Текст книги "Проблески"
Автор книги: Айрис Вольф
Жанр:
Современная проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 11 страниц)
Она не спросила, предупредил ли он Камиля. Ее слова – только констатация, но не расследование. Если что-то уже сказано, можно его опустить, оно более ей не подвластно. Как-то Лев спросил, откуда ей это становится известно. Знание исходит из тела, из всего тела, сказала она, а большинство людей, к сожалению, никогда не выходят за пределы своей головы.
Телега остановилась у ворот дома буники. Лев помог бабушке спуститься на землю. Чаще всего она звала его пообедать, но сегодня приглашения не последовало, вместо этого она спросила, не видел ли он хотя бы одного дождевого червя.
Лев подумал, что ослышался.
Буника сдвинула головной платок к макушке, указала на землю:
– Обычно здесь было полно дождевых червей.
Теперь, когда он над этим задумался, она оказалась права. Он тоже не видел дождевых червей.
Когда Лев в конце улицы оглянулся, буника все еще стояла у ворот и испытующе вглядывалась в небо.
Первое мая пришлось на четверг. Ради праздника Халил подарил ему голубя. Лев обнаружил его на коврике у своей кровати. Он поднял его, птица закаменела от ужаса, сердце у нее колотилось, но она была жива. И невредима, насколько он мог видеть. Лев осторожно посадил ее на подоконник.
Халил, должно быть, считал его исключительным придурком; за все годы Лев не научился ни самостоятельно охотиться, ни особо радоваться птичьим подаркам. Маршруты Халила в последнее время удлинились, иногда он не бывал дома целый день, а то и два. Мать Льва Лиз говорила, что кошки никогда не принадлежат кому-то одному. У кошки всегда несколько кличек, самое меньшее три: та, которую она носит дома, затем та, которую ей дали другие, убежденные в том, что кошка принадлежит им (потому что она приходит поесть, при случае даже спит на прикроватном коврике или в кресле), а также то имя, которое знает только она одна. Поэтому кошки такие непривязчивые. Только тот, кто знает ее тайное имя, говорила Лиз, имеет над ней власть, – и Лев надеялся, что Като была близка к этому пониманию, когда давала имя коту.
Праздник труда они провели на Изе. Накануне небо наконец прояснилось, ручьи и реки разбухли от воды, луга насытились влагой. Бог погоды был на их стороне, сказала Анюта, которая прибилась к его семье. Она каждый год жила у кого-нибудь. Лев считал: его сестра Бредика и ее муж Ион, трое их детей (все унаследовали от матери густые темные волосы, в особенности его племянница, похожая на пугливого зверька), его братья Валеа и Дорин, жена Дорина Сильвия, ее новорожденный, его мать, его бабушка, Анюта и он сам. Девять взрослых, трое детей, один грудничок. В нескольких метрах дальше расположилась следующая группа. Этот день все проводили на природе.
Расстелили пледы, Ион и Валеа хлопотали с грилем, раздували жар, что удавалось не сразу, поскольку древесина намокла. Муж Бредики единственный, кому нравилось общество Валеа.
Это место присмотрел Дорин. Он был здесь вместе с лекторами, которые разъезжали по стране, чтобы заниматься «окультуриванием народа», и чаще всего встречали пустые залы. Только Лев и Бредика знали эти истории. Перед своим старшим братом, который подолгу заседал в каких-нибудь собраниях, к каждому обращался со словом «товарищ» и с недавних пор носил шляпу вместо кепки, Дорин никогда бы не признался, что крестьяне сторонились тех мероприятий, а в протоколы заносились какие-нибудь фиктивные числа посетителей перед тем, как пойти рыбачить.
Лиз спрашивала, знает ли кто-нибудь, почему в магазинах прибавилось товаров. Было непривычно много фруктов и овощей. Даже за молоком, подтверждала Анюта, теперь горожанам не приходилось стоять в очереди. Ответа никто не знал, а Валеа, который один всегда имел что сказать, сосредоточенно шевелил кочергой угли.
