355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Барбара Виктор » Мозаика судеб » Текст книги (страница 5)
Мозаика судеб
  • Текст добавлен: 4 октября 2016, 00:26

Текст книги "Мозаика судеб"


Автор книги: Барбара Виктор



сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 16 страниц)

– Вы можете говорить что угодно, но папа всеми силами пытался спасти брак.

– Откуда ты знаешь?

– Он так мне сказал.

– А он не сказал, как он этого добивался и что происходило между ними перед разводом?

– Конечно, нет, – заметила Дина с враждебностью. – Это меня не касалось…

– Очень даже касалось, – мягко сказала Адриена, – потому что все кончилось разводом.

– Который произошел по ее вине, – стояла на своем Дина.

– Частично. Потому что твой отец далеко не святой.

Но где Дина могла узнать, что отцы тоже далеко не безгрешны? Что они занимаются чем-то еще, кроме того, чтобы защищать свою семью от всех житейских бурь и невзгод. Конечно, не в католической школе, где воспитательницы-монахини внушали детям, что священники – это особые существа, стоящие всего на одну ступеньку ниже Господа Бога, что они стоят вне политики, они благословляют семейный очаг и покорность жены мужу и что никогда ни мать, ни отец не должны совершать никакого недостойного поступка, способного разрушить семейные узы.

– Мой папа, может, не совершенство, – Дину, несмотря на то, что в машине было тепло, била дрожь, – но он, по крайней мере, никогда не был предателем.

И голосом, который обнажил обуревавшие ее чувства, Адриена с сожалением тихо сказала:

– Мне кажется, ты ошибаешься, Дина.

Первым побуждением Дины было прекратить разговор. Совсем не потому, что она ничего не знала о похождениях отца – до нее не раз доходили подобные достоверные слухи, – девушка просто слышать об этом не хотела.

Следом, из детства, пришло воспоминание – ей лет семь, вечер, поздно… Мама ушла куда-то с металлическим кофром, заполненным фотопленкой, и плетеной сумкой через плечо, где хранились камеры и сменные линзы. У Дины тогда было плохое настроение, она дулась на маму, которая опять оставила ее вечером. Отец, напротив, был очень весел. Сгреб девочку в охапку, начал подбрасывать так высоко, что она пальчиками касалась потолка. Потом они начали читать книгу, в которой было много картинок… Дина до сих пор помнила тепло отцовских ладоней и терпкий запах рома, исходивший от него. Он тогда, уложив ее в кроватку, чмокнул дочку в нос. Она потребовала еще сказку. Отец не успел раскрыть книжку, как внизу раздался звонок в дверь. Дина встрепенулась, отец сказал, что это не мама, и пошел открывать. Скоро он вернулся, шепнул ей: «Ну все, все, спать», – и, потушив свет, вышел из спальни.

Дина долго не могла заснуть – все прислушивалась к шагам в холле, на первом этаже и заливистому женскому смеху. Голос был чужой. Это открытие пробудило в ней страх и интерес. Потом снизу донеслась тихая музыка, скрипнула дверь. Девочка спрятала голову под одеяло и тихо позвала: «Папочка…» И он вдруг пришел, ласково попенял ей – почему его любимая дочка еще не спит? Дина не решилась спросить, кто там внизу. Чувство обиды охватило ее – обиды на маму, которая бросила ее в этот вечер и зачем-то ушла.

– Пожалуйста, Адриена, – умоляюще попросила она, – давай оставим его в покое. Папа умер, и теперь все это не имеет значения. – Дина почувствовала какое-то облегчение, похожее на то, когда ее родители наконец развелись. Она была теперь словно невостребованный багаж, оставленный в камере хранения. – Были и другие причины, – добавила она, – по которым я так к ней отношусь.

Они свернули с трассы на узкую дорогу, ведущую к кладбищу. На каменных столбах, к которым крепились массивные ворота, были установлены высеченные из мрамора львиные головы.

– Мне кажется, я потеряла все, что у меня было, – прошептала Дина робко и жалобно, она вся дрожала, как будто вот-вот с ней начнется истерика.

– Сейчас уже почти все позади.

