица тоже работают посменно?

– Конечно. У нас тут все по графику.

Тамара Петровна разрешает снять руки, когда лепит пирожки.

– Лицо не надо, – говорит она.

Я снимаю ее руки в муке. Сильные, быстрые, уверенные.

Руки человека, который знает: если мир разваливается, надо хотя бы накормить тех, кто стоит рядом.

Потом я поднимаюсь по лестнице. На площадке второго этажа свет падает из окна узкой полосой. В этой полосе пылинки кружатся, как крошечные ленивые планеты.

Марк стоит на лестнице выше, ко мне спиной.

Он держит в одной руке отвертку, другой подкручивает крепление бра. Белая рубашка натянулась на плечах, рука поднята, волосы чуть растрепаны.

Лестница, ставни, свет, его спина – все складывается само.

Не в портрет даже, а в ощущение. Человек, который что-то чинит.

Не позирует. Не знает, что его видят.

Я поднимаю фотоаппарат.

Щелчок.

Звук получается громче, чем обычно. Или мне так кажется.

Марк замирает. Потом медленно поворачивает голову.

– Удалите, – говорит он.

Не грубо. Но сразу. Без шутки.

Я опускаю камеру.

– Он хороший.

– Удалите.

Внутри у меня дергается что-то упрямое. Старое, профессиональное, женское, человеческое.

Там красивый кадр. Правда красивый.

Свет, линия плеча, рука, лестница. Я почти физически чувствую его на карте памяти.

– Я не собиралась никому показывать, – говорю я, продолжая спорить.

– Вера…

Он впервые произносит мое имя так серьезно, что все оправдания во мне оседают.

Я смотрю на мужчину. На его лицо без привычной насмешки. На напряженную челюсть. На пальцы, сжимающие отвертку.

И вдруг понимаю: дело не в фотографии. И даже не во мне.

Есть люди, которые могут смеяться над протекающей крышей, спорить с поставщиком персиков, таскать чемоданы с банками пуговиц, но не готовы быть увиденными в момент, когда не успели закрыться.

Я включаю просмотр. На экране появляется снимок.

Да, он хороший. Даже лучше, чем я думала.

Мне жаль его удалять.

Но я нажимаю кнопку.

Фото исчезает.

– Удалила, – говорю я и показываю экран.

Марк смотрит не на экран, а на меня. Несколько секунд молчит.

– Спасибо.

Просто одно слово. Без пояснений. Но почему-то оно тяжелее всех комплиментов, которые я слышала за последние годы.

– Извините, – говорю я. – Надо было спросить.

– Вы фотограф. У вас рефлекс.

– Рефлексы можно дрессировать. Даже кондиционер поддается.

Уголок его рта дергается.

– Кондиционер поддается только насилию.

Я спускаюсь вниз, и лестница скрипит подо мной особенно громко, будто комментирует сцену. На террасе я сажусь за дальний столик и долго верчу фотоаппарат в руках.

Странно. Я удалила хороший кадр, а чувствую не потерю, а что-то похожее на облегчение.

Как будто внутри меня тоже кто-то провел границу и сказал: вот здесь можно, а здесь – нельзя. И если человек эту границу уважает, рядом с ним можно выдохнуть.

Через полчаса Марк выходит на террасу. Садится напротив без вопроса, но не слишком близко. Ставит передо мной тарелку.

– Тамара Петровна велела передать.

На тарелке пирожок.

– Она лечит меня тестом?

– Она лечит всех тестом. Это ее метод.

– Опасная женщина.

– Очень. Я однажды сказал, что не голоден. Она неделю смотрела на меня как на предателя.

Я отламываю кусок пирожка. Внутри сыр и зелень. Горячо, вкусно, совершенно невозможно сохранить достоинство.

– По поводу фотографии, – начинает он.

– Не надо объяснять.

– Я не люблю снимки себя.

– Многие не любят.

– Особенно когда не контролирую.

Я киваю.

– Понимаю.

Он смотрит на море за домами. Отсюда виден только кусок воды между крышами, но этого хватает, чтобы воздух казался шире.

– Раньше меня много снимали, – говорит он. – Не так, как вы. Не про свет и лестницу. Про то, как я должен выглядеть. Улыбнись. Встань тут. Обними. Сделай вид, что все хорошо. Моя бывшая супруга пыталась вести блог в сети.

Я молчу. Пирожок в руке остывает.

– После развода я понял, что больше не хочу делать вид для камеры. Глупо звучит.

– Не глупо.

– Немного глупо.

– Хорошо, немного. Но понятно.

Он усмехается.

Мы сидим молча. Не неловко. Просто без необходимости срочно заполнить воздух словами.

Это новое для меня ощущение.

С Игорем молчание часто было как протечка в потолке: маленькое пятно, которое все видят, но никто не комментирует.

Здесь молчание похоже на тень от винограда. Есть и есть.

Лика проходит мимо, косится на нас с таким лицом, что я сразу понимаю: к вечеру у отеля появится официальная версия событий.

– Даже не начинай, – говорю я ей.