Текст книги "Проблески"
Автор книги: Айрис Вольф
Жанр:
Современная проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 11 страниц)
Работа продолжалась и в выходные, Лев любил эти сокращенные бригады, все делалось тише, слаженнее, и на обед он не уединялся, а ел вместе со всеми. Особенное доверие он испытывал к тому рабочему, Маттису, который хотел сидеть рядом с его братьями. Они разговаривали друг с другом, будто старые знакомые. Без какого-либо хвастовства, которое служило лишь тому, чтобы произвести впечатление на других, и заносчивость мальчиков из его школы теперь казалась ему смешной. Они бахвалились своими выходными, хотя на самом деле с ними ничего не происходило; только лежали в своих кроватях, о чем-нибудь фантазируя. Он не хотел об этом думать, но Фабиу уже давно не был его другом; их связывали только давние переживания, и, если быть честным, ему не нравился парень, которым он стал.
В одно воскресное утро он проснулся рано, разбудил Маттиса. Они выскользнули из барака и пошли по лесу. К этому времени Лев знал, как ориентироваться, и находил дорогу, не рассыпая за собой ни хлебные крошки, ни камешки. Маттис был на два года старше и уже окончил школу. Его предки родом из Словакии, жители гор и лесорубы, но он хотел стать педагогом и учиться в Германштадте, чтобы продолжить обучение на немецком языке в Обервишау. Лев заметил, что тот волнуется. И боится. Они составили список того, чего не надо страшиться (ночной лес, туманные женщины, переезд в новый город), и приняли решение не устраивать свою жизнь вокруг страхов.
Через три четверти часа они добрались до смотровой площадки. Сели на скалу и смотрели, как над горами восходит солнце. Два ворона совершали свой танец на небе, не отдаляясь друг от друга более чем на два размаха крыльев; они парили, обрушивались вниз, поднимались вверх, окружали один другого и снова падали вниз как черные камни.
Войти в лес – все равно что ступить в церковь. Чувство времени пропадало, менялись предпочтения. Лес был внутри, остальное – снаружи. Еще несколько недель тому назад Лев утверждал бы, что все наоборот. Двор, деревня, его семья, Като – они находились где-то по ту сторону этого леса, в каком-то недействительном, малозначимом мире.
Некоторые деревья оказывались еще неприступнее, чем любой из известных ему людей. Были и такие, которые склонялись друг к другу, росли в определенном направлении – по необходимости, предупредительности или из опасения, обретали черты, отличавшие их от остальных. Раньше для него это был просто лес, теперь же Лев учился видеть деревья как отдельные существа.
Имре указывал ему на мох, грибы, жуков и насекомых, на цветы – такие, как фиалки или ветреницы. Если встречалось двухсотлетнее дерево, это означало, что оно двести раз отращивало новые листья, служило для кого-то пищей, противостояло ветрам, подвергалось долгим зимам, бурям, засухе и сырости, чтобы выдерживать нечто большее, чем мог себе представить человек. Если дерево умирало, оно становилось средой обитания для животных.
Имре был другим. С другой речью, другим взглядом. Все показывало это: книги в его хижине, посуда, которой он пользовался. Однажды во время их кофейного перерыва Лев спросил, почему тот здесь. По виду Имре казалось, что он так ничего и не ответит, и Лев уже пожалел, что прервал их обоюдное молчание.
Он ищет одну подземную реку, сказал Имре. Если испить ее воды, забудешь свое прошлое.
Каждый день Лев бродил по лесу, пока не обнаружил дерево, которое словно бы поджидало его. Он прислонился к стволу, посмотрел вверх, на ветки, на крону, надеясь, что с этим деревом не случится того, что с теми, далеко внизу, которые – без коры и веток – ждали, когда их отправят по узкоколейке. А если и случится, то древесина запомнит услышанное: запутанное пение певца лесной листвы, которого почти никогда не видишь, но всегда слышишь; стук черного дятла с его красным пробором на голове; бесстрашно-любопытную зеленушку в прибрежных кустах. Иногда у Льва возникало чувство, что дерево ему отвечает. И что он, сам не ведая того, очутился на другой стороне природы.