Адриена затормозила и припарковалась на свободное место. Она легонько похлопала Дину по коленке и попыталась улыбнутся сквозь слезы, застилающие глаза.

Дина открыла дверь и неловко выбралась наружу. Для нее все происходящее было трагично, в отличие от многих окружающих.

Шелковый шарф не защищал Габриэлу от дождя. Она теребила его концы, стоя в сторонке от всех, выслушивая католического священника и стараясь оживить воспоминания об их совместной жизни с Питом. Ей никак не удавалось убедить себя в том, что они больше никогда не увидятся, хотя она и сейчас обвиняла его в том, что он так беспощадно разорвал их брак.

Во время долгого полета через океан Габриэла приготовила себя к моменту прощания, к мысли о том, что смерть – только перевоплощение в другую форму жизни, но, когда она увидела вырытую в земле яму, ей стало не по себе. Нахлынули обрывки каких-то воспоминаний – спальный мешок, в котором они когда-то согревали друг друга в походе, двухспальная кровать, купленная им для первой брачной ночи, покупка дома на свалившиеся откуда-то деньги, приобретение колыбели для Дины, и вот теперь – гроб.

Все было так буднично, так бесконечно долго, и не было видно конца этой процедуре.

– Вечный покой снизойдет на тебя… – произнес священник.

«Правильно, ты нуждаешься в покое», – подумала Габриэла.

– Пусть вечный божественный свет снизойдет на тебя, – повысил голос падре.

«Как ты будешь при этом свете заниматься своими сексуальными штучками?» – прокомментировала мысленно Габриэла.

– Покойся с миром…

«И больше не расточай направо-налево свою улыбку, которая когда-то ввела меня в соблазн».

– Рожденный из праха…

«Так же, как и все его любовницы!»

– И обратится в прах…

«Так же, как и все они…»

– Господь милостив!

«Но ты, Пит, не был милостив ко мне».

– И отпустит твои грехи…

«И я вынуждена простить тебя, Пит, потому что ты ушел из жизни».

– Аминь!

Клер оперлась на Гарри, Глэдис прижалась к Люси, Сара к Майку, но Габриэла была слишком погружена в свои мысли, чтобы обращать на них внимание. Она отвернулась сразу же, как только рабочие взялись за веревки, чтобы опустить гроб в могилу. В этот момент кто-то отчаянно зарыдал. Габриэла обернулась – это плакала Дина. Еще мгновение, и Питер Моллой исчез навсегда.

Глаза Габриэлы были сухими, ни одна слезинка не скатилась по щеке, только сердце наполнилось страшной опустошающей тоской.

3

Семья

Плафон с лампами дневного света несколько раз мигнул, потом залил кухню мертвенным, бледно-сиреневым светом, отчего здесь стало еще неуютнее.

– Ну, мамочка, – Габриэла сумела наконец протолкнуть ложку с кашей между губ Одри Карлуччи, – давай чем-нибудь позавтракаем…

Сильвио выглянул из-за края газеты, потом бросил раздраженный взгляд на плафон.

– Если она не хочет есть, – сказал он, – нечего заставлять. – И добавил: – Свет ей, что ли, мешает?

– А может, слишком горячо? – Габриэла заботливо заглянула в глаза матери. Та упорно молчала.

– Часто по утрам у нее не бывает аппетита. – Отец на секунду перестал шелестеть газетой. Габриэла не обратила на его замечание никакого внимания, она подула на ложку, перед тем как повторить попытку.

– Может, действительно каша еще горячая? Папа, посмотри, – воскликнула она, – мама ест!

Габриэла сняла с тормоза инвалидную коляску и подкатила мать поближе к столу. Потом слегка коснулась безвольно лежащей на подлокотнике, мягкой маминой руки и попыталась всунуть ей в рот еще одну ложку. После долгого перерыва Габриэла с трудом справлялась с кормлением, но и две ложки уже были большим достижением. Она помнила, сколько терпения и усилий потребовалось от всех членов семьи, когда врачи настаивали на том, чтобы родственники старались заставить больную выполнять обычные действия – двигаться, пережевывать пищу, а не приучать ее к питанию из тюбиков. Сейчас, глядя на мать, Габриэла с ужасом, с тягучим холодом в животе вспомнила то время, когда Одри находилась между жизнью и смертью.

