Текст книги "Проблески"

Два

[10]10
  Мене, мене, текел, упарсин. (Из Книги пророка Даниила.)


[Закрыть]

Машина внезапно остановилась. Через открытую дверцу ворвался ветер, сдул бумаги с заднего сиденья, погладил лицо Льва, который на мгновение закрыл глаза. От долгой поездки на автомобиле ему становилось плохо. К этому еще добавлялись здешние пространства, прямые как стрела дороги, мачты линии электропередачи над пашней, громадное серое небо без облаков, без холмов, без гор.

Ферри, который поначалу огляделся, скрылся в поле и чуть позже вернулся с диском подсолнуха в руках. Он сунул его в руки Льву, завел машину и поехал дальше. Лев держал этот подсолнечный круг, точно брошенный ему в руки мяч, пока дед, смеясь, не подсказал, что семечки можно «лузгать». Это требовало определенной ловкости – отделять зерна от плевел; Лев «лузгал», опустил стекло и выплевывал шелуху на ветер. Какую-то часть их задувало обратно в машину, он незаметно сгребал их в кучку на коврике.

Ферри регулярно протягивал к нему раскрытую ладонь, и Лев всыпал на нее порцию зерен. Ферри разгрызал их быстро, привычным жестом, выплевывал шелуху за окно, ветер трепал его волосы, которые у него всегда были несколько длиннее, чем у других мужчин. Лев решил продвигаться по подсолнечному диску по спирали, снаружи внутрь – сперва съесть внешний круг, потом следующий, продвигаясь к середине все быстрее; круг семечек становился все меньше. Лев уже забыл про свою дурноту, перестал думать об отсутствующих холмах и горах, и не успели они добраться до средоточия подсолнечного круга, как достигли цели – города Бузиаш.

Дед не следил, поспевает ли за ним Лев. Все остальные люди фланировали, прогуливались по дорожкам, сидели на скамейках; Ферри и Лев, с поклажей, отметившись на входе и получив ключ от комнаты, пересекли парк, миновали колоннаду, фойе, поднялись по лестнице и добрались до своей комнаты.

Ферри проверил ванную, состояние кроватей, заглянул в шкаф, провел пальцем по подоконнику, включил и выключил свет, подвинул занавески, вышел на балкон, поправил там мебель и, после того как вроде бы все, к его удовольствию, оказалось исправным, начал распаковывать вещи. Лев сделал то же самое. Нижние полки шкафа достались ему, а также нижние выдвижные ящики комода и кровать у окна. Когда все было разобрано, одежда размещена в шкафу, книги на ночном столике, письменные принадлежности на письменном столе, пакет с туалетными принадлежностями в ванной, Ферри переоделся. Лев тоже переоделся – проще делать то же самое, что и дед, не задавая лишних вопросов.

В своей свежей рубашке, с причесанными волосами и умытым лицом Ферри, казалось, преобразился. Его движения стали степеннее, дыхание спокойнее, глубокая поперечная морщинка на переносице исчезла. Он сел на край кровати и несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул. Лев тоже сел на кровать и подышал.

Потом он услышал, как Ферри хлопнул в ладоши.

– Ну всё, – произнес он, – вот мы и здесь!

Быть здесь означало ощущать на теле белье, которое ему дала с собой мать; вдыхать запах хлорки в ванной без окон, слышать приглушенные голоса из примыкающих комнат, шаги сверху в тонких, чистых тапочках; означало солнце в ветках деревьев перед балконом, чувствовать тонкую ткань постельного белья и давление в животе: наверное, переел семечек; означало беспокойные мысли, потому что впереди у него дни без расписания; означало следовать за дедом в двояком смысле, идти, куда и он, делать, что скажет; означало быть среди людей, которых он не знал, язык которых не всегда понимал, – теперь он здесь, на курорте, на неделю. И хотя был рад возможности сопровождать деда, не понимал, в чем тут радость.

Быть здесь означало также быть где-то далеко.

Солнце зашло, но небо оставалось неподдельно голубым.