Крик прорезал тело Льва как острый нож. Он отдал своим ногам приказ бежать. Один шаг, еще один. Не останавливаться, не оборачиваться, дальше.
Маттис лежал на земле. Имре присел перед ним на корточки, и, пока он его обследовал, подошли мужчины с носилками. Они подняли раненого, понесли его к машине с кузовом, чтобы отвезти в ближайшую больницу. Маттис был без сознания: крупная ветка ударила его по голове.
В этот день больше никто не работал. Все сидели, курили, говорили. Один сказал: в дереве прятался черт. Когда Имре вернулся, он выставил на стол несколько бутылок водки, и стало ясно, что они не пойдут спать, пока не выпьют все это.
– Он в коме. Ему повезет, если снова очнется, сможет ходить, говорить, если не…
– Я его не видел, – сказал один из мужчин. – Я…
– Это была мертвая ветка, – перебил его Имре.
– Но если…
– Все подтвердят, что это был несчастный случай.
Все поддакнули, но слова Имре не доходили до мужика. Он срубил дерево и не видел Маттиса. Лев знал это чувство вины, тут ничем не поможешь. Валеа подвинул к нему полный стакан водки. Когда он ее выпил, брат бросил на него такой взгляд, который он не мог истолковать, и снова наполнил его стакан.
Лев опрокинул его за раз, у него началась икота.
Запах лаванды, шум воды, наполняющей ванну; лицо Маттиса, его безжизненное тело ушло в другое тело, в другое лицо.
Он давно не думал о ней.
Ночь. Темная, безудержная ночь. Что-то выворачивалось, его желудок, его голова, койка, хижина, земля. Лев вытянул ногу из кровати, вращение замедлилось. Потом они вдруг оказались здесь – Лоня и Силас. Они укрывались в коловращении вещей, в уголке его сознания, и это требовало умышленной остановки, замедления мира, чтобы они снова выбрались оттуда.
Он рывком сел, сунул ноги в ботинки, точнее, думал, что это сделал, стал пробираться на ощупь мимо коек; они стояли тесно, теснее, чем обычно, ушиб колено, услышал ругательство, ругнулся в ответ, открыл дверь и поспешил в лес. Почему в лес, подумал он, ты же и так в лесу, всегда в лесу, и что-то в этой мысли показалось ему таким абсурдным, что он чуть не рассмеялся. Споткнулся обо что-то, упал, снова поднялся, пошел дальше, пока не добрался до часовни. Через боковое окно высматривал портрет над алтарем. Он там висел, где-то в темноте, императрица Елизавета. Лев опустился на колени, и его вырвало.
Имре нашел его утром.
Отвел к себе в хижину, дал ему одеяло.
Они не разговаривали, и Лев был рад, потому что все причиняло ему боль, его тело замерзло в ночи, особенно босые ноги. Он откинулся на спинку стула, выпил кофе, который приготовил Имре, ничего более вкусного ему до этого пить не приходилось.
– Послушай-ка, парень, дам тебе один совет. Садись на первый же поезд. Беги отсюда подальше, как можно дальше. В какой-то момент это у тебя уже не получится. Тогда лес начнет удерживать тебя, ты еще будешь мечтать о другой жизни, но уже никакая дорога тебя отсюда не выведет.
Как и каждую пятницу, лесорубы собрались у железной дороги. Грязные, одичалые, но все же сплоченные – сообщество, связанное клятвой. Поезд уже стоял наготове. Машинист маневрировал со слезящимися глазами, подцеплялись дополнительные вагоны. Когда локомотив издал свисток, Лев вздрогнул. Он уже помылся в ручье, все обошел, лесосеку, свои любимые деревья, хижину Имре. Еще раз прислушался к звукам, к тишине, которая не была тишиной; птицы, бормотание листьев, ветер в елях.