Колыбель закрепили на ветке дерева. Грудничок держал глаза открытыми, но еще не мог ничего разглядеть, как объяснил Дорин. По традиции детей пеленали с головы до ног. Лев на собственном теле чувствовал паралич мальчика.
Жена Дорина Сильвия выглядела истощенной, отсутствующей. Одной рукой она качала колыбель, не глядя на дитя. Со времени родов она почти не говорила; хватало пустяка, чтобы довести ее до слез. При первом посещении родных после родов она передала грудничка им, как будто не знала, что ей с ним делать, и Лиз была первой, кто подумал о ножницах, чтобы остричь ногти младенцу, щеки которого были уже расцарапаны.
Лев подсел к Сильвии, затеял с ней разговор, но говорил только сам, пока его не подозвал к себе Дорин.
– Ты что, не видишь, она устала?
– А ты не видишь, что она не в себе? – ответил Лев.
– Она вымотана, только и всего.
Эта женщина не выглядела уставшей.
Лев это понял по ее взгляду, обращенному внутрь себя.
– Присмотри за ней, – сказал Лев. – Пусть поменьше трудится.
Что это значит, спросил его брат; ему теперь торчать на кухне или как? Его тон не соответствовал жестам. Он казался напряженным, обычно открытое и доброжелательное лицо отяжелело.
– Ну, хотя бы так, – невозмутимо сказал Лев.
Буника присела на камень и чистила картошку. Она умела снимать ножом аккуратные змейки из кожуры. Чтобы встать, ей требовалась помощь.
– Только не старейте, – сказала она детям, которые подбирали ее очистки и развешивали их на кусты, как гирлянды. – У возраста тяжелая одежда.
На лугу цвели яблони. Иза была неспокойно подвижна, на ее берегах через каждые двадцать-тридцать метров сидело какое-нибудь семейство. Племянница Льва и два его племянника побежали в воду, хотя отец предупреждал их, что она еще холодная.
– Иди к нам! – звали они Льва.
Лев закатал штанины, забрел в реку. При этом брызгал водой, как бы невзначай, в их сторону. Уже скоро ему пришлось спасаться на камне. Дети, казалось, не чувствовали холода. Они строили запруду, для которой Лев подтаскивал камни, наблюдали за рыбами, которые появлялись, только когда дети неподвижно замирали; пытались сделать на берегу песчаный пляж, искали блестящие камешки, говорили, что это серебро. Потом его племяннице стало холодно, он вывел ее, остался с ней стоять на мелководье у берега, пока холод в его ногах не превратился в колющую боль. В какой-то момент перестал думать о Като (он экономил свой запас бензина на тот случай, если она захочет, чтобы он заехал забрать ее обратно), не думал о ссоре с Астрид; не думал о неразберихе на пилораме, больше ни о чем не думал.
Было мясо, жаренное на гриле, картошка и салат из зелени, а на десерт пироги и шоколад из последней посылки от Ферри. После еды буника и Анюта помыли посуду в реке. Бредика по настоянию детей принялась рассказывать очередную историю. Лев слушал вполуха: двенадцать братьев превратились в вороных коней, а их сестра спасла их от плавучей горы.
Лиз лежала на подстилке в траве и читала, вытянувшись на спине и поднеся книгу к лицу. По обложке книги бегали тени от деревьев; ее лицо, хорошо затененное, хранило выражение такой расслабленности, что Лев не мог отвести глаз. В такой день, в окружении историй и разговоров, погрузиться в книгу удавалось только ей. Как она находила здесь покой? Как она могла жить в круге этой семьи двадцать с лишним лет, оставаясь вечно чужой? Она находила общий язык с большинством соседей, у нее было несколько подруг. Довольствовалась ли она этим? Не скучала ли по своему отцу? По городской жизни? Льву это казалось странным, как будто его мать нашла здесь убежище, только он не знал, от кого и почему она бежала.
Сказка про плавучую гору заканчивалась тем, что сестра и братья получили коня, по-настоящему бесценного. Племянники Льва благоговейно слушали, сидя на пледе, его племянница покусывала прядь волос их матери. Бредика закончила словами, что ей и самой хотелось бы иметь такого коня.