По дороге к главному корпусу Ферри рассказывал, что две сотни платанов родом из Италии, а крытая прогулочная тропа тянется на полкилометра. Так что можно фланировать на воздухе даже в дождь. Это, мол, была идея императора Франца Иосифа Первого Австрийского, когда он, вместе с кронпринцем Францем Фердинандом и императрицей Елизаветой был здесь в конце девятнадцатого века.

Мимо них, тихо поздоровавшись, прошел мужчина. Ферри шепнул Льву, чтобы он не удивлялся, если некоторые отдыхающие покажутся ему сдержанными, а то и невежливыми. Большинство, по причине своих недугов, ведут замкнутую жизнь. Никогда нельзя заводить с отдыхающими речь об их болезнях. Абсолютно запрещено говорить человеку, что сегодня он плохо выглядит.

У входа в столовую Ферри остановил его:

– Подождем, пока нас разместят.

И вскоре подошел администратор, уточнил их имена, изучил путевки и провел на место. Когда они пересекали просторный обеденный зал и лавировали между столами, Ферри продолжал свои наставления: очень важно, что будет за стол, чуть ли не самое главное, потому что общество за столом определяет, как пройдет твое пребывание здесь. Ведь ты трижды в день встречаешься с людьми за едой, а опыт показывает, что застольные знакомства держатся и за пределами столовой. Соседи по столу заговаривают с тобой и на прогулке, и на гимнастике, в раздевалке, в ванной, да даже когда с закрытыми глазами лежишь в чане, тебя не оставят в покое. Надо с этими людьми сохранять любезные отношения, потому что, только когда отдыхающий уезжает, выпадает единственный шанс на смену компании. Уж он-то все повидал, всякие компании. Редко получаешь лучшее. Если тебе попадутся люди, которые целый вечер твердят о своих недугах, то помогай им Бог. Или если попадаются пары, особенно свежевлюбленные. Нет, самое паршивое – давно разлюбившие. Ему хотелось бы видеть интересных соседей, например ученую или художника. Хороши бывают пенсионеры, с которыми можно сыграть в шахматы. Есть ли у Льва какие-то определенные предпочтения?

Лев чувствовал растерянность. Не успел он что-то ответить, как они уже сидели за столом. Шестеро человек подняли головы и с интересом посмотрели на них.

Никто не спросил о его болезнях. Лев счел это хорошим знаком для их пребывания. Некоторые были знакомы друг с другом. Одна пара из Темишоары по фамилии Раду уже провела здесь несколько вечеров за столом с двумя сестрами из Кронштадта. Еще прибывший только сегодня молодой мужчина отстраненного вида (вдруг художник) и пожилая дама, повесившая свои костыли на спинку стула.

Лев огляделся. Не заметно ни одного подростка его лет. Между столами сновали официанты, услужливые, но не особо дружелюбные. Лампы горели слишком ярко, высвечивая каждый уголок зала. Курортники беседовали, но некоторые, как и он, с любопытством озирались. Дедушка свел знакомство с одной из сестер, сидевшей слева от него, подлил ей в стакан (что делал потом весь вечер, не спрашивая), а потом затеял через стол светский разговор с господином Раду. Причем «светский разговор» – неточное выражение, это больше напоминало допрос. Какой тут была погода в последние дни? Как вы оцениваете качество целебных ванн в этом сезоне? Годятся ли новые устройства для розлива? Работает ли еще здесь терапевтом та самая? Вымощены ли новые дорожки для прогулок? Показывают ли здесь кино?

После супа Ферри приступил к докладу о гальванических ваннах. Они, дескать, смягчают боли и снижают ревматические воспаления, способствуют кровообращению и тем самым выводу токсинов от обмена веществ. Правда, силу тока, проходящего через тело, следует определять очень осторожно; он не хотел бы сейчас, в присутствии дам, рассказывать, что ему пришлось пережить. В этом месте сестры переглянулись, а господин Раду воспользовался паузой, чтобы обратиться к своей жене. Но Ферри не дал сбить себя с мысли и еще некоторое время разглагольствовал, не заботясь о том, что слушают его только Лев и дама с костылями, и закончил он утверждением, что гальванические ванны, наряду с лечебным массажем, лучшее из всего того, что может предложить это заведение.