Им сообщили, что Маттис очнулся. Имре выписал чек, Лев написал открытку. Успеет ли он выздороветь так быстро, чтобы поспеть к началу семестра в Германштадте, оставалось под вопросом, но он выжил, пришел в себя, мог говорить, и Лев, который после несчастного случая с Маттисом недоверчиво косился на каждое дерево, был счастлив сверх меры.
Он изготовил список – как сортировать поступающую почту, объяснил Имре систему архивирования. Чтобы тот сам управлялся, на всякий случай.
Да, на всякий случай, повторил Имре.
Он чувствовал купюры в кармане брюк, свой заработок за все лето. Дорин оставался там до конца месяца, Валеа на следующие выходные ехал домой. А Лев?
– До следующей недели, – сказал Лев.
– До следующей недели, – ответил Имре.
Как легко получалось говорить неправду.
Лев медленно шел к Като, медленнее, чем следовало бы при той радости, которую он испытывал. Был ли он ошеломлен, когда увидел ее? Смутился ли, когда она обняла его на глазах мужчин у узкоколейки? Он обнял ее в ответ, встретился с ней взглядом; или, может, наоборот: это она ответила на его объятие, на его взгляд, – невозможно было определить точно.
– Откуда ты узнала?..
– Я ждала каждую пятницу.
– Все лето?
Она кивнула.
Кто-то его толкнул, доверительно, в качестве приветствия, и ему не надо было оборачиваться, чтобы понять, кто это. Разом его робость исчезла, он много пережил, и понадобится много времени, чтобы рассказать обо всем Като (действительно обо всем?).
– Ты снова уедешь?
Лев сказал, нет, и ему показалось, что ее шаг стал легче от этой новости. В нем тоже что-то сложилось заново, возникла уверенность, предвкушение радости быть дома. Переулки сухие и пыльные, луга скошены, сено давно в скирдах. Дома тоже что-то изменилось – не слышался лай.
– Пакса на лето отпустили с привязи, – сказала Като.
Ему не так уж и хотелось встретить эту собаку на воле, но у него возникла догадка, сколь самодостаточным стало это время для его матери, как свободна она оказалась в своих решениях. И его больно кольнуло, что без него здесь все шло своим чередом, как ни в чем не бывало.
Лиз вышла из веранды, взяла у него рюкзак. Ей не надо было сообщать, останется ли он, пойдет ли снова в школу, она все это видела по нему. Он поймет глубину ее чувства облегчения лишь много позже.
Буника обронила замечание о том, как от него пахнет. Тем не менее обняла его, и в своем удивлении от этого непривычно нежного жеста бабушки он поначалу не заметил, что происходило во дворе. Взгляд матери омрачился, ладони Като сжались в кулаки.
Валеа снова посадил собаку на цепь.
Пакс лаял, вырывался, его голова и тело находились в примечательном отклонении друг от друга, как две несовпадающие части. Когда пес цапнул Валеа, тот дал ответного пинка.
На следующее утро Лев проснулся рано, удивляясь отсутствию птичьего концерта. Было слышно, как дует легкий ветер.
Сила ветра четыре, подумал Лев, шевелилась маленькая ветка.
Он лежал в постели, в домашней тишине, в чистой комнате, ощущая это всем телом. Никто еще не проснулся, только потрескивали доски пола – обычные утренние шумы, как будто дом потягивался со сна.
Лев прошел босиком по коридору в горницу. Вчера вечером вещи Лиз оставались на столе: журналы, вязанье, тетради; сейчас ничего этого не было.
Халил спал на мягкой обивке стула.
Кот вчера вечером тоже находился тут, и, когда Лев разбирал свой рюкзак, Халил принюхался к грязной одежде и, недолго думая, пописал на нее. Более ясно выразить свое отношение он не мог. Мать не нашла это забавным. Кот, по ее словам, в последние недели едва показывался на глаза и тут сразу же блеснул отсутствием воспитания.
Из окна Лев увидел, что какая-то фигура приближается к собачьей будке. В утренних сумерках проступали лишь смутные очертания, курятник, сарай, ворота – и в какой-то момент ему показалось, что он еще спит, потому что из собачьей будки не донеслось ни звука.