– Тогда бы мне не пришлось варить, стирать белье и каждый день рассказывать вам сказки.
Дети смеялись, Бредика встала и пересела за спину жены Дорина. Она принялась поглаживать ей плечи, массировать ей затылок легкими, плавными движениями.
Сильвия закрыла глаза, опустила руку.
Теперь колыбель покачивал ветер.
Теперь и младенец закрыл глаза.
Като ждала на скамье у ворот. Он хотел расспросить ее, как она провела этот праздничный день, как добралась до деревни, однако Лиз, которая оценила ситуацию быстрее, подала ему знак и пригласила ее в дом. В его комнате Като упала на кровать, и, когда он закрыл дверь за матерью, принесшей им тарелку пирогов, его пронзила догадка, но он ничего не сказал, только ждал, когда она расскажет сама.
Она сняла туфли, откинулась назад, Халил приник к ней, и все было почти как раньше. Порой они проводили целые дни на его кровати, и это воспоминание пробудило улыбку, которую он вовремя успел погасить.
– Камиль пропал, – сказала Като. – Со вчерашнего дня.
Должно быть, он рано уехал, потому что, когда они проснулись, того уже не было. Не оказалось еще одной лошади, рюкзака и кое-чего из одежды, насколько могли понять Като и Милена. А накануне он вел себя странно, отчужденно, будто хотел всем испортить удовольствие, даже сказал что-то пренебрежительное о ее рисунках.
– Это не похоже на Камиля, – заметил Лев.
Она погладила кота, стараясь при этом не глядеть на Льва.
Его пронзило чувство вины. Ведь именно он предостерегал Камиля; тем самым был причастен к его исчезновению и теперь боялся, что Като заподозрит это. Однако Лев не мог ей ничего рассказать, она бы тогда начала допытываться у буники, а его бабушка не выдает своих источников.
Заходил Имре, сказала она, и другие друзья в течение дня. Разговаривали среди фруктовых деревьев, Милена надеялась, что кто-нибудь слышал о планах ее брата или был посвящен в них. Им следовало соблюдать осторожность. Подразумевалось, что один из пяти тебя обязательно выдаст.
Он не оставил ни записки, ни письма ни для нее, ни для своей сестры. Като съела кусочек пирога Лиз, но, пока жевала, у нее по щекам бежали слезы. Лев осторожно взял у нее из рук тарелку, подсел и обнял. Халил переместился к изножью кровати, с такой большой печалью он еще никогда не сталкивался. Ее плач утих, и Лев услышал свой голос; он говорил, что Камиль скоро вернется. Он сказал это ей и себе, при этом у него возникло чувство, будто он держит во рту ледяную сосульку.
– Мне можно остаться?
– Конечно. На столько, на сколько хочешь.
Они улеглись. Ее волосы щекотали его, рука у него занемела, но он не разомкнул объятие. Като впала в беспокойный сон; скоро и он задремал, во сне видел Камиля в машине, в лесах, в подвале. Ему снилось озеро, посередине которого плавала гора. Гора медленно вращалась вокруг своей оси, а на берегу стояли Като и он, не понимающие, как им попасть на нее.
Незадолго до полуночи Халил запросился наружу. Лев осторожно отделился от Като и вышел в прихожую, чтобы открыть коту входную дверь. То, что он увидел, походило на сон: на столе горела свеча, буника и Лиз молча сидели друг против друга, его бабушка в странно искривленной позе, как будто хотела немедля встать и уйти.
Как сказала буника, она что-то услышала, когда относила портативный радиоприемник в кукурузу, «ну, ты знаешь, отпугивать диких свиней». По недоразумению радио было настроено на волну «Свободной Румынии». Ее голос был чуть громче шепота, а слова «по недоразумению» она подчеркнула многозначительным взглядом. Лиз не выглядела удивленной, буника явно уже поделилась с ней этой новостью.