Глухой удар. Толчок, сотрясший все его тело. Машину вынесло с дороги, и она, не снижая скорости, ринулась в поле. Салон машины затенился, темные солнца скользнули по стеклам, жесткие стебли ломались, барабанили по обшивке, замедляли ход. Лев, ехавший на пассажирском сиденье рядом с дедом, обернулся, сзади сидели три смеющиеся женщины. Он заткнул себе уши.

За полем находился поселок. Он располагался на крутом утесе, каменно-серые стены, яркие ставни, расписанные орнаментами. Уже смеркалось.

– Давай быстрей! – крикнул Ферри и погнал его с багажом вверх по улице. Лев оглянулся, но женщин не увидел. Они остановились около какого-то дома, дверь открылась сама, но его на пороге как будто что-то удерживало.

Вечерами все ставни, выходившие в сторону озера, полагалось закрывать, это, мол, единственное, за чем он должен следить, сказал дед. Понятно ли ему? И словно по команде – точно одна костяшка домино привела к падению все остальные – ставни закрылись во всех домах по очереди. Лев высунулся наружу, увидел волну закрывающихся ставней и встроил в этот ряд и свое окно. В доме стало темно, Ферри искал выключатель, потом разразились крики.

Кто-то втолкнул Льва в деревянное корыто. Электроды опустились в воду, по его коже побежали мурашки, в глазах возникла вспышка, кто-то приказал: «Спокойно, скоро закончится». На его теле уже образовалась тонкая медная корочка, словно вторая, прилипшая кожа, покрывшая его полностью. Его подняли из воды, он прочно стоял на полу, затвердевший, тяжелый, ему приходилось напрягаться, чтобы согнуть ноги или повернуть голову. Он поднял ладони, насчитал десять медных пальцев, глянул на себя сверху вниз – он блестел, как зеркальное оконное стекло.

Утром Льву потребовалось некоторое время, чтобы стянуть с себя медную кожу из своего сна. Он то и дело проверял свои ладони. В ярком свете ванной ему на какой-то момент почудилась вспышка.

У Ферри была привычка по утрам петь. Он пел, когда мылся, пел, когда одевался, пел, когда закрывал за собой дверь. Первое из сказанного им на пути к главному корпусу было то, что после завтрака он записан на прием к главному врачу.

– И я тоже? – спросил Лев.

– Ну разумеется.

Все вновь собрались за столом. Супружеская пара Раду, Силас (Лев и Ферри между собой называли его «художником») и дама с костылями. Сестры из Кронштадта явились последними. Обеим по двадцать с небольшим, их родство говорило о себе само. У старшей, с серьезным лицом, короткая стрижка, младшая чуть поменьше ростом, с длинными волосами, и она улыбнулась ему, когда сестры усаживались за стол. Никто не перекрестился перед едой. Никто не прочитал молитву. Все приступали к еде, когда хотели, и заканчивали, когда хотели, а главное, ели то, что хотели. Лев ограничился в это первое утро хлебом, намазав его медом. Запивал молоком, водянистым на вкус.

Разговор вращался вокруг визита новоприбывших к главному врачу. Господин Раду авторитетно заверил, что врач очень молодой и что его надо поддерживать. Он советовал новичкам заранее продумать, какие лечебные меры им необходимы. Главный врач, мол, практикует экономный курс, получаешь не больше, чем раньше; само собой разумеется, самое лучшее. Ему, сказал господин Раду, удалось вытребовать для себя и для жены массажи, магнитотерапию, а также травяные ванны. Только его добавление «ежедневно» произвело на слушателей должное впечатление. Господин Раду, кажется, не собирался больше отдавать деду все время, отведенное на разговоры.

Ферри несколько раз пытался перепахать просеку беседы, установившейся за столом. Он попробовал сделать это с темой погоды, потом с недостаточной освещенностью в коридорах, но так и не прорвался на авансцену. Раду завладел всем временем завтрака.