Пакс выбрался наружу и терпеливо ждал, когда его спустят с цепи.
Силуэт удалялся в задний сад, остановился и призывно похлопал себя по колену. Пес помедлил, как будто не сразу мог стряхнуть с себя тяжесть цепи. Он насторожил уши, издал короткий визг. И потом последовал за тенью.
Лев быстрым движением отдернул занавеску.
Като обернулась к его окну, заговорщицки приставив ко рту палец.
Три
Льву приходилось лежать.
Он просто подчинился.
Лежать ночью. Лежать днем. Лежать.
Для него соорудили кровать с подъемным изголовьем. Ему был предписан покой, вдали от всего и от всех, как на корабле безбилетному пассажиру, которому приходилось прятаться.
Прятался ли он?
Улыбка матери появлялась на ее лице, только когда она входила в комнату. Улыбка, призванная его успокаивать, улыбка, словно пара ладоней на глазах, теплых, темных. Братья приходили редко, а когда заглядывали, то говорили мало. Но они и в прежние годы говорили мало; в годы, когда он ходил, сидел, бегал, плавал в реке с другими; они поначалу навещали его, потом бывали все реже, а затем перестали приходить. А зачем? У Льва ведь ничего нового. Ему не о чем рассказать, да и, если начистоту, к их рассказам он тоже не испытывал интереса. Предыдущее время казалось ему испытательным сроком. В какой-то момент он должен был выпасть из заведенного порядка и теперь стал довеском; таких обычно держат в задних помещениях. Может, даже мать однажды его забудет. Ее посещения станут все реже, а потом совсем прекратятся. Когда-то потом его найдут, кто-нибудь толкнет дверь и скажет: э, да тут кто-то есть. Другие тоже подойдут и скажут: Лев, это же Лев, мы забыли про Льва.
В его комнате было окно, но с кровати через него виднелась только шиферная крыша сарая, иногда голуби на ней, набухающий свет по утрам – и как он опять исчезает. Лев вспоминал прошлое, когда он вставал с постели, не растрачивая ни одной мысли на свои ноги, которые несли его – в ванную, на кухню; как он изо дня в день спускался по ступеням на веранду, спрыгивал вниз, пересекал двор и выходил за ворота на улицу. Как он с друзьями после школы бродил по горам, как двигались холмы – точно люди, они всегда пребывали в движении: рядом с людьми, перед ними, позади них. И его тело – в пространстве где-то среди этих поворачивающих, шатающихся, колеблющихся холмов.
Он вспоминал, как они брызгались у ручьев, так что одежда облепляла тело. Как обыскивали хижины пастухов. Как разоряли муравейники и таскали яйца из птичьих гнезд. И еще вспоминал, как они привязывали майских жуков ниткой к карандашу и смотрели, как те летают по кругу. Вентилятор, кричали они, попеременно поднося майского жука к лицам. Это длилось долго, пока силы не покидали бедных насекомых. Про жуков забывали, бросали их вместе с нитками. Лапки жуков, наверное, запутывались, думал Лев. Теперь кто-то побольше связал ноги и ему, чтобы он знал, каково это. И Лев отворачивался к стене и прятал там лицо.
Он просыпался в шесть, когда слышал шаги матери (тихие, торопливые) в коридоре. Лампочки слегка гудели, вода кипела, постельное белье перетряхивалось и вывешивалось в окно. Ветер поглаживал веранду, хлопал дверьми. Потом следовали шаги братьев на лестнице, последними раздавались шаги сестры. Кукареканье петуха, стук копыт с улицы. Иногда кто-то кричал кому-то в открытое окно, иногда разговаривали – слова разбегались и двигались навстречу друг другу. Собака принималась греметь цепью, открывались дворовые ворота. Голос почтальона, смех матери. Он так и видел ее перед собой, как она поднимается по ступеням к дому, на ходу открывая почту, оставляя ее на столе в комнате. Сейчас потянется по дому запах поджаренного хлеба, кукурузной каши, сваренной так густо, что ее можно нарезать на ломти. Братья потребуют сливок, а когда управятся, мать с Бредикой затеют мытье посуды и потом, когда все разойдутся кто куда, примутся есть консервированную айву. Затем надолго воцарялась тишина. Лев слышал лишь собственное дыхание, шорох одеяла, когда он двигался, иногда птицу или стук вдали. Он вытягивал конечности, пока ему не начинало казаться, что он уже длиннее кровати, больше дома, да он вообще сюда не помещался. Кто-то его сюда втиснул, в этот кукольный домик, его, Льва, великана, Льва, победителя мира.