– Расскажи о похоронах, – попросил Сильвио, отложив газету. – Я пытался дозвониться до тебя из ресторана, но ты, наверное, уже ушла. Телефон не отвечал, потом было поздно, и мы с Рокко отправились домой. Ты что, под дождь попала? Совсем мокрая добралась?

– Промокшая, – поправила его Габриэла, – и так устала, что уснула, даже не раздеваясь. Легла около семи, а очнулась где-то после одиннадцати. Разделась и опять уснула. Сил не было чемодан распаковать.

По дому Габриэла разгуливала в стареньких джинсах, свитере, который носила во фрипортском колледже, – все это она нашла в гардеробе на втором этаже, – и эта одежда делала ее совсем юной. Особенно с лицом без всяких следов косметики и волосами, собранными на затылке в конский хвост.

– Похороны были потрясающими, – начала она. – Народу было очень много, и все говорили о том, что Пит – бедный парнишка – учился, рос и стал «столпом правосудия». И после его смерти некому больше защищать справедливость в нашем городке. – Зря ты так. – Отец был явно недоволен. – Многие любили Пита Моллоя. Даже те парни, которых он сажал за решетку. После освобождения они были не прочь выпить с ним рюмочку-другую. Пит был обаятельным парнем, все окружающие признавали это, кроме его собственной жены. Разве я не прав, дочка?

Габриэла с трудом сдержалась. Ей надоело снова и снова выслушивать, каким замечательным человеком был Пит Моллой. Даже если это и правда. Она повернулась к матери, чей пустой взгляд был устремлен в какую-то неведомую даль. Габриэла вздохнула, оглядела мать – ее безжизненные тонкие руки, неподвижные ноги в розовых носках и белых теннисных туфлях, которым никогда не суждено запачкаться, никогда не быть изношенными.

– Знаешь, папа, – начала она, сознавая свою правоту и желая высказаться впервые за долгое время. – Его больше нет. Каким бы он ни был – обаятельным или отталкивающим, – его не стало! И знаешь что, папа, он не делал ничего нарочно. У нас не было опыта, мы были так молоды. Что знал он? Что вообще мы понимали в жизни?

Габриэла поняла теперь, что смерть приносит с собой прощение даже закоренелым преступникам, что уж говорить об обычных людях с их ошибками?

Сильвио сочувственно посмотрел на нее:

– Мне дела нет до того, что там случилось между вами когда-то, я просто имел в виду, что он умер слишком молодым.

– Он не мучился, смерть ему досталась легкая. – Выговорив это, Габриэла внезапно задумалась: как быстро человек ко всему привыкает. Еще недавно смерть Пита казалась страшной трагедией, а сегодня они говорят о ней так буднично.

– Легкая смерть – это вовсе не утешение, даже если он сам погубил себя непомерными амбициями. Он два года подряд выигрывал выборы и был окружным прокурором. И в работе был словно одержимый – преследовал преступников на южном побережье, даже каких-то сопливых юнцов, словно они были его личными врагами! Как будто он Бэтмен или что-то вроде того. И все потому, что они не могли ему сунуть в лапу.

Когда дело касалось афер с наркотиками, убийств, мошенничеств с банковскими счетами, различных скандалов, отец не мог обойтись без сравнения с теле– и киногероями.

– Пит Моллой был похож на Роберта Редфорда – улыбка на миллион долларов, одет с иголочки, светлые волосы, зачесанные назад. Он был готов отправлять на электрический стул любого подсудимого, доставленного в зал суда, эдакий правдолюбец, вроде героев Редфорда. – Сильвио пригладил волосы. – Ты знаешь, в чем настоящая беда? Плохо то, что ребятам некуда ткнуться, везде перед ними стена. Им трудно заработать на приличную жизнь, им остается только крушить бизнес таких бедолаг, как я. А если их поймают, то отпускают под залог, и власти смотрят на это сквозь пальцы. И на то, что они продают порошок прямо на улице и стреляют друг в друга. Пит был борцом с преступностью, но чего он добился? Ничего. Теперь его засыпали землей в могиле, а в мой ресторан посетители по вечерам приходят с опаской.