На атомной электростанции под Киевом произошла авария. Русские скрывают подробности, даже от собственного населения. А за границей уже три дня как знают о случившемся. К сожалению, она будет в кукурузе только сегодня вечером, из-за дождя, и только поздно, потому что ее соседка…
– Что ты еще слышала? – перебил ее Лев.
– Там взорвался реактор. Высвободившийся яд не имеет ни цвета, ни запаха. Он распространяется по воздуху, его разносит ветер, – она запнулась, – и дождь.
Вот уже несколько дней шли дожди, подумал Лев, и сегодня – дети в реке. Холод воды, серебряные камешки, песок. Он почувствовал, как немеют ноги, и подтянул к себе стул. Почему их никто не информировал? Почему страны не работают сообща? Какое значение вообще могут иметь границы в таком случае?
Буника и Лиз тоже смолкли и предались своим мыслям. Его бабушка внезапно показалась ему очень уставшей. Он протянул руку через стол, буника посмотрела на его руку и взяла ее, помедлив. Лиз тоже подала ей руку.
– Все как и всегда, – сказала она. – Как в театре, где ставят одну и ту же пьесу. Но людям не надоедает ее смотреть. Они ходят на спектакли, страдают, уповают и аплодируют, если большую катастрофу только что предотвратили.
– А хуже всего, – продолжила буника, – что люди думают, будто чему-то научились. Когда им кажется, что времена станут лучше, а сами они поумнеют. Все повторяется, все возвращается, только имеет другое лицо.
Лев попытался сообразить, какие последствия будет иметь это событие, подумал о Като, спящей в его комнате, об исчезновении Камиля и почувствовал себя так же, как в детстве, когда ему предстояло вступать в замершую горницу буники. Когда требовалось оттуда что-нибудь принести, братья посылали его – ведь он же не боится? В сумеречно-тихой комнате мебель казалась грозной, напоминавшей застывших великанов, и он не дышал из страха, что вдруг кто-то схватит его за плечо.
Почему так важно было задерживать дыхание?
Почему эти духи тогда ничего не могли ему сделать?
Очень просто, слышал он голоса своих сестер.
Кто не дышит, тот уже мертв.
На следующий день он узнал из румынских новостей, что на атомной электростанции имени Ленина недалеко от Киева произошла авария. Детям в школах дают таблетки йода. Следует избегать пребывания на улице. Нельзя собирать грибы. Овощи и фрукты нужно тщательно мыть, от молока отказаться. В остальном для населения нет никакой опасности или угрозы.
Пять
Ничего.
Проклятье.
Он ничего не видел.
С лобовым стеклом просто катастрофа. Удавалось что-то различить лишь в промежутках, когда Като вытирала стекло тряпкой, смоченной в водке. Отпечатались ли эти дороги хоть как-то в его памяти? Или он ехал наугад? Как бог на душу положит? Когда они останавливались, чтобы сориентироваться, то в занесенной снегом глубине неба виднелись лишь очередные холмы.
Като намочила тряпку в водке, вышла, протерла стекло. Сквозь образовавшийся глазок обозначились формы, очертания, серое в сером, белое в белом, потом лед снова замкнул круг своими холодными пальцами. Лев ехал несколько секунд в никуда. Ругался.
– Сколько еще осталось?
– Достаточно, – ответила она тем слегка размытым тоном, который дал ему понять, что она тоже сомневается.
Не было видно ни души, ни еще какой-либо машины. Казалось, они единственные безумцы, кто выехал в такую погоду. Через некоторое время после этого показались дома. Като возликовала: «Mișto!» – и сделала глоток из бутылки. Лев поехал медленнее, если это вообще было возможно; они таращились на ограды и дворы, которые выглядели пугающими, заброшенными, пока не показался свет.
Слабая полоска, но все же свет.