Потом постепенно возобновлялся ритм дома, шумы рассказывали, что происходит, кто заглянул в гости, кто чем занят, кто с кем ссорился, помалкивал или давно ушел. Так длилось до вечера. Лев не знал, как ему заснуть, проведя целый день лежа в кровати. Его мать что-нибудь ему читала, потом они молились, прощались поцелуем в лоб. Его дверь оставалась открытой на щелочку, чтобы в комнату падал свет, когда его сестре надо было в туалет; мать еще что-то делала, Валеа поздно вечером уходил. Поначалу Лев приписывал каждому звуку какое-то действие, быстро переводя его в образы, так что ему не приходилось задумываться об этом. Время от времени к дыханию дома примешивалось что-то неведомое. Иногда ночами ему казалось, что по коридору крадется зверь, он настораживался, прислушивался, но поскольку ничего не слышал, то приходил к заключению, что ему, должно быть, примерещилось. Лев узнал, что ночью дом тоже бодрствует. Что они оба не спят и он к нему прислушивается.
Мать мыла его, взбивала подушки, меняла белье. Приносила еду, воду, ночной горшок, свежие пижамы, книги. Всякий раз, приходя, гладила его по лицу, и он ощущал запахи кухни, сада и улицы. Поздняя осень с ее сухими холодными днями уступала место зиме, и Льву казалось, что сквозь закрытые окна он слышит, как идет снег. Снег приглушал ближние шумы и приближал дальние. Наступил мороз, каждый шаг – звонкий скрип; и жесткий, шаркающий скребок снежной лопаты разрезал утро.
Его сестра насыпала семечек за окном Льва, воробьи и синички слетались их клевать. Они возвещали о себе щебетом, вероятно сообщая друг другу, что здесь есть корм, а может, приносили Льву какую-то весточку. Птицы появлялись по очереди, сперва синички, потом воробьи, одна за другой кричали, клевали, улетали, и Лев в продолжение этой игры был с ними по ту сторону окна, по другую сторону комнаты.
С ума она, что ли, сошла, ругался Валеа, скармливать птицам семечки, еще бы сыр выложила за окно, хлеб, молоко? Птицы прилетали еще несколько дней, стучали клювами в стекло, должен же был он понять, что они хотят есть. Лев затыкал уши, закрывал глаза, пока за окном не становилось пусто.
Он вспоминал свой день рождения, который провел с братьями и сестрой на реке. Они искали на Изе камешки, и когда Валеа находил особенно красивый и показывал ему, Лев брал камешек у него из рук, любовался им и потом, размахнувшись быстрым движением, швырял его в реку. Он раскаивался в этом, когда видел слезы Валеа, и раскаивался теперь, уговаривая себя, что они могли бы стать друзьями, если бы он этого не делал.
В это время года взрослые не сидели на скамейках у ворот. Вечерняя жизнь протекала в доме. Лев слышал их голоса, иногда кто-нибудь играл на аккордеоне, запах сигаретного дыма тянулся по комнатам. Некоторые гости заходили к нему, но это были короткие посещения, его осматривали как предмет мебели.
Лев не мог спать, сцеплял ладони на затылке, смотрел в потолок, прислушивался к дыханию дома. Он не знал, то ли спал, то ли видел сон, то ли бодрствовал, да и был ли вообще. Так проходили хорошие ночи. Ночи, в которые все растворялось: мысли, тело, кровать, комната, дом. Растворенный Лев переходил во что-то другое, в темноту, в ночь и дальше, за ее пределы.