– Так он привык – жить двойной жизнью, – задумчиво сказала Габриэла, – играть две роли – быть бескорыстным и брать взятки. Ему нравилось участвовать в этом спектакле перед публикой и передо мной.

С грустью она вспомнила, каким героем казался ей Пит, когда они познакомились. Деньги, плывущие ему в руки, развратили его, он начал отыгрываться на слабых и угождать сильным и богатым. Было время, когда она верила ему, в его призвание бороться с преступностью и отдавала много сил, чтобы он по утрам имел чистую рубашку, а вечером сытный обед. Если им доставался билет на какой-нибудь концерт, на него отправлялся Пит, а она оставалась дома с Диной; если появлялись деньги, покупали ему костюм. Габриэла верила, что все ее жертвы направлены на то, что он делает карьеру «для них». И эта волшебная фраза «для них» заставляла ее трудиться в поте лица. Для них троих – его, ее и Дины. Вероятно, Дина и сейчас думает о своем отце как о герое, и Габриэла понимала, что разубедить ее в этом будет невозможно.

День рождения

В тот день, когда Дине исполнилось четыре, девочка надулась и решила провести праздник, сидя под столом. Может быть, Габриэле стоило учесть характер дочери и не заставлять дочку играть с приглашенными в гости детьми. Не стоило этого делать. Пит явился домой, когда маленькие гости разошлись по домам, а жена убирала разноцветный серпантин, остатки именинного пирога и недоеденные сладости.

– Где моя девочка? – с порога позвал он.

– Под столом, – спокойно ответила Габриэла, словно это обычное место, где и должна находиться Дина. Пита не было на празднике, откуда ему было знать, что случилось?

– Что она там делает? – спросил он, швыряя на тахту портфель с документами. – Я думал, что у моей девочки сегодня праздник.

– Сам ее спроси, – посоветовала Габриэла, продолжая уборку.

– Чем же моя маленькая доченька занимается под столом? – Он наклонился и заглянул под скатерть. Дина в то же мгновение принялась громко плакать, видимо, рассчитывая на сочувствие отца. Габриэла попросила мужа, чтобы он не потакал ее капризам, но Пит уже улегся на пол, пополз под стол к своей любимице.

– Пит, не делай этого! Пожалуйста! Не стоит жалеть ее. Пусть почувствует, что сама виновата. Хочет сидеть под столом и пусть сидит.

– Вылезай, мое солнышко, – уговаривал он. – Папа вернулся, теперь все будет хорошо. Вылезай, вылезай…

Габриэла с горечью подумала, что Пит ведет себя так, будто не замечает ее усилий, считает, что при ней все идет из рук вон плохо, а стоит появиться ему в конце дня, как все проблемы решаются сами собой.

Именно это и сказала она Питу, который обнимал Дину, устроившуюся у отца на коленях.

– Ты бы сначала выяснил, что произошло, прежде чем выставлять, как всегда, меня чудовищем.

– Что случилось, радость моя? – заворковал Пит.

– Я проиграла, – захныкала Дина.

– И во что же вы играли?

– «Пришпиль за хвостик ослика».

Пит вопросительно глянул на жену:

– Как это получилось, что она проиграла на собственном дне рождения?

– Потому что Анжела Фиорелла была более меткой.

– Ты должна была постараться, чтобы выиграла наша девочка, – недовольно сказал Пит. – Тем более что это ее и хвостик, и ослик, и стрелка.

– Я не согласна, – возразила Габриэла. – Она должна научиться проигрывать.

– Речь не о проигрыше или выигрыше, – холодно заметил Пит. – Я имею в виду преданность.

Габриэла размышляла над его словами, пока счищала с отопительного радиатора кусок налипшего шоколадного торта и протирала пол. Что он имел в виду, когда говорил о преданности? Может, Пит имел в виду их брак?

После того как Габриэла уложила Дину в кровать, она спросила мужа:

– Почему ты унижаешь меня на глазах у Дины?

– Потому что ты не имеешь представления о воспитании детей.