Лев пошел вперед и с удивлением обнаружил трактир. На столах горели свечи. Язычки пламени задрожали, потом снова выпрямились, когда Като закрыла за собой дверь. Трое мужчин и одна женщина собрались у радиоприемника. Женщина повернулась к ним, бросив небрежно-оценивающий взгляд. Тепло помещения пригвоздило Льва к порогу. На волосах Като таял снег, она тоже не шевелилась, уставившись на увиденное. Так бывало всегда, когда приемник играл какую-нибудь песню Марии Тэнасе. Люди затихали, некоторые закрывали глаза, другие таращились в пустоту, подперев голову рукой, что-то менялось внутри, исчезало или собиралось в единое целое.
Голос у нее был терпкий, не классически красивый, нежный и величественный, она пела о любви или о застолье, ее песни простирались от Марамуреша через Трансильванию до Валахии. Ей запретили выступать, ее песни не разрешали транслировать – и это, как видно, сработало. Песня закончилась, только треск из приемника обмерял помещение, но группа людей неподвижно замерла. Лев и Като также остались в дверях, не в состоянии нарушить картину.
Эта тишина, подумал Лев, рождается из звуков, и она все еще говорит о них, насыщенная и цельная, и ей еще предстоит испариться, словно дыму.
Женщина прервала немоту.
– Что вам здесь нужно?
Это звучало не враждебно.
Вина, что это такое?
Не было никакой вины, лишь череда решений.
У Льва был отпуск из армии, и он в первый же вечер подъехал к ее дому на машине своего деда. Не успел он выйти, как увидел ее тонкую фигурку на дороге. Като пробегала мимо грушевого дерева так близко от качелей, что те даже покачнулись; перешагнула через низенькую ограду, которая в нескольких местах уже склонилась до земли. Пассажирская дверца распахнулась, Като протянула ему бутылку и воскликнула: «Поехали!» Когда он спросил куда, ее ответ был: oriunde – куда глаза глядят.
Они поехали в гору, поворот за поворотом, несмотря на снег, который начал падать; прихлебывали водку, пока не согрелись и не потеряли представление о том, где находятся.
– Вам ни в коем случае нельзя уезжать, – определила женщина, выглянув в окно. – Поедете завтра утром, если что-нибудь сможете увидеть.
– Но мне нужно сегодня вернуться, – тихо сказала Като.
– Тебе, сокровище мое, вообще ничего не нужно. Или ты хочешь, чтобы мы завтра зажгли заупокойную свечу?
Милена, так ее звали, подала им овощной суп. Водки не налила, потому что от обоих несло, по ее словам, как из ее шинка на Вознесение.
Двое мужчин попрощались. Того, который остался, Милена представила как своего брата. У Камиля, лет тридцати на вид, были средней длины волосы и крепкое телосложение. Выглядел он мрачным. Так, будто незадолго перед тем узнал о каком-то несчастье. И он страдал нервным тиком: его левый глаз дергался.
В выстуженной комнате верхнего этажа для них разложили диван. Лев немного озадачился, потому что диван оказался двуспальным. Что, какая-то проблема, притворно спросила Милена, но не стала дожидаться ответа.
Большой стеллаж с книгами, картины по стенам. На спинке стула висели льняные полотенца. Като взяла одно, поднесла к лицу, вдохнула, потом упала на диван – прямо в одежде. Лев умылся над раковиной, разулся, снял брюки и лег под одеяло, что удалось не сразу, поскольку Като не сделала попытки подвинуться. Потом все-таки поступила так же: умылась, разделась.
Он ощутил холодные ноги, которые протискивались между его ногами.
На первые деньги, заработанные на лесоповале, он купил ей ботинки. Като уставилась на них – не двигаясь, не произнося ни слова. Наконец сказала: «Ботиночки».
Только когда он тоже сказал «ботиночки» – так, будто это слово лишь сейчас вошло в их лексикон, она стянула с ног старую обувь и надела новую, осторожно, точно та была стеклянная, завязала шнурки бантиком, медленно, как делают дети, – это не изменилось и по сей день. Сделала несколько шагов, осторожно обходя камешки, потом зашагала быстрее, затем, прокрутившись, села на пол и потрогала кожу. Она вытянула ноги, постучала носочками один о другой, вскочила, принялась бегать, будто это ботинки привели ее в движение. Сначала одна нога очерчивала в воздухе дугу, потом – другая, в промежутках в какой-то миг в воздухе находились обе ноги, а Като чувствовала себя невесомой.