Кого все это вообще не интересовало, так это «художника». У него был такой вид, будто он плохо спал. А может, и его гальванизировали.

Что выражало лицо главного врача, которое заметил Лев? Удивление? Усмешку? Скуку? А еще эта улыбка, заученный, привычный жест, нечто среднее между «входите» и «убирайтесь». Он предстал весь в белом. Белые брюки, белый верх, белый халат. Лев еще никогда не бывал у врача. У него колотилось сердце, он не знал, куда себя девать. Помещение, если не считать растение, безотлагательно требующее полива, не имело ничего лишнего; на письменном столе рядом с журналами и книгами стояла пишущая машинка. На стене висел портрет Чаушеску.

– Давай садись, – сказал врач, и Лев присел на кушетку. Его голые ноги тотчас прилипли к ней. Без дальнейших вопросов врач начал осматривать Льва. Заглядывал ему в уши, прослушивал сердце, смотрел горло, светил в глаза. Еще никто ни разу не заглядывал Льву ни в уши, ни в горло, ни еще куда-либо. Он пытался прочитать имя, вышитое на халате, но буквы не складывались. Покорно закрывал глаза, поднимал руку, поворачивал голову, задирал майку.

– Так больно? – спрашивал врач, нажимая на разные места живота.

Лев отрицательно мотал головой, хотя, конечно, было больно.

– А так?

Лев отвечал решительным «нет».

Поскольку на какое-то время стало тихо, он решил, что обследование закончено. Чаушеску выглядел добрым, отеческим, волосы его блестели, черный костюм контрастировал с сине-желто-красным флагом. Только Лев никогда не мог опознать возносящийся в небо каркас на левой стороне плаката. Его брат Валеа говорил, что эта конструкция изображает прогресс. Неужели прогресс – это строительные леса?

Когда он встал, кушетка издала чавкающий звук. Врач что-то написал на бумажке. Кивком дал понять пациенту, что тот свободен. Лев быстро схватил бумажку и поэтому протянул ее секретарше смятой. Секретарша перенесла содержимое на голубой плотный почти квадратный лист бумаги, сложенный книжечкой.

Ветер был сильный. Цветы склоняли голову почти до земли. Как будто и ветер спрашивал: «А так больно?»

По краям дорожек росли кусты, их отдельные ветки торчали как щупальца. Лев сел на скамейку, положил рядом непрочитанный план лечения, придавил его камнем. Он не уставал удивляться платанам. Как бы они почувствовали себя рядом с елями и пихтами Марамуреша? И что они видели изо дня в день? Гуляющих, бедных, усталых людей.

Кто-то присел рядышком, и, лишь присмотревшись, он понял, что это одна из кронштадтских сестер. У нее были голубые глаза, точнее, голубоватые, к ним примешивалось еще что-то, чего Лев не смог бы назвать. Нос тонкий, немного даже кривоватый, но это ее не портило. В вырезе платья блестела золотая цепочка. Во время общих обедов она была лишь одной из многих людей, которые попадали в поле его зрения. Теперь она сидела рядом, и явление ее красоты поразило его.

– Меня зовут Хелене, но все называют меня просто Лоня.

– А я Леонард, но все говорят просто Лев.

– Как зверь лев, да?

– Да.

Она спросила, можно ли заглянуть в его план лечения, пробежала строчки глазами и снова положила книжечку под камень.

Он вдруг ощутил ее ладонь на своей ноге.

– Посмотри!

По лужайке бежали две белочки – быстрыми, невесомыми прыжками. Оглядевшись, они взобрались на дерево и скрылись в листве. Лев не знал, что его взволновало – то ли вид зверьков, то ли нежное прикосновение к его бедру.

– Приходи сюда на закате, – сказала Лоня. – Тогда их здесь будет много, полный луг.

Ее брови были как две тоненькие дуги. Кожа лица светлая, почти прозрачная. Лев неожиданно обнаружил, что они вполне естественно разговаривали по-немецки.

Потом она встала.