В последнее время по утрам он слышал шаги в прихожей. Тихие шаги, шуршание наброшенного халата, скрип двери. Спустя несколько минут эти звуки повторялись в обратном порядке: дверь дома, шуршание, шаги. Туалетная будка в саду обычно ночами не использовалась, и тот, кто выходил «на двор», хотел побыть один. Была ли это его сестра? Никто другой в семье не мог открывать дверь так тихо (для этого требовалось приподнять дверь за ручку). Некоторые люди не замечали, какие шумы они производят. Его братья во всем, что они делали, были шумными, их шаги – тяжелыми, они со стуком ставили на стол стаканы, переговаривались между собой через закрытые двери комнат. Сестра не такая. Вещи тянулись к ней, тарелка сама давалась в руки, полы расстилались ей под ноги, и когда она хотела что-то сказать, то не ленилась проделать те необходимые несколько шагов к другому.
– Бредика?
Шаги замерли за дверью.
– Бредика?
Она так быстро очутилась около него, словно и не было никакого расстояния между дверью и кроватью. Он почувствовал, как она села, еще прежде, чем различил в темноте ее лицо.
– Как ты узнал, что это я?
– У меня ночное ви́дение.
Она подавила смешок.
– Ты не заболела? – спросил Лев.
– Хуже.
Что может быть хуже, удивился он про себя.
Она отрицательно помотала головой, погладила его по лицу. Он отвернулся. Почему его все гладят, почему они с ним не говорят?
– Что бы то ни было, ты должна сказать об этом матери.
Но Бредика ничего не ответила; прошли две следующие недели с ее ночными выходами в сад, пока она наконец не заговорила.
Это начиналось с шагов, с разведения огня, кипячения воды, заваривания чая, звона ложечки, сахара, окликов, усталости. Начиналось с мисок, полотенец, чашек, ножей. Ладони охватывали лопату, веник, котелок, выгребали золу, снег, разрыхляли землю. Они насыпали кукурузу курам, задавали сено корове, латали простыни, вытирали пол, мыли посуду, забивали гвозди, кололи орехи, носили дрова, укладывали в ряд початки кукурузы, чистили картошку, подносили стакан ко рту.
Лев инвентаризировал шумы. Он знал их последовательность и цель. Мать почти не производила шума, хотя все время была чем-то занята. Дорин бурно давал знать о своем присутствии, Валеа был как тень, которая затемняет дом. Бредика же – мелодия дома, она единственная, кто находил причину для смеха, пел, рассказывал историю. Иногда она среди дня садилась на его кровать. Большинство приходили с упакованным, отмеренным запасом времени. Лев мог уже с порога оценить длительность их посещения. Оно было написано на лице входящего, обозначалось его ногами, руками, спиной. Он видел это по взглядам в окно, по постановке ступней, наполовину обращенных к двери. Они приходили ненадолго, заглядывали, забегали на минутку. Бредика приходила, не задавая границы. Приносила ему бусы и браслеты, которые в ее шкатулках чудесным образом запутывались, и он их терпеливо распутывал. Садилась на его кровать, он отодвигался в сторону, уступая ей место, и они болтали.
Соседка ночует со своим теленочком в хлеву.
У Нелуса живот еще круглее, чем сыры, которые он производит.
Тетя Анюта божится, что ее икона Девы Марии слезоточит.
Бондарь скончался.
У Сиги во рту считай больше нет ни одного зуба. Иза встала под лед.
Привидение в комнате бабушки опять появилось.
Бредика могла рассказывать так, что все было тут, врастало в комнату Льва, доставало до его кровати. Пока ночь и тишина снова не налягут на дом и пока снова не придет утро. К свету дня примешивались робкие слова; кипение воды, немного сахара, немного тепла. Пока снова не начнется.
Свадьба его сестры была назначена на середину декабря, зимняя свадьба, ледяная женитьба, как она говорила.