Она никогда не говорила «спасибо».
Да ей и не нужно было.
Чаще всего он делал свои подарки мимоходом (тетрадь, чашку, тонкие колготки, которые она, однако, так и не носила) и тут же менял тему. Иногда прятал их, так что Като находила подаренное не сразу. Они никогда не говорили об этом, но он замечал, когда она обнаруживала припрятанное, потому что ее лицо отражало радость находки. Он не мог насмотреться на ее лицо, которое менялось в одно мгновение: от восторженного к задумчивому, от серьезного к эйфорическому. Притом чувствовалось некое превосходство, непонятное ему, хотя он знал это лицо лучше, чем любое другое на этом свете. Теперь она была почти одного роста с ним, ее руки и ноги стали длинными, а вот глаза совсем не изменились. В них светилось что-то ясное, любопытство, хитрость, непреклонность.
Он вытянул руку, Като положила голову на сгиб его локтя.
Было достаточно светло, чтобы рассмотреть мебель, книги, различить силуэты их тел под одеялом. Като повернула к нему голову и вздохнула. Ее дыхание касалось его шеи, ее ноги лежали на его ногах; сейчас, подумал Лев, сейчас, и повернулся к ней. Он начал нежно-беспокойно приставать к ней. Его рука скользнула по ее шее, плечам, он целовал ее щеки и глаза. Разомкнул языком ее губы. Во рту у нее – влажная горькая сладость. Как вкус незрелых лесных орехов. Она не возразила, не отпрянула, и этого ему было достаточно, чтобы почувствовать себя ободренным. Он перекатился на нее, следя за тем, чтобы холод не проникал под края одеяла, ощутил ее грудь, которую так часто видел во время купания, ощутил ее бедра, тепло ее живота. Он прижался к ее тазу, застонал.
– Лев… Лев!
Следующее утро выдалось ясным, небо чистое. Лев чувствовал себя на свету беззащитным; он закрыл глаза в надежде, что все его тело теперь спрятано за веками. Молчание стояло колом на столе между ними. В зале трактира еще сохранялся запах морозного дыма. Камиль сидел в сторонке у окна, наблюдая в подзорную трубу за птицами. Милена подала им кукурузную кашу с молоком, и они, голодные, съели ее.
Не смотреть на Като в то утро было особым искусством. Не смотреть, как она одевается, не заметить, как пальцем прорисовывает на оконном стекле очертания ледяных цветов, как рассматривает себя в мутном зеркале у двери, вежливым жестом пропустить ее первой в ванную, а во время завтрака незаметно смотреть мимо нее косящим взглядом, замечая все: подметенный пол, выцветшие картины на стенах, оставляя размытым только ее лицо.
Милена налила им кофе, с удивлением замерев у их стола, и спросила, не проглотили ли они язык. Оба, спохватившись, сказали спасибо. Потом Като осведомилась, чем занят Камиль. Это была первая связная фраза, сказанная ею тем утром.
Ее брат, довела до их сведения Милена, изучает дроздов.
Поскольку никто не отреагировал, Камиль заговорил сам. У него был низкий, гулкий голос, который посреди фразы срывался в хрипотцу и потому придавал словам убедительность. Весь его облик производил впечатление, в нем сквозила сила и вместе с тем что-то одухотворенное.
Камиль сказал, что дрозды – неприметные птицы, но поют лучше соловьев. И он пытается выяснить, как они между собой объясняются; записывает их пение.
Като, поднявшись из-за стола, взяла у него подзорную трубу, отпрянула от нее.
Камиль смеясь показал ей, как наводить на резкость.
Като и Камиль мгновенно сблизились.
Может, поэтому Лев так и не проникся к нему симпатией.
Като, которая подыгрывала ему в обмене косящими взглядами, на обратном пути в машине не щадила его. Как только внутри салона стало теплее и они очутились в уже знакомых местах, она заговорила. Ее язык мягко упирался в зубы, как всегда, когда она уставала или волновалась.