– Лоня! – окликнул Лев.

Она обернулась.

– А гальванические ванны в моем списке значатся?

Дед изучал планы лечения, сидя на балконе. Ферри всегда брал комнату с балконом, потому что после еды курил. Он использовал мундштук, потому что так, дескать, менее вредно, а его портсигар имел встроенный часовой механизм, который выдавал ему сигарету только раз в четыре часа.

Если смотреть с балкона, дорожки, скамьи и платаны напоминали рисунок, нанесенный нежнейшими штрихами. Люди, казалось, не двигались, словно привинченные к своим местам, и Лев невольно думал о девочке из своего класса, которая на каждой перемене рисовала. Однажды он тайком подкрался к ней, и, хотя она его явно заметила, притворилась, что не видит его у себя за спиной. Она делала набросок дерева с мельчайшими ветками. Лев не очень разбирался в искусстве, но рисунок был чудесный. Он ничего ей не сказал. Как ничего не говорил, когда проходил мимо ее дома и видел ее на качелях в ветвях грушевого дерева. Если же она отсутствовала в саду, он пытался вернуться назад, подождать.

Без этой девочки чего-то не хватало.

Ферри зажег спичку, кожа в его горсти мерцала розовым отблеском.

Прогулки, травяные ванны и рекомендации по питью целебной воды – так выглядел курс его лечения. Это было не так страшно. Звучало невинно, хотя он толком не понимал, почему ему вообще нужно лечиться, он ведь не болел. Необязательно быть больным, чтобы лечиться, сказал Ферри. Лечатся, чтобы не захворать, а это лучше всего делать здесь. Его собственный курс выглядел куда объемнее. Будут ли они вообще видеться, кроме как в столовой?

Ферри вытянул ноги, принял расслабленное положение. Так он делал, только когда курил, в остальное время сидел безупречно прямо.

– Вот я удивляюсь, что здесь делают супруги Раду.

Лев пожал плечами, хотя никто и не ждал от него ответа.

– Ставлю на психический недуг жены. Насчет мужа не уверен. Возможно, что-нибудь с пищеводом.

Ферри сделал затяжку, сполз в кресле еще ниже.

– А у той дамы с костылями, как бишь ее зовут, Розина кажется, дело ясное. Детская инвалидность и естественно следующее из этого нарушение опорно-двигательного аппарата. У нашего художника – тут дело посложнее. Заболевание дыхательных путей или сердце. Да, вероятно, сердце.

– Ты хочешь сказать, у него слабое сердце?

– Я хочу сказать, у него любовная тоска, – сказал Ферри.

– А сестры?

– Насчет старшей не знаю, а у младшей, судя по всему, астенический невроз.

Лев попытался сделать вид, что понял.

К обеду небо потемнело за несколько минут. Начался дождь. Благодаря императору Францу Иосифу они могли проделать часть пути под колоннадой. Платаны шумели, мимо спешили мужчины с зонтиками, женщины в шуршащих накидках от дождя. В «Гранд-отель» они явились запыхавшись, потому что последнюю часть пути, открытую, им пришлось бежать.

В ярко освещенном зале столовой Лоня выглядела такой одинокой, что у Льва невольно возникло желание сесть рядом с ней. Но порядок рассадки оставался неизменным, разве что кто уезжал или поступал новичок. Они улыбнулись друг другу через стол. Ферри заметил этот знак доверия, вопросительно поднял брови, но Лев направил все свое внимание на расстановку тарелок, раскладку приборов и салфеток.

Наконец все застольное общество было укомплектовано, подали суп, и Лоня беседовала со своей сестрой, лишь время от времени бросая взгляд на Силаса, который, как и Лев, тайком поглядывал на нее. Лев хотел ей что-то сказать, но из осторожности промолчал весь обед.

Дождь усилился, деревья за окнами качались. Кусты прижимались ветками к стеклам окон, как будто просились внутрь. Раздался сильный хлопок, и лампы погасли. По столовой пронесся шепот, кто-то вскрикнул.