– Как ты можешь судить об этом, тебя же никогда не бывает дома?

– Могу, потому что наблюдал за вами и вижу, что ты ничего не делаешь, чтобы привязать ее к себе. Ты сама выросла без матери.

– Это неправда, до тринадцати лет у меня была мама.

– А до того, как заболеть, она была настолько запугана твоим папочкой, что и шагу без его указаний ступить не могла. Единственное, что она хорошо делала, – это улыбалась и великолепно выглядела.

– Неправда! – воскликнула Габриэла.

Тем не менее она невольно задумалась о том, как похоже относились к женам ее отец и ее муж, третируя каждый свою. Может быть, поэтому к моментку замужества дочери Одри уже разбил паралич? Но что же ждет Габриэлу?

Погруженная в свои размышления, бросая подобострастные взгляды на Пита, потому что ей, вопреки всему, он все еще представлялся самым привлекательным мужчиной на свете, она опустилась на кушетку.

– Почему же ты не развелся со мной сразу же, как только понял, что я плохая мать? – с неожиданным для самой себя вызовом спросила она.

– Потому что я считал, что ты не настолько глупа, чтобы не суметь этому научиться.

– Не смей так обзывать меня! – возмутилась она.

– Я тебя и не обзываю, я просто жду и наблюдаю, к чему ты идешь. Скорее всего, ты превратишься в обыкновенную тупую домохозяйку.

Габриэла уже не могла сдержаться – бросилась на мужа, но тот успел перехватить ее руки. В пылу борьбы они сами не заметили, как оказались на полу. На мгновение они замерли, переводя дыхание. Пит лежал на ней, придавив своей тяжестью, прижимая ее руки к полу, его лицо вплотную придвинулось к ее лицу.

– Не могу понять, – шепнул он, – почему ты по-прежнему возбуждаешь меня куда сильнее, чем любая другая… Правда, ты здорово изменилась… – Он вел себя, как раньше, когда исчезал надолго из дому, а потом появлялся и, сознавая свою вину, льнул к ней. Он был обаятельным, сексуальным, настойчивым в достижении цели. По иронии судьбы Габриэла вышла замуж за него потому, что ее привлекали те качества, которых, как ей казалось, недоставало ей. Пит, в свою очередь, женился на ней, может быть, сам не сознавая этого, в надежде подчинить ее себе полностью, сломать характер, владеть ею безраздельно.

Его губы были совсем близко от ее губ, и Габриэла попыталась освободить руки. Пит ослабил хватку, потом обнял ее за талию, а она обвила руками его шею и притянула к себе.

– Мы оба здорово изменились за это время, я думаю, – пробормотала она, – но бороться с этим глупо.

Он прижался головой к ее груди, одной рукой расстегивая пуговицы на ее блузке, снисходительная улыбка появилась на его красивом лице.

– Скажи, чего ты хочешь, детка? – Большего, – шепнула она ему на ухо.

– Большего, чем это?

– Да, большего.

– Развод?

– Да, – пробормотала она, – но потом.

Она зажал ей рот поцелуем, расстегнул брюки, потом ее блузка полетела в угол, за ней бюстгальтер.

– Никогда! – свирепо сказал он. – Ты так красива и всегда будешь моей!

Она, уже не владея собой, принялась ласкать его. Пит стянул с нее джинсы, отбросил их в сторону, за ними последовали ее туфли.

– Почему нет? – выдохнула она в тот момент, как он овладел ею. – Чего ты боишься?

Он дышал учащенно, в такт движениям.

– Мы будем вместе всегда, – прошептал он.

– Почему?

– Потому что я католик, – переводя дыхание, сказал он, поднимаясь на локтях, чтобы лучше видеть ее, – ирландский католик…

Габриэла откинула голову, прижала ладонь к губам.

– А я? Кто… я? – прошептала она.

– Габриэла, – выдохнул Пит.

– О Боже! – У нее перехватило дух.

– Мы же одной веры, – наставительно проговорил он.

– Только сидим на разных скамьях, – шепотом уточнила она, задумчиво глядя в потолок.