– Послушай, Лев, я на тебя не сержусь.
Начались повороты серпантина, которые требовали особенного внимания.
– Наверное, пришло время, я уже давно об этом думала. Ты тоже?
Кивок никак не повредил бы, и он небрежно добавил его в свое водительское усердие.
– Знаешь, что бы ни добавилось к тому, что у нас уже было, это не повредит.
– Никогда не узнаешь, пока не попробуешь.
А что будет, если они не наберутся смелости сделать следующий шаг?
– Ты ведь наверняка знаешь, что значишь для меня.
– Да? – спросил он несколько громче, чем следовало бы. – Скажи же мне, потому что я не знаю. Мне известно только то, что я думаю о тебе, постоянно о тебе думаю в этой дыре, где работаю.
Она взяла его руку, которая невольно оторвалась от рычага переключения скоростей.
– Почему ты мне никогда не говорил об этом? – спросила она.
Лев думал о туннеле, холоде, казармах. Он не хотел вызывать у нее жалость к себе.
– Я не могу рисковать. – В ее голосе прозвучало нечто такое, что заставило его посмотреть на нее. – Ты мой единственный друг.
– Так и осталось бы, – тихо сказал он.
Как больно оттого, что она в это не верила.
– С моим отцом худо, когда у него нет работы. Он сидит с утра до вечера дома, потом внезапно исчезает и не показывается целыми днями.
– Это его бутылка?
– Была его, – ответила Като и подняла из-под сиденья бутылку, в которой еще плескался маленький остаток.
Они улыбнулись друг другу.
– Ты уедешь, а я останусь здесь, – при этом «здесь» она указала в неопределенном направлении, – ты познакомишься с женщиной; наверное, уже кого-то встретил, иначе откуда бы так научился целоваться.
– Ну, хотя бы это, – ответил Лев.
– Что «это»?
– По крайней мере, ты думаешь, что я умею хорошо целоваться.
Они засмеялись. Като посмотрела на него с облегчением.
Экономными штрихами обозначились холмы и улицы их деревни. У своего дома Като распахнула дверцу еще до того, как машина остановилась. Шуршание, скрип дали понять, что дверь дома открылась. Мысленно Като уже была в доме, со своим отцом, с объяснениями, где она пропадала. Лев хотел что-нибудь сказать, чтобы развеять печаль, которую он в последнее время все чаще замечал в ней.
Но что сказать-то?
Служба в армии была обязательной для всех. Некоторые, как Лев, прошли ее еще в восемнадцать лет, другие гораздо старше, потому что их призвали после учебы.
Никто не знал, куда его отправят. Подобно большинству, Лев имел при себе только один чемодан. В нем белье и немного еды. Мать положила ему слишком много. Его сестра Бредика дала ему талисман из детства – пластиковую сову с колечком, чтобы подвешивать на нее ключи, как на брелок. А бабушка наказала по возможности никому не попадаться на глаза: молчать, когда велят; говорить, когда требуют к ответу; тогда он затеряется в массе. В таких обстоятельствах, пусть он зарубит это себе на носу, неприметность очень важна.
Дорин подарил ему перочинный нож. Валеа простился с ним так, будто Лев отлучался на поле или в лес. И больше ничего.
Поезд ехал всю ночь. Если только ехал. Несколько раз они стояли, пропуская вперед другие составы. Никто за всю поездку не поинтересовался, не хочет ли кто есть или пить. Прибыли на место только утром, Лев увидел равнину, низкий, будто проведенный спокойной рукой горизонт.
Кто-то сказал: Банат.
Кто-то сказал: Решица!
С вокзала сразу повели в казарму. Он получил первое, мимолетное представление о городе. Многоквартирные здания и самые простые дома, без деревянных фронтонов или лавочек, пристроенных к воротам. Дымчато-голубые, яблочно-зеленые, охряно-желтые. Промышленность покрыла склоны дымовыми трубами, градирнями, складскими помещениями. Слышался грохот, рев механизмов. Печаль охватывала Льва от этого вида, смешиваясь с его тревогой, лихорадочной усталостью.