Постепенно обеденный зал начал освещаться принесенными свечами, образовалось обширное пространство, которое по краям терялось в темноте. Темный пуловер проглатывал туловище Лони, виднелись только лицо и руки.

– С неба звучит опечаленный грохот. / Вот и ресницы взметнулись, грозя. / Так сверкают глаза перед плачем, – / И из-под век мелькнет слабый луч. / Но вот из болот холодный морок крадется, / Тихий туман застилает всю пустошь. / Небо, ослабнув от скорби, / Из рук обессиленных солнце роняет.

Художник прочитал стихотворение по-немецки, ввинтив его в тишину. Светящиеся руки Лони неподвижно лежали на столе, глаза были закрыты. Потом она повернулась к Силасу. Взгляд ее был беззащитно открытый.

Господин Раду потребовал перевода на государственный язык.

Это же стихотворение Ленау, сказал Ферри, его не так просто перевести.

А что тут трудного, спросил господин Раду, в конце концов, Ленау румынский поэт.

– Отнюдь нет, – возразил Ферри. – Ленау писал по-немецки, так что он немецкий поэт.

Повернувшись к сестрам, он добавил: чего стоит одно сочетание «опечаленный грохот», попробуй переведи.

Господин Раду сказал еще что-то о переименованиях и о родине Ленау, но потом отказался от дальнейших возражений – возможно, по причине усмиряющего жеста своей жены.

– Когда Ленау родился, Банат вообще принадлежал Венгрии и был частью монархии Габсбургов. Ленау не немецкий и не румынский поэт, а австрийский, – сказал Силас.

Послеобеденный сон.

Послеобеденный сон означал, что приходишь с улицы, бросив то, что делал, даже если предстоял решающий раунд – в футболе, в игре в шары. Льву приходилось раздеваться до трусов и ложиться в постель, с закрытыми ставнями, через которые в комнату проникало так мало света, что даже мебель едва можно было различить.

Ритуал придумал Ферри. После обеда надо отдыхать, неважно, один ты или у тебя гости. Засыпаешь лишь в редких случаях, все предаются своим мыслям, а иногда делают вид, что спят, или взаправду спят – почем знать.

Это был украденный час; постучавший в дверь получал от ворот поворот, а необходимые дела откладывались на потом. Притворяешься, будто у дня есть перерыв: третий промежуток наряду с самими днем и ночью, и в эту паузу вступаешь сообща со всеми. Мать Льва иногда раздевалась до нижней юбки и ложилась рядом с ним. Бредика и Дорин раньше тоже участвовали в послеобеденном сне, а то, что с Валеа он не находил общего языка, возможно, объяснялось именно тем, что они никогда не проводили вместе этот час, а потом становишься, пожалуй, слишком взрослым. Ферри придерживался распорядка послеобеденного сна со своей дочерью только в первые годы ее жизни, потом он был слишком занят работой со стеклами часов, а затем она совсем выросла, чтобы он укладывал ее рядом с собой. Но Лиз лишь к концу школьных лет перестала укладываться со своими подругами под одеяло, и, когда приходил ее отец, чтобы разбудить их, они ему рассказывали то, чего иначе, может быть, никогда бы не сказали.

Лев размышлял о том, кем же он был. Если Ленау было так тяжело, каково же ему?

Шорох выдал, что дед уже проснулся («подремать» – так он называл этот сон, который прикидывался послеобеденным), и Лев спросил у него, кем ему считать себя.

С другой кровати послышалось несколько глубоких вдохов и выдохов. При саксонско-трансильванской матери, румынском отце и австрийском дедушке все не так просто. Почему дед был австриец, Лев никогда не понимал.

– Мой отец родом из Вены, мать из Шессбурга. Разве я тебе об этом не рассказывал?

Лев помотал головой, чего Ферри, разумеется, не мог видеть.

Прошло несколько минут, потом Ферри сел на кровати и сказал: раз дело такое запутанное, как у них в семье, то он выступает за то, чтобы разобраться в этом как следует.

Они сидели на кроватях друг против друга. Лев болтал ногами, а ноги деда доставали до пола.