– Как бы там ни было, – пробормотал Сильвио, – этот засранец вовсе не нуждался в этой престижной шелухе со всеми ее экстравагантными костюмами, сверкающими машинами и длинноногими девками. Ему этого ничего не надо было, потому что у него была ты! – Он нахмурился. – Это его в конце концов и привело к такому концу. Он хотел сразу и все! Это его и погубило.

В голосе отца прозвучали нотки неподдельного уважения к бывшему зятю. Вообще-то Сильвио не очень любезно отзывался о Пите, особенно когда дело касалось их отношений с Габриэлой. Они настороженно относились друг к другу, хотя между ними было много общего. В свои шестьдесят пять отец Габриэлы был очень представительным мужчиной. И Сильвио, и Питу была присуща какая-то яркая, агрессивная красота. В юности Сильвио был настоящим красавчиком. Сначала он работал грузчиком, потом играл на кларнете в каких-то второразрядных заведениях, потом ему удалось открыть на побережье киоск и торговать жареными кальмарами. Его руки, мускулистые, покрытые шрамами, до сих пор хранили следы прежней деятельности. Сколько рыбы ему пришлось выпотрошить, сколько кальмаров нарезать и приготовить, сколько устриц открыть! Роскошная грива иссиня-черных волос, едва тронутая сединой на висках, украшала его крупную, красивую голову; улыбаясь, он обнажал ряд ровных белоснежных зубов. Женщины до сих пор заглядывались на него. Каждый день Сильвио вставал в шесть утра, чтобы встречать и разгружать грузовики, доставлявшие в его ресторанчик продукты.

Теперь он с такой неожиданной печалью сокрушался о бывшем зяте, что Габриэла невольно улыбнулась.

– А ребенок? Я не хотел заводить о ней разговор, все ждал – может, ты сама заговоришь о девочке.

– Она, папа, очень сердится на меня.

– За что это она сердится?

– Я не знаю.

– Как так?

– Это все, что я могу тебе сейчас сказать. Так уж получилось…

– Но теперь-то, когда этот сукин сын отдал концы, что ей надо? – Он возмущенно взмахнул рукой. – Я потрясен случившимся, еще до конца не верю в это, но я никогда не желал ему смерти, мир его праху. – Он откинулся на спинке стула. – Иногда мне хотелось придушить его собственными руками, когда я видел, что он сделал тебя несчастной!

– Папа, все в прошлом, забудь об этом.

– Как же я могу забыть! Я надеялся, что Дина позовет меня, особенно в самом начале, когда она осталась с ним, а ты улетела в Париж. Я все ждал, что она ответит на мои послания, которые я пересылал через него, но она даже ни разу не позвонила.

– Она просто стеснялась, это не относилось лично к тебе, папа.

– Ага, она совсем смутилась, моя собственная внучка. – Он потряс головой. – Если хочешь знать, что я думаю обо всей этой истории, то я тебе скажу. – Он вдруг рассердился и продолжил, не дожидаясь ответа: – Я чувствую себя обманутым, и не один раз! Прежде всего ты меня обманула, выйдя замуж за этого чужака. Этот красавчик забрал у меня моего ребенка, потом и ребенка моего ребенка.

– Я же вернулась.

– Да, да, ты вернулась, но надолго ли?

Она ничего не ответила, обдумывая его слова.

– Я предупреждал тебя, чтобы ты не выходила замуж за этого типа. Он же ирландец, помнишь, я говорил тебе, Габриэла? Можешь ходить с ним на танцы, гулять, можешь даже варить ему кофе по утрам, только не выходи замуж, потому что у этих ирландских парней нет совести.

– Папа, – возразила Габриэла, – также можно сказать, что все итальянцы – мафиози.

В этот момент ей вспомнился Николас Тресса, словно он был самым типичным представителем клана. Если ей придется встретиться с ним еще раз, она тактично объяснит, что их разделяет. Если доведется встретиться…

– Теперь, значит, ты защищаешь Пита? – оторопел Сильвио.

– Может, и так, – согласилась Габриэла, удивляясь тому, что не испытывает больше мстительного раздражения к человеку, который обманул ее, унизил и, в конце концов, отобрал у нее ребенка.