Пришла буника и расставила своей внучке свадебный наряд пошире, потому что если присмотреться, то можно было заметить у Бредики живот, округлость, к которой она время от времени прикладывала ладони. Лев не видел, как приходили соседки, чтобы обсудить с его матерью праздничную еду, не видел, как Бредика время от времени уходила, не видел, как она отклеивала жемчужины со своего венца, одну за другой. Лев не видел, как буника и мать встречались с родителями жениха, чтобы определиться, кто что будет делать, кто сколько должен платить. Он не видел, как его сестра однажды ночью встала, чтобы лечь в снег.
Он ничего не видел. Но слышал в кухне голоса женщин, падение жемчужин, слишком громкое, дружный смех. Распознавал ночное смятение Бредики, ее шаги, на сей раз босиком, шорох ночной рубашки, звук входной двери дома. Однажды ночью обратный порядок звуков не состоялся, и Лев, вытянувшись в кровати, ждал. Он таращился в темноту, густую, непроницаемую и полную звуков, он прислушивался к саду за окном, и ему чудилось, что он видит свою сестру, холодную, как снег, прямую, как он, дни и ночи напролет вытягивавшийся в этой кровати. Она лежала на зимней, ледяной постели, ровно, спокойно дыша. Мир был ощутим, прозрачен, но недосягаем. Он уже хотел позвать мать, как услышал звук входной двери, быстрые шаги, хриплое дыхание сестры.
Лев только теперь заметил, как у него стучат зубы, натянул одеяло на голову, дышал ртом и спрашивал себя, почему он раньше, все это время не обращал на нее внимания, на свою сестру, своих братьев, на тысячекратные шумы, нескончаемую череду звуков занятости, ярости, любви.
В день свадьбы Лев перебрался на носилки, к которым приделали колесики. Мужчины вынесли его наружу, покатили вдоль по улице до амбара, в котором состоялась свадьба. В церковь его не возили. Носилки были бы неуместны в церкви, сказала буника, чего Лев не понял. Если он представлял себе Бога, то в лежачем виде, на боку: чтобы он мог видеть, что делается на земле.
Свадебное шествие Лев пропустил, но все-таки, приподнятый на нескольких подушках, наслаждался поездкой. Еще раз взглянуть на дом со стороны, на ворота и скамейку, встроенную между столбов, украшенных резьбой. Другие жители деревни выносили свои лавки из дома, кто-то на двоих, другие – на троих или на четверых человек, но никто не мог усадить в ряд целую дюжину. Как только потеплеет, люди сядут у своих домов, будут разговаривать, курить, прислонясь спиной к дереву.
Мужчины катили носилки по улице, мимо соседних домов, заборов, ворот. На том месте, где главная улица переходила в дорогу к соседней деревне, дома кончились. Кровать Льва на колесах тряслась на камешках и ямках, подушки и одеяло сползли, как нарочно, перед домом Фабиу. Фабиу, который на Иванов день поджигал шины, который всегда выигрывал в шары; Фабиу, который навестил его всего лишь раз. Упавшие подушки и одеяло Льва отряхнули и снова положили на носилки. Брюки все равно подмокли от растаявшего снега. Но раз уж он ехал, не поворачивать же назад.
Улица снова стала уже, шла в гору; Лев еще раз оглянулся, как будто Фабиу мог в любой момент появиться у ворот, прислонясь спиной к стене дома, с тем своим взглядом исподлобья. Как будто Лев мог подняться с носилок, побежать к нему, они пошли бы по дороге за домом туда, где мир состоял только из холмов, волнистых, бугристых холмов, которые тянутся во все стороны, пока не достигнут горизонта – горы и облака там льнули друг к другу, как Фабиу и Лев, и их слова были бы неотличимы от шума ветра над скованной льдом рекой.
Зимняя свадьба имела то преимущество, что еду и свадебный торт можно было приготовить загодя. Без большого воодушевления наполнялись тарелки и рюмки, гости сидели за длинными столами. У задней стены расположился стол жениха и невесты, покрытый тканой скатертью, во всю ширину амбара тянулись гирлянды из крепа, изготовленные деревенскими детьми. Бредика почти не притронулась к своей еде. На ней были белая блуза с кружевными рюшами, юбка, жилетка и opinci, ботинки на шнуровке. Глаза подведены черным карандашом. Венец закреплен лентой. Лиз искусно заплела ей волосы. Красивая, вся в мать-покойницу, говорили женщины.
Бредика принимала поздравления, ее муж Ион, в рубашке и жилетке, упрятывал конверты. Она разговаривала со своими подругами, соблюдая дистанцию, словно уже отстранилась от их круга. Играли музыканты, Бредика и Ион держали друг друга за плечи, кружились, описывали небольшие круги на танцполе, выражение лица Бредики смягчилось, упрямство исчезло.
Носилки Льва стояли в сторонке. С потолка амбара на его ложе спустился паук, скрылся между рейками. Старые женщины в черных платках тоже сидели в стороне. Всюду создавались небольшие группы, гости, сбившись в кучки, беседовали, пили. Дети играли. В середине амбара танцевали пары. Женщины подходили ко Льву, гладили его по лицу, он ощущал их ладони, шершавые, нежные, морщинистые, чувствовал их жалость, любопытство, доверие. Подошли к носилкам две девушки из его класса, разглядывали его, точно диковину, выставленную на обозрение. Лиз отвезла его в туалет, помогла, принесла ему еду и питье, поправила подушки, а Лев не хотел этого, не на сей раз; в такой вечер он предпочел бы выглядеть так, будто управляется самостоятельно. Он попробовал принять безучастно-гордый вид, как у его сестры. Но это вскоре стало крайне утомительно. Он наслаждался вечером. Слушал музыку (скрипка, гитара, барабан), отмечал все мелкие и крупные истории, которые разыгрывались на свадьбе. Пригодится потом рассказать все Бредике. Но пока копил эти истории, сообразил, что поведать их не получится. Когда он вернется домой, ее там уже не будет.
Когда впоследствии Лев думал о своей сестре, он долгое время представлял лишь одну картину, будто все остальные стерлись. Он видел, как она кружится, как взлетает подол ее юбки, видел, как ее лицо становится мягким, и он надеялся, что она что-то обрела в своем браке.
Возможно, что-то похожее на счастье?
Танцплощадка наполнялась, некоторые пары танцевали хорошо, а другие переступали с ноги на ногу или стояли как вкопанные, покачиваясь только туловищем, словно былинки на ветру. Кто-то вскочил на стол, рюмки упали на пол. Им оказался отец жениха, он пыхал сигарой, дым окружал его, образовал вокруг него ореол. Он плясал на сдвинутых столах, часть посуды разлетелась, мужчины хлопали в ладоши, ободряя его, тогда как буника, явно не удивленная и не возмущенная, взяла метлу, чтобы подмести осколки. Посреди этой суматохи Лев осознал, что кого-то не хватает. Не приехал дедушка из Трансильвании. Он неделю назад занес свой конверт для новобрачных и заглянул ко Льву, держась с той сдержанностью, которая не оставляла его со времени их поездки на курорт. Никто, насколько знал Лев, не сделал деду ни одного упрека после того несчастного случая.
Тут отец жениха слез со стола, грузный, без прежнего куража (как будто спускался по склону гор, вершины которых скрывались в сигарном тумане). Буника протянула ему черенок метлы, чтобы он смог за него держаться. На танцплощадке мужчины образовали хоровод, крутились под музыку, обгоняли ее, содержимое чьей-то рюмки пролилось, муж Бредики смеялся, лежа на полу.
Лев заметил в сторонке мать и своего дядю, погруженных в разговор так, будто окружающее веселье им совсем не мешало. Брат его покойного отца был директором отеля на Черном море, рослый мужчина со скупыми, уверенными жестами и бородой с проседью. От него исходило неукротимое жизнелюбие, но также и строгость, так что Лев в его присутствии всегда немного робел. Он напоминал ему отца, только без привычной нежности. Его дядя редко бывал тут в гостях. А когда приезжал, неизменно ввязывался в спор с Валеа. Лев почувствовал укол от одного его вида и хотел, чтобы это чувство распуталось так же легко, как узелки на бусах Бредики.