Национальная принадлежность, сказал Ферри, действительно не может быть ничем иным, как личным решением.

Вода текла из ржавого крана в ванну. Она не лилась, а журчала. Когда ванна наполовину наполнилась, Льву велено было в нее влезать. В сумеречном свете помещения, выложенного кафельной плиткой, стояли несколько дюжин ванн, но только в трех из них купались. Одна женщина в голубом халате присматривала за ними. Она проверяла уровень и температуру воды, помогала, если надо, зайти в ванну или выбраться из нее. Почти ничего не говорила, объяснялась жестами, взглядами. Вероятно, она перевидала сотни людей, входящих в ванны и произносящих одни и те же фразы. На ее именной табличке значилось «Ирина», а фамилия была сокращена до одной заглавной буквы.

Лев ступил в ванну, помедлил, потому что вода показалась ему слишком горячей, но он знал эту игру от своей матери, которая всегда утверждала, что не слишком горячо. Что здесь сложного? Если садившийся в ванну говорил, что слишком горячо, значит, так оно и было. Чего не мог знать остававшийся вне ванны. Значит, вода слишком горячая, но Лев все-таки сел, его купальные трусы надулись пузырем, он попытался это пресечь и уже чувствовал мурашки, которые побежали по всему телу, где-то посередине между болью и удовольствием. И застонал.

Ирина, наверное, смогла правильно истолковать звук и сделала воду холоднее, Лев благодарно улыбнулся ей. Значит, здесь бывает иначе, чем дома.

Только когда он погрузился до подбородка, кран закрыли. Бормотание из других ванн Ирина пресекала шипящим звуком. Она вылила в ванну Льва содержимое специальной кружки, распространился аромат лаванды, розмарина и чего-то еще. Лев погрузился на дно. Так, должно быть, чувствовала себя капля, которая растворялась в реке Изе.

Это телесное ощущение было новым. Его руки не заканчивались там, где были кончики пальцев, они переходили в воздух. Его подошвы различали каждую кафельную плитку, каждую трещинку. Его ноги чувствовали себя так, будто больше никогда не устанут. Но все же он чувствовал усталость.

В раздевалке Лев подошел к зеркалу и нашел свое лицо красивым. Никогда раньше он так не думал. Он поворачивал голову из стороны в сторону. Его кожа была светлой, веснушчатой, хоть зимой, хоть летом. Волосы прилипли к голове, он протер их полотенцем и засмеялся, потому что они торчали во все стороны. Он выжал свои плавки, повесил их на штангу. Что-то снова привлекло его к зеркалу. Ощупал свои щеки и губы, представил себе, что это чужие руки, потом провел скользящим движением по груди и вниз, между ног. Его член встал. Он тотчас убрал руку, огляделся. Голоса? Нет, кроме капель с его плавок, все было тихо. Он взял одежду и полотенце, прижал все это к себе и пошел в одну из кабинок.

Растворение границ его тела уже не покидало его. С этим чувством он отправился к себе в комнату, лег на кровать и читал, потом пошел в столовую, где улыбался и ничего не говорил; с этим чувством он встретил вопросительно-осведомленный взгляд Ферри; с этим чувством сидел вечером на скамейке и ждал белочек. Они прибегали одна за другой, пока вся лужайка не заполнилась ими; рыжевато-коричневые, со светлым брюшком и пышным хвостом, без страха перед курортниками. Все было в движении, как будто земля шевелилась, как будто деревья протягивали ветки вниз, чтобы белочки могли взбираться и спускаться, неустанно, гонимые необъяснимой спешкой, может быть, радостью.

К нему подошла Лоня, дала ему орехов. Они присели на лужайке на корточки. К ним подбегали белочки, Лев не успевал совать руку в пакет, у него закружилась голова, ее колено рядом с его, они сидят бок о бок. Когда их пакеты опустели, Лоня обняла его, прижала к себе. Он приник лицом к ее шее, вдохнул запах мыла и пота, ощутил ее ключицу. Так вот что это было – должно быть, то самое, о чем все говорили.