– Ну, конечно, – кивнул отец. – Теперь-то что? Теперь его нет…

Габриэла не ответила, ласково вытирая матери подбородок углом салфетки. Игнорируя присутствие отца, она как бы безмолвно общалась с матерью. Несмотря на это, Сильвио продолжал молоть языком:

– Ты совершила ошибку, когда сбежала в Париж, тебе следовало остаться и попытаться объясниться с дочерью после того, как буря утихнет и она успокоится. Надо было не покидать ее, чтобы она видела, как ты любишь ее. В этом ты виновата, Габриэла!

– Кого это ты обвиняешь? – спросил Рокко Карлуччи, появляясь на кухне. Его черные глаза, как всегда, блестели, он заметно похудел, волосы с проседью были зачесаны назад и чуть смазаны миндальным маслом. – Можешь начать с меня!

Габриэла вскочила и обняла дядю.

– Как я рада видеть тебя. Я так соскучилась по тебе.

– Я тоже, моя куколка. – Пожилой человек тяжело, с присвистом дышал – его эмфизема еще более обострилась за последние годы. – Рад, что приехала домой, даже по такому случаю.

Глядя на него, Габриэла поняла, как сильно сдал дядя. Брюки на нем болтались, из впалой груди вырывалось хриплое дыхание, он исхудал до такой степени, что руки его, тоненькие, хрупкие, буквально светились, пальцы были холодны как лед.

– Пока человек жив, все можно поправить. Когда уложили в могилу – пиши пропало. Ничего уже не вернешь, дорогая. – Он повернулся к брату: – Если ты ищешь, кто виноват, то начни с меня. Это я должен был получше приглядывать за ней. – Он сделал паузу и коснулся пальцами ее щеки. – Конечно, ей не следовало выходить за этого парня.

Когда Одри сразил недуг, Рокко заботился о Габриэле, словно родная мать. Он заправлял всеми делами семейства Карлуччи, заботился о нравственном воспитании и манерах племянницы и больше других страдал, когда она сбежала с Питом.

– Нет, Рокко, – возразил Сильвио, – лучше начнем с меня. Я должен был в оба смотреть за ней.

– Что сделано, то сделано, Сильвио!

– Может, и мне будет дозволено вставить слово? – сказала Габриэла, протягивая дяде тарелку каши.

– Говори! – в один голос сказали братья.

– Я любила его, – просто сказала она. Ее охватило чувство огромного облегчения – казалось, наступила та ясность, которую она так долго искала. Пусть даже это признание вызвало на мгновение безмерную боль; пусть кому-нибудь и показалось неподходящим в данной ситуации, но как будто вся ее жизнь в этот миг прошла перед ее глазами.

– Любила! – пренебрежительно фыркнул Сильвио. – Что ты знала о любви в девятнадцать лет!

Габриэла инстинктивно коснулась маминой руки.

– Столько же, сколько мама в свои девятнадцать, когда вышла за тебя.

– Ах, Сильвио, – мечтательно сказал Рокко, – ты сам знаешь, что она права. Вспомни музыку, вечеринку, вспомни Пасху, когда ты завоевал сердце Одри, удар грома, когда вы встретились – ты и la belle Одри!

– С тех пор много воды утекло, Рок, – запротестовал Сильвио, голос его дрогнул. – Тогда была совсем другая жизнь.

Фрипорт

Расположенный на южном побережье Лонг-Айленда, примерно в сорока пяти милях от Манхэттена, Фрипорт в последнее время прославился как фешенебельный морской курорт, один из наиболее дорогих пригородов Нью-Йорка. В течение долгого времени этот городок служил местом проведения всевозможных праздников и фестивалей; его облюбовали для отдыха между гастролями или окончательно простившись со сценой эстрадные звезды или мелкие гангстеры, такие, как Рокко Карлуччи, по прозвищу Бычий Глаз – человек, который стрелял в Тони Бьянки, известного под кличкой Десять Жизней, и промахнулся.