Что же это за город? По крайней мере, река здесь хотя бы Бырзава?
В казарме снова прозвучал приказ ждать. Его фамилию произнесли чужим, непривычным говором и вопросительным тоном. На вопрос ответило его тело, его присутствие здесь. Голый, он не стыдился. Был сильным – благодаря работе в лесу, которой занимался летом. Его одежду засунули в вещмешок, тот зашили и подписали его именем. Потом побрили наголо. Брюки из его обмундирования оказались коротковаты, как и рукава кителя; и на выдаче обуви никто не спросил его размер. Начались обмены, сложнее всего было найти подходящую обувь. Через какое-то время Лев получил пару, хоть и еще более поношенную, чем первоначальная, но она хотя бы подходила ему по ноге. Только к подштанникам он не мог приспособиться: они кололись и держались на простом шнурке, который надо было затянуть и завязать.
Целыми неделями ничего, кроме упражнений. Сразу после завтрака они приступали к муштре, а до обеда и вечером к строевой подготовке. Стрельбы проводились на лугу. Площадка была огорожена, чтобы никто из гражданских не попал на линию огня.
Строевая не особенно докучала ему, равно как и одни и те же перечисления героических подвигов Чаушеску перед едой, как будто они молились в монастырской трапезной. Что ему досаждало, так это произвол старших. Лев, будучи младшим в семье, знал толк в иерархии: если плохой день был у Валеа, он вымещал это на Дорине. Тот, в свою очередь, на Льве, и этот всегда стоял перед вопросом, неужели очередь так и закончится на нем. Его мать ничем не могла ему помочь. Валеа и Дорин ее уже не слушались; они позволяли ей кормить себя, только права слова она не имела.
По воскресеньям они были свободны, но в одно из первых же воскресений их подняли по тревоге, чтобы рыть канаву. Каждому отмерили по три погонных метра, земля оказалась твердой, лом то и дело натыкался на камни, а кто не выполнит свою норму, тот не получит ужин. Солдату, который не справился со своими метрами, Лев принес из столовой сыра и хлеба. Это был молодой серб, на чьем лице запечатлелась тоска по дому.
Пластиковый брелок-сова из детства лежал у него под подушкой. Его он видел первым, когда открывал глаза, и последним, когда закрывал. Чемодан, который Лев держал у себя под кроватью, служил ему и письменным столом, и табуретом, и скамейкой для ног – залог из другого мира. Иногда он его доставал, перебирал белье, которое Лиз собрала ему с собой и которым он, как и всеми ценностями, что находились в чемодане, не мог воспользоваться. Ему все больше досаждали подштанники: они кололись нестерпимо; кроме того, во время муштры порвались тесемки, подштанники сваливались и висели тряпкой у него на заднице. Недолго думая, он подменил их трусами, привезенными из дома.
Вскоре после этого Льва ночью подняли с постели. Двое мужчин выволокли его во двор казармы. В темноте он не различал их лиц. В воздухе висел аромат ванили и золы.
Ему велели раздеться до трусов.
Метеорит опалил ночь, распоров ее надвое.
Потом приступили они.
Если бы не случилось истории с трусами, он бы, может, принял присягу.
После прохождения базовой подготовки их по одному вызывали к командиру для принятия присяги. Рука на оружии, взгляд на триколоре, за Отечество.
Он не будет присягать, сказал Лев.
Командир удостоверился, что не ослышался.
Лев молчал, мельком глянул на второго, якобы безучастного человека, который протянул ему ружье. Тип в аккуратно сидящей униформе, которую ему наверняка не пришлось подбирать путем обмена с товарищами, и от него исходил сладковатый аромат, как от трубочного табака. Ванили и золы.
Последовали угрозы. Его предадут трибуналу в Тимишоаре, если он сейчас не примет присягу. Снаружи ждали другие солдаты, процедура должна была проходить как на конвейере. Лев заметил растерянность командира.