Дед не спрашивал, откуда он пришел. Он лежал в кровати и читал, при этом вздыхал, переворачивая страницу, как будто книга ему очень нравилась или совсем не нравилась.

Свет лампы на ночном столике косо падал на его лицо, руки и книгу. Ферри, вообще-то, читал только тонкие книги, толстые не любил. На тех, кто много болтал, он не хотел тратить свое время. Эта же книга была необыкновенно толстой для читательских привычек его деда.

Лев разделся, аккуратно сложил одежду, надел пижаму, умылся, почистил зубы, сходил в туалет – он присутствовал здесь и все-таки пребывал где-то далеко. В кровати он еще раз продумал свой план. Завтра снова примет травяную ванну и снова увидится с Лоней.

Почему белочки прибегали на закате солнца?

Почему кожа Лони была такой мягкой?

И откуда у нее эти пакеты с орехами?

Господин Раду появился к завтраку без своей жены. Он боялся, что она простудилась. Ферри напомнил, что после процедур надо как следует одеваться. И соблюдать постельный режим – важно; мол, лежать – главное в жизни, важнейшее.

Его жена это знает, возразил господин Раду, дело не в лежании, причина в температуре воды. Здесь, похоже, в последнее время на всем экономят, даже на этом. Лев удивился, он находил воду чудесно теплой, даже горячей, его согревала сама мысль, что сегодня после обеда ему снова можно будет искупаться. Он энергично намазал свой хлеб медом. Лоня бросила на него через стол заговорщицкую улыбку. Увидит ли он ее сегодня вечером? На том же месте, в тот же час? Достанешь ли ты орехи на сей раз? Он не добрался до следующих мыслей, потому что Лоня уже повернулась к художнику.

Без успокоительного присутствия своей жены господин Раду, казалось, был гораздо менее расположен к тому, чтобы уступать ведение застольного разговора деду. Несколько раз оба заговаривали одновременно; что бы ни сказал один, другой ему возражал. Звали ту массажистку Анна или Анка? Ее, без сомнения, зовут Анна, так она аккуратно и нежно массирует, замечал господин Раду. Следовало ли после ванны вытираться полотенцем или оборачиваться в него? Непременно вытираться основательно, может, из-за этого его супруга и простудилась, сказал Ферри. Пожилая дама рядом с Силасом сделала одно неловкое движение, и ее костыли упали на пол. Господин Раду встал, снова повесил их на спинку стула. Этой паузой она воспользовалась, чтобы обратиться к Ферри, и спросила его о его профессии мастера часовых стекол, на что тот ответил вполне безобидно.

На обратном пути в комнату Ферри попытался сподвигнуть свой портсигар к выдаче сигареты, но заданная механизму пауза еще не истекла. Он с проклятием сунул портсигар в карман. Лев удивлялся своему деду. Собственно, нет причин для разлада с господином Раду. Оба здесь были завсегдатаями, беспокоились о качестве еды, о процедурах, об условиях размещения. Вероятно, причина заключалась в чем-то ином.

Лев чувствовал себя уже опытным курортником, когда во второй половине дня лежал в ванне. Он знал, куда сложить одежду, когда ступить в ванну, при каком уровне воды ложиться в нее, когда добавят травы и когда смолкнут разговоры других курортников. Он знал, что надо немного посидеть в ванне перед тем, как снова вставать, тщательно вытереться, обильно пить. Все приготовления и всё, что делается потом, служит тому, чтобы подольше побыть в воде. Он садился (всегда в чуть горячую) ванну, Ирина бросала на него насмешливый взгляд, потом доливала ему холодной воды. Он выдавливал воздух из плавок, погружался в воду по подбородок. И пусть теперь к нему приблизится то, что тянулось весь остаток дня откуда-то издалека.

В ванне ему становилось ясно, что красота Лони не из тех, что сразу бросается в глаза. Скорее таинственная, как те речные гальки, которые проявляют свой цвет только в воде. Когда он закрывал глаза, ее рот, нос и глаза складывались в целое лицо. Важно было не только точное положение, но и пространство между ними.