Рокко Карлуччи был холостяком – небольшого роста, всегда одет с иголочки, со старомодной элегантностью – костюм-тройка, замшевые перчатки. Глядя на него, никому бы не пришло в голову, что он имеет отношение к оружию, не говоря уж о том, что он способен стрелять в человека! Жил он в доме, о котором ходила масса слухов; об этом особняке говорили куда больше, чем о самом Рокко. Дом и участок при нем производили грандиозное впечатление. Чего стоил один только бассейн с выложенной на дне мозаикой – точной копией расписного потолка в Сикстинской часовне! Усадьбу отделял от шоссе аккуратно подстриженный кустарник, за которым виднелся японский сад с большой пагодой, по слухам доставленной прямо из Японии, служившей будкой для двух огромных доберманов, охранявших участок. В этом доме на ежегодной вечеринке в пасхальное воскресенье, которую Рокко Карлуччи устроил для друзей и соседей, познакомились Сильвио и Одри и влюбились друг в друга с первого взгляда. Сильвио потерял голову при виде длинноногой красавицы блондинки, а Одри не смогла устоять перед кудрявым черноволосым итальянцем. Через два месяца они поженились – свадьбу устроили в том же самом саду, пригласили тех же самых гостей.

Некоторые утверждали, что эта романтическая история произошла с Рокко, другие спорили, будто знакомство состоялось на пляже, – неважно, но к середине пятидесятых годов, к моменту появления на свет Габриэлы, многие энергичные, но не высокого полета мафиози заполнили город. Они не скупились, приобретая недвижимость за наличные, пускали здесь корни, приобретали внешнюю респектабельность, и скоро большинство официальных постов в округе заняли люди, чьи фамилии кончались на гласные. Городок и его окрестности наводнили строительные рабочие, и в течение нескольких лет старые уютные дома с классическими портиками, выстроенные в ряд вдоль трех главных улиц, – эти солидные пристанища угасающих кино– и эстрадных звезд, многие из которых к тому времени умерли или переселились в дома для престарелых, – оказались перестроенными, обновленными.

В шестидесятые годы начались перемены, полностью обновившие облик некогда провинциального курорта и заметно отразившиеся на образе жизни семьи Карлуччи. Приток в город новых жителей, сколотивших свое состояние разными путями – от пошива одежды в Манхэттене до поставок во время войны в Корее, убегавших от шума большого города, нарушили покой и очарование Фрипорта. Особняки в стиле арт-деко, отличавшиеся причудливыми архитектурными формами и яркими фасадами, выросли на лугах и пастбищах, где когда-то паслись лошади и коровы. Приезжих богачей привлекали местные пейзажи – сочетание широких улиц со старыми деревьями, дышащих тишиной и покоем, пустынных песчаных пляжей с белым песком, протянувшихся на целые мили, с клубами, носящими названия «Лидо», «Киприани» или «Гритти». По иронии судьбы, богатые семьи, покинувшие Лонг-Айленд в надежде создать во Фрипорте земной рай без бедняков и всех пороков, вызванных нищетой, скоро поняли, что им это не удалось. Местные власти превратили покинутые особняки в многоквартирные дома, быстро заполнившиеся жильцами, и «беглецы» с Лонг-Айленда снова оказались по соседству с бедняками.

В 1964 году на побережье не стало жизни от многочисленных подростковых банд, и братья Сильвио и Рокко сняли со своего киоска изображение розового пеликана и перебрались в новое место. Там на Санрайз Хайвей, недалеко от местной железнодорожной станции, они купили небольшой ресторанчик, который в честь незабываемой родины назвали «Вилла Наполи».

Прошло всего шесть месяцев с момента открытия заведения, и еще не убраны были разноцветные флажки, украшавшие здание, и Одри Карлуччи выглядела как на фотографиях, сделанных во времена ее выступлений в мюзик-холле, когда агенты ФБР арестовали Рокко за покушение на убийство Тони Бьянко.

Приговор был бы гораздо суровее, если бы он попал в Тони – Десять Жизней. Беды обрушились на семейство Карлуччи. Когда Рокко отсидел половину из своего двухлетнего срока, Одри разбил паралич, и она оказалась беспомощна, как младенец. Это случилось вскоре после праздника, устроенного в банкетном зале «Виллы Наполи» по случаю тринадцатилетия Габриэлы.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю