Текст книги "Проблески"
Автор книги: Айрис Вольф
Жанр:
Современная проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 11 страниц)
Это не «невозможно», а невежливо, вставил Лев.
Варя засмеялась. Лев вполне мог себе представить, сколь противоречивыми оказались впечатления Вари. Еще во время разговора в поезде ему пришла в голову мысль, что все путешественники – в некотором смысле представители своей страны. Но разве отдельные люди с их личным опытом отвечают за всех в целом? Валахия отличалась от Баната или Буковины, Трансильвания не такая, как Марамуреш, – и поэтому он ограничился сказанным, к тому же во рту у него пересохло.
У Вари был с собой виноград, она помыла его водой из питьевого фонтанчика; такие располагались в городе повсюду.
Лев и Като взяли ягоды, почти в один голос сказали «спасибо».
Благодарить за еду, всегда благодарить, – это тоже характерно для всей Юго-Восточной Европы.
Дрозд сел на лодочную мачту в озерной дымке. Порывистые движения выдавали его удивление, недоумение. Клюв светился оранжевым, как и ободок вокруг глаз. Он балансировал на мачте, когда сменял угол зрения, подпрыгивал вверх, как акробат.
Теперь они сидели лицом к озеру, Като посередине. Подумала ли она тоже о Камиле? Любой дрозд напоминал о нем, о его любви к этим птицам, о его исчезновении. После того как Камиль пропал, Като перестала рисовать. Она уничтожила картины, относящиеся к тому времени, и всякий раз, приходя к ней, Лев тайком утаскивал какую-нибудь из них. До этого его не заботило ее искусство, но после исчезновения Камиля он почувствовал себя ответственным за нее. Спасал картины с птицами, ранние наброски пейзажей, первые опыты в цвете, которые уже тогда представлялись ему превосходными, – однако, что бы он ни говорил, как бы ни ободрял ее, она больше не притрагивалась к краскам.
Он вспомнил ту открытку из Будапешта, сцену в кафе, совершенно реалистичную и одновременно смазанную, что он почувствовал в каждой линии ее волнение, так ему показалось. Была весна, Том и Като уже полгода как путешествовали, их сбережения иссякли, в иные дни они, по ее собственному признанию, питались только макаронами или рисом. Като снова начала рисовать; она рисовала на площади Героев, на Рыбацком бастионе, и прохожие бросали ей деньги как пожертвование на картину.
Пой, подумал Лев, пой – и дрозд на лодочной мачте, будто услышав его (что-то в этой идее показалось ему убедительным), завел свою песню. Он затянул ее между лодками и домами, соизмеряясь с пространством, и, по обыкновению, все остальные звуки смолкли, будто кто-то повернул выключатель, чтобы обеспечить дрозду больше внимания. Все, что не составляло его пения, ушло прочь. А все, что осталось, включилось в него.
Лев слушал, смотрел на фонтаны и на покачивание лодок, на Като и Варю, которые общались как старые знакомые; он чувствовал легкость, взлетающее изнутри чувство, покалывание в ногах и кончиках пальцев. Каждое мгновение, думал Лев, содержит в себе все бывшее, но одновременно служит новым началом.
На следующий день Като повела его с собой к своему «лендроверу».
Когда они подходили к машине, она ускорила шаг, потом открыла заднюю дверцу с водительской стороны и воскликнула:
– Вот мой дом!
Она перечислила технические характеристики машины, чтобы не было сомнения, какой у нее крутой внедорожник: полноприводный, шестицилиндровый бензиновый двигатель; хотя и повидавший виды, но на нем можно уверенно ездить, он впишется в поворот даже на третьей передаче со скоростью в тридцать километров в час. Правда, вот расход бензина безумный.
Лев понимающе кивал, фары кремово-белого «лендровера» были закрыты решеткой, а запаска крепилась сзади. Дополнительно смонтированный на крыше багажник тянулся на всю длину автомобиля. И хотя внутрь можно было попасть только пригнувшись и требовалось время, пока салон проветрится через открытые дверцы от нагретого воздуха, но там имелось все: кровать, горелка, кастрюли и посуда, ящички, которые могли служить хоть столом, хоть сиденьем; на них лежали рисунки и чистая бумага.
Рисунки отличались от тех, которые она делала в городе: пейзажи, растения, натюрморты, портреты. Наклон и длина штрихов были узнаваемы: по их мощи и спонтанности. Казалось, они только что нанесены и будут прорисовываться дальше, потому что глаз восполнял недовершенное. Он знал, как много для нее значит живопись. В ней изначально жила эта тихая одержимость, которая временами тревожила его. Глядя на ее картины, он думал, что это и есть сама реальность; женщина в автобусе, крылышко цикады, травинки, которые хотели быть замеченными, запечатленными и обрести таким образом спасение в другой жизни, в другом времени.
Пока Като готовила чай, он сел на матрац и разглядывал ее библиотеку на краю кровати: книги Харпер Ли, Лучиана Благи, лирика Р. С. Томаса, Нелли Закс, Норы Юги, Адама Загаевского, альбомы Яна Вермеера, Энди Уорхола, Берты Моризо.
Като сказала, что как раз изучает Вермеера. Как ему удается, высказываясь лишь намеками, сделать событие живым? Другие художники его времени работали тонкими штрихами, Вермеер же избегал линий.
– Вот здесь, например. – Она раскрыла альбом на определенной странице. – Он выводит тонкую светящуюся лазурь кожи на темный фон, за край, из-за этого лицо женщины слегка размытое, прозрачное.
– Раньше у тебя в доме не было книг, – заметил Лев.
– Давай избегать фраз, которые начинаются со слова «раньше».
И хотя эти слова его укололи, он признал ее правоту.
Было некое «раньше», в котором они знали друг о друге почти все, а с тем, что существовало теперь, приходилось мириться. Одно это давалось тяжело.
– Сколько продлится твой отпуск? – спросила Като.
– Сколько захочу.
Она размешивала и размешивала сахар в своем чае, хотя он уже, скорее всего, растворился.
Лев вспомнил, как спросил у Имре, можно ли ему взять несколько свободных недель, чтобы поехать к Като. Его шеф и друг слегка помедлил с ответом, и Лев уже боялся, что выбрал неподходящее время, но Имре только и сказал:
– А я уж думал, ты никогда не спросишь.
В стеклах автомобиля торчали фотографии и открытки: Като и Том со своими велосипедами на перевале, Като в длинном, до пола, платье на празднике, снимок Като с ним самим в их совместной поездке на Черное море. Он едва мог поверить, что она все эти годы хранила фото. На снимке он и Като выжидательно смотрят в камеру, их фотографировала попутчица по купе, женщина из Дрездена. Какие они были юные. Какие зажатые. Он стыдился свой прически, своих честолюбивых надежд, недостатка мужества. Та поездка стала первым прорывом. Он уже давно понимал, что Като хочет уехать; но игнорировал ее намеки, уговаривал себя, что никуда она не денется.
Он увидел и другие фотографии, осознав, что она не могла говорить о своих воспоминаниях по-другому, что мир, который она покинула, не изменился, и она искала подтверждение тому, что все это действительно когда-то существовало.
Лев сунул руку в карман брюк и подал ей ключ.
Невероятно, на ее лице отразилось замешательство.
– Он мне не нужен, – сказала Като и все-таки взяла его.
Как она и говорила, он никогда не заберет его назад.
Он достаточно долго носил его с собой.
Като нарезала хлеб и сыр. Открыла баночку закуски, которую его мать передала с ним специально для нее, выложила в розетку оливки и инжир. Ключ тоже очутился на подносе, будто часть столовых приборов. Крыша машины с ее багажником представляла собой передвижную террасу площадью в четыре квадратных метра. Город давал о себе знать отдаленным аккордом, гулом уличной суеты. Небо, пока еще голубое, исходило к горизонту в оранжевую линию.
Наступила пора спросить ее про Тома.
– Он остался во Фрайбурге, – ответила она на удивление деловито. – Мы жили там почти год и хотели потом поехать во Францию (наконец-то Париж!), но он уже пресытился путешествиями. Захотел открыть велосипедный магазин.
По ее словам, поначалу она не придала значения его заявлению. А потом удивлялась, как же ей удалось так долго отодвигать неотвратимое. Словно можно сдерживать то, что давно решено. Разлука оказалась непростой, Том оставил ей только машину, и она поехала дальше, в Швейцарию, и вот уже три месяца здесь.
Лев смотрел вместе с ней на огни города, только там, где предполагалось озеро, царила чернота. Точно дыра, подумал он, которая все поглощает.
Като взяла ключ и повертела им, будто не понимала его назначение. Она рассказала, что во Фрайбурге начала преподавать. Представители одного культурного объединения заговорили с ней на улице, и она согласилась. Первоначально состоялся курс во время каникул, потом она раз в неделю вела занятия по стрит-арту для подростков.
– Думаю, это как раз то, что мне хотелось бы делать: преподавать.
Лев чуть не подавился оливкой. Он всегда об этом знал – еще когда классная руководительница дала ей поручение заниматься с ним, лежачим больным. Вслух он такое не сказал бы, но, вероятно, его выдала улыбка, осветившая лицо. Он хотел бы узнать об этом побольше, но Като сменила тему и спросила, появилась ли в его жизни какая-нибудь женщина. Поинтересовалась как бы мимоходом, но он знал ее достаточно хорошо и понимал, что этот вопрос не давал ей покоя с первого момента их встречи.
– Больше нет, – сказал он.
– А как… как ее звали?
– Маринела.
Стоило произнести имя, привычное созвучие из четырех слогов, как она сразу явилась ему со всей своей чуткостью, честностью и серьезностью. Ему понадобилось время, чтобы преодолеть это. Если вообще удалось преодолеть.
– А как вы познакомились?
– В велопоходе, – сказал Лев, не обращая внимания на ее удивление. Кое-чем он не хотел делиться.
Пока не хотел.
Среди ночи кто-то постучал в окно:
– Эй, есть здесь кто-нибудь?
Като велела Льву молчать.
Луч карманного фонарика осветил салон машины, но занавеска была задернута, и луч не дотянулся до кровати. Мужчина отстал, завел свой мотор, свет фар скользнул по лобовому стеклу, и все снова стихло.
Като сказала, что это уже второй полицейский рейд; вообще-то здесь не разрешено парковаться. Это означало, что ей придется переставить машину в другое место; жаль хотя бы одного только вида.
После случившегося Льву было трудно снова уснуть. Он не смел пошевельнуться. Когда она предложила ему остаться у нее на ночь, он колебался; матрац у нее был шириной от силы метр двадцать, соприкосновения не избежать. Легкого хлопкового одеяла хватало и для него, но только в обрез. Като была щедра во всем, только не с одеялом, это он знал точно.
– Велосипедный магазин – еще не все. Том влюбился.
Лев не сказал, что догадался.
Темнота постепенно отступала и высвобождала их очертания.
– Наше время прошло, а кроме того… – она помедлила.
– Ну?
Казалось, она передумала говорить, но через некоторое время продолжила:
– Если бы я его не встретила, то, наверное, никогда бы не осмелилась снова рисовать. Не научилась бы столь многому. Каждая страна, каждый город, каждая картина показывали мне, кто я есть. И что для меня важно.
Они лежали так близко, что ее волосы касались его щеки. Он осторожно погладил ее по лбу, испытывая облегчение оттого, что они разговаривали как раньше – опять это запрещенное слово!
– Ты поняла это? – уточнил Лев.
Она кивнула:
– Я должна была уйти, чтобы узнать.
– Ясно.
Следующее утро началось с сообщения:
– Сегодня я приступаю к новой картине.
Лев, глядя, как она собирает вещи, спросил о холсте.
– Без него, я буду рисовать на дороге.
Она использовала пастельные мелки, которые не содержали ни воска, ни масла, только спрессованный пигмент.
– Вот этим, – она показала ему в автобусе, который ехал в город с горы Кеферберг, один мелок, – можно было бы изобразить Сакре-Кёр, а вот этот, голубой, выглядит как вода Изы в летний день.
Парочка, сидевшая напротив них, заинтересованно их разглядывала. Ночью, после полицейской проверки, они перешли с немецкого на румынский. В этом языке открывались другие пространства, одно слово затрагивало другое, вживую, доверительно. От долгого употребления слова обтесались, занимали свои уголки, имели собственную жизнь. Но сочетались. Казалось, до этого на свои воспоминания они могли взглянуть как бы со стороны.
На уличном пятачке у Фраумюнстер расположился мим, замерев в движении, не дыша и не дрогнув ни одной ресницей. Он был весь золотым: шляпа, лицо, ладони, брюки, башмаки, даже стул, на котором сидел, книга, которую читал. Он не реагировал, когда Като напомнила ему, что здесь ее законное рабочее место.
Этому типу выпали плохие карты, только он еще не знает, подумал Лев. Он сел чуть поодаль на скамью, с интересом ожидая развития событий. В какой-то момент мим шевельнулся, вышел из своего оцепенения. Неожиданно улыбнулся и сказал что-то такое, от чего Като засмеялась.
Мужчина стал собирать свои вещи.
Лев предложил ему что-то съестное, но тот отрицательно помотал головой. Мол, это повредит грим.
Като грубыми штрихами делала набросок, ни разу не подняв голову, чтобы проверить правильность пропорций. Она сидела на корточках, опираясь на одну руку, плавно меняя положение ног, работала сосредоточенно. Никто не останавливался. Перед расположенным неподалеку бюро регистраций жениха и невесту встречали шампанским и цветами. Лодка, полная туристов, проплыла в сторону озера. Солнце добралось до скамьи Льва, позолота на лице мима потрескалась, как будто сломалась его кожа. Мим встал и остановился рядом с Като, словно бы любуясь картиной.
Лев тоже поднялся, чего эти двое вроде как не заметили; повинуясь внезапному импульсу, он пересек площадь и вошел в церковь. Прошел между рядами скамей, пока не обнаружил цветные витражи над пространством хора, расписанным звездами. Снаружи они выглядели серыми и невзрачными, ничто не указывало на то, что ожидало человека внутри. Посетители зажигали свечи, переговаривались шепотом, Лев почти не замечал их. Он сел и рассматривал витражи, пока не решил, что разглядел в них уже все фигуры и сюжеты.
Искусство – это игра между «показать» и «скрыть». Жизнь тоже? Видимое и невидимое, и лишь немногое оказывается на свету. Что-то можно спрятать в себе, до тех пор пока не забудешь, что оно существовало. А другое – нет.
– Как долго ты еще собираешься ждать? – спросила его мать, когда однажды снова пришла почта от Като.
На мгновение он рассердился, однако настойчивость ее тона сдержала его. Он хотел объяснить, что не может просто так все оставить, но она его перебила. Ей надоели его отговорки, пилорама без него не обанкротится, продолжит работать. Его мать настаивала, что ему надо уехать, Имре твердил, что ему надо уехать, будто все гнало его прочь, вытесняло.
Почему он не уехал еще раньше?
Чего боялся?
За окнами шумел город, но внутри церкви было прохладно и тихо. В памяти всплыли картинки: каталка, туннель, который затопило водой, серая меховая жилетка, Лоня с пакетом орехов. Ему так и не удалось пережить эти лишения. Все стало отражением такого опыта, отсылало к нему, связывало с ним. Он не смог бы это изменить, оно составляло его нутро (или он был его частью?), и с этим ничего нельзя было сделать. Всякий раз, когда его одолевали такие воспоминания, он их отбрасывал, но ему казалось, будто он обрубает ветки дерева, которые тут же снова отрастают. Его ноги немели, как уже бывало, будто под действием тяги из глубины земли, но на сей раз он не боролся, отдался увиденному, страху и скорби, не пытался встать, допустил это. Можно было поступить так, чтобы все зашевелилось и миновало его, или самому прийти в движение, пока остальное замерло на месте.
Кто-то тронул его за плечо, но когда он оглянулся, то увидел лишь мужчину, должно быть нечаянно задевшего его рюкзаком. Под лестницей в небо Иаков сцепился с ангелом в схватке. И хотя они боролись между собой, казалось, будто они обнимаются.
Когда Лев вышел обратно на площадь, ему понадобилось какое-то время, чтобы привыкнуть к яркому свету. На асфальте между церковью и рекой возник портрет молодой женщины. На ней был голубой тюрбан, летнего цвета реки Изы, со светящимся желтым покрывалом поверх него. Женщина, со слегка приоткрытым ртом, как бы на ходу оглядывалась на смотрящего. Хотела ли она что-то сказать или уже произнесла нечто такое, что еще резонировало вокруг?
Като углубляла свет и тени, позолоченный мим неподвижно наблюдал за этим через ее плечо. Прохожие застывали, образовывали полукруг, бросали деньги в коробку. Через некоторое время что-то случилось, и Лев смог увидеть все – Като, мима, прохожих, площадь и церковь – глазами той женщины, на шее которой отражался блеск жемчужной сережки.
Наконец Като поднялась, отступила на несколько шагов. Она выглядела счастливой, утомленной. И мужчина с позолотой отважился шевельнуться. Раздались спонтанные аплодисменты, оба поклонились. Лев тоже хлопал в ладоши, подобно человеку, совершавшему в субботний день променад на набережной; или человеку, ничего не знающему про эту женщину. Он гордился Като. Тем, как она этого добилась, и тем, что перед ней открывалось; и догадывался, что талант будет определять ее жизнь.
Като поделилась своим заработком с мимом.
– Это весьма щедро, – ошеломленно сказал тот.
Лев поймал взгляд Като и улыбнулся; было ясно, что она сейчас ответит.
– Я родилась в субботу, – сказала Като.
Разумеется, мужчина ничего не понял.
Что-то удерживало Льва. Словно кто-то взял его за плечо, хотя никого не было видно. Запах костра, звук копыт. Он схватил лестницу, поставив ногу на ступеньку. Опять эта тяжесть.
Он снимал одежду, и с каждым предметом, который он стягивал с себя, ему становилось легче. Теперь все получилось. Скорее ввысь, дальше и дальше, сквозь солнечный свет, сквозь ночь, пока не стало светло и он не очутился наверху. Потом он подтянул лестницу и приставил ее к дереву. Он находился в лесу, но не слышалось ни листьев, ни птиц, ни ветра, лишь отдаленный шум. Скалы возносились из озера, на них сидели женщины, расчесывали свои волосы, которые свисали вниз, в долины, как туман. В облачно-белых одеждах, со звенящими колокольчиками на ногах. Одна из них повернулась к нему, показывая вдаль рукой. На противоположной стороне озера горел свет. Он воспринял это как призыв и отправился в путь.
Утром он проснулся поздно. По звуку проезжающих машин догадался, что дороги мокрые. Туман из его сна дотянулся до города; прозрачный промозглый туман, который приглушал все звуки. После завтрака он принялся укладывать свои вещи. Одно движение руки приводило к следующему с необходимостью. Он сдал ключ от номера на стойке ресепшен и вышел на улицу.
Перед входом в пансион был припаркован «лендровер». Ни у какой другой машины, какие он знал, не было зарешеченных фар.
Он постучал в стекло с пассажирской стороны.
Като перегнулась через сиденье, опустила стекло:
– Ну что? Не хочешь присесть?
Он сел в машину. Свою дорожную сумку бросил сзади.
Като приветствовала его поцелуем.
Откуда она узнала, что он принял решение?
Почему была так спокойна?
– Ты хочешь уехать? – спросила она.
Он кивнул.
– Хорошо, – сказала она и завела мотор.
Когда они оставили город, Лев спросил:
– Куда мы едем?
Като сделала музыку погромче.
– Куда скажешь.
Семь
Като закрыла дверь дома так небрежно, будто через несколько часов опять собиралась быть здесь. И даже на ключ не заперла.
Закрытая и запертая двери вроде бы должны звучать по-разному, подумал Лев; есть же различие между дверью, которая захлопывается, чтобы вскоре открыться, и той, что закрывают плотно на неопределенное время. Почему же он не улавливал отличий? Дверь звучала как всегда, сперва с преодолением, потому что скреблась по верхней деревянной ступеньке: потом короткий всхлип, наподобие кашля, который давал понять, что она закрылась.
Ему хотелось спросить, вернется ли она. Дверь, во всяком случае, не ответила ему. Отказывалась быть соучастницей.
Като выглядела иначе; образы деревни, дома, а может, и Льва уже исчезли из ее жестов, пропали с ее лица. В глазах мерцали вспышки света, виднелся отъезд.
– Спасибо, что ты пришел проститься, – сказала она.
Как формально это прозвучало.
На миг Лев представил, что это никакое не прощание. И через несколько дней дверь снова окажется открытой, и это будет заметно, позовет к себе, и Като опять будет сидеть за столом, в помещении, где нет ничего лишнего, ничего, что не имело бы своего предназначения. Они тогда попытались сделать две комнаты жилыми, покрасили стены, выстирали возле мельницы коврики, купили новую посуду, а от всего, что принадлежало ее отцу, – от его одежды, его инструментов – избавились. Лев надеялся, что куда-нибудь исчезнет и сумрак, всегда царивший здесь.
Теперь стол был прибран, дверь закрыта. Теперь на стволе грушевого дерева, вывороченного с корнем прошлой осенью в бурю, сидел мужчина, и пока Като что-то укладывала в багажную сумку своего велосипеда, он не сводил с нее глаз. Уж не боялся ли Том, что она передумает?
Лев не сказал бы, что этот человек ему не симпатичен. Если бы они встретились при других обстоятельствах, он бы им даже любовался – его независимостью, тем, что он много путешествовал. Вероятно. Но сейчас мог думать только об одном: зачем тебя принесло именно сюда? Почему ты проехал через нашу деревню?
– Думаю, всё, – сказала Като.
– Если чего-то не хватит, докупим.
– Да чего может не хватить?
– Вот именно.
Том засмеялся.
Като протянула Льву ключ от дома.
Как всегда, он был тем, кто первым отворачивается, разжимает объятия, прерывает молчание.
– Присылай мне открытки из каждой страны.
Вдруг им овладела досада: скорей бы все это кончилось.
– Обещаю, – сказала она.
Едва слышно.
Лев покинул участок Като в переулке на краю села и поднялся на холм. Когда он повернулся, то увидел лишь пыльный след от колес на дороге. Мне следовало бы обернуться, подумал он, узнал хотя бы то, не оглянулась ли она. Окружающее предстало ему размытым в дымке: рассыпанные вокруг хозяйства с крутыми черепичными крышами, улицы, тропинки, поросшие лесом холмы, горы; все складывалось в привычную картину и одновременно разбегалось по сторонам, будто кто-то тянул за разные концы – так, как его мать распускала рядок вязанья из-за одной ошибочной петли.
Каждый холм и пригорок позволяли увидеть последующие, они образовывали длинную цепь устроенности. Даже если вклинится что-то иное, оно не окажется пустым, хотя именно этого он сейчас и боялся. Потому не смотрел на дорогу, дышал открытым ртом, и с каждым подъемом, с каждым спуском что-то терялось для него, что-то слабело в нем, уменьшалось. Он сжался до незначительной точки, подобно камню и ящерке, что бездвижно грелась под солнцем. Сровняться бы с ней, ощутить теплоту камня, быть частью ландшафта, предаться на милость зим и лет, коловращению дня и ночи.
Он упал на траву, ощутил твердую почву, суету муравьев на коже. Ветер стал крепче, то был не мягкий, веющий ветерок, а догоняющий, сбивающий с ног. Он давил на его тело, на его веки. Лев вцепился руками в траву.
Муравей бежит у тебя по руке и не ведает этого, ветер обрушивается на холм и не знает об этом; но ты-то, ты-то знаешь: она уехала.
Том прикатил в деревню на своем велосипеде неделю назад. Люди выходили за ворота, любовались им как видением. Длинные волосы, загорелая кожа, мускулистый, но все-таки худой. Майки у него были из яркой ткани, на ногах что-то облегающее, похожее на обрезанные колготки. Это и есть функциональная одежда, заинтересовалась Лнюта. Том не говорил по-румынски ни слова, кроме «спасибо» и «добрый день», объяснялся по-немецки и по-английски, а если ни то, ни другое не помогало, обходился улыбкой, жестом. Улыбка у него была достаточной для ответа.
Люди его принимали, как здесь встречают всякого странника, просят его рассказать, хотят всё знать. Том, кажется, привык находиться в центре внимания, откликался на все приглашения, ел, пил, рассказывал, улыбался, ночевал на гостевых кроватях, на сеновалах или у себя в палатке. Като с первого дня была при нем, переводила, не отходила ни на шаг.
Том не заботился о светских условностях, обаятельно не выказывал хорошие манеры, переступал через то, чего все в долине придерживались; однако они рядом с ним выглядели провинциалами, отсталой деревенщиной, серыми, словно Том забрал все краски для своих ярких маек.
Детям он нравился, они норовили к нему прикоснуться, гладили его волосы, как будто он был сошедшей с пьедестала фигурой святого из церкви, сидели у него на коленях, хотели, чтобы он покатал их на багажнике велосипеда. Они говорили, что он хорошо рассказывает, хотя не понимали ни слова, говорили, что Том объехал полмира. Восемьдесят миров за один день – или вроде того.
Том был родом из Гамбурга, вот уже год он разъезжал по Европе на велосипеде – по той Европе, большой, которая простирается от Атлантики до Черного моря. Он катался по новым федеративным землям, через Польшу, Украину и Молдову, а теперь хотел через север Румынии (где карта висит на гвозде, как говорили местные) отправиться в сторону Запада.
В Варшаве он среза́л в одной оранжерее цветы, пока у него не начались от этого сыпь и зуд. В новооткрытом монастыре Сахарна исполнял должность техника-смотрителя, на озере Ялпуг на два месяца прибился к бригаде рыбаков. Он оставался на месте сколько хотел, потом ехал дальше куда хотел, продавал свои рассказы в местные газеты. У него, казалось, нет никаких обязательств, как и беспокойства о деньгах. Нельзя было даже представить, что на его лице проступит выражение заботы или тревоги.
От Льва не ускользнул интерес Като к Тому. В ее взгляде появилось что-то лихорадочное, взвинченное; может, она заранее все знала. Том был ее бегством, ее возможностью уехать. Лев отмахивался от беспокойства Като, от ее нарастающего недовольства. Он не хотел знать, что она несчастна, – как и теперь до самого последнего дня отказывался признавать, что она уехала.
– Давай уедем, – предлагала ему она, – и чтобы не знать, когда вернемся.
– Так не годится, – отвечал Лев.
– Не годится или ты не хочешь?
А Том благоволил к молодой женщине, которая всюду следовала за ним. Като напрямую объявила, что хочет сопровождать его. Он лишь заметил на это:
– Тогда тебе нужен велосипед.
Като раздобыла велик, с виду даже исправный. Том осмотрел его, добыл багажные сумки, и Лев радовался, что никто не попросил его о помощи. Он всегда помогал Като, но теперь не предложил свои услуги.
Они тренировались на велосипедах.
Езда змейкой, езда по гальке.
Далеко разносящийся смех.
– Хочешь спать со мной? – спросил Том, столь вежливый в этом деле, для которого достаточно было бы настойчивости рук или раздевающего взгляда.
– Ну и? – спрашивал Лев.
– Что «ну и»?
– Ты с ним спала?
Ему бы побить Тома, потому что она не ответила.
Лев не хотел облегчить ей жизнь. Когда она сообщила, что уезжает с Томом, он холодно посмотрел на нее. Его охватило желание прогнать ее куда подальше, проложить между нею и собой непреодолимую пропасть. Пусть на ее лице останется огорчение из-за того, что он так отреагировал; вот бы и сейчас оно сохранилось. Хуже всего, если бы это огорчение исчезло за первым же поворотом. Он тщательно отряхнул пыль со своих брюк и пожелал ей счастливого пути, сознательно не глядя на нее. На следующий же день не смог встать с постели.
Не заболел ли он, спросила мать.
Он дал ей понять, что хочет побыть один.
В детстве после того несчастного случая ему пришлось долго лежать в кровати; то, что тогда казалось ему наказанием, теперь бы ему понравилось. Не вставать, лежать и слушать, как дом выбирается из дня и вписывается в ночь; слушать шаги матери в прихожей, на террасе, веранде, пока все не угомонится и наконец ни в доме, ни во дворе нельзя будет расслышать ни малейшего движения. Его сестра Бредика, его племянница и племянники навещали бы его, братья сказали бы: «Вставай!», а он бы спросил: «Зачем?»
Только когда Лиз вечером присела у его кровати, он набрался мужества посмотреть на нее. Она поцеловала его в лоб, он смутился, но стыда не почувствовал. Кому же еще, как не ей, позволительно сделать это.
– Я знаю, что ты остаешься из-за меня.
Лев приподнялся. Так вот она что подумала?
– У нее ведь здесь больше никого нет.
– А я на что? – спросил Лев.
– Вы не можете быть опорой друг для друга.
Какой-то шум в переулке, скрип ворот, лай собаки, стук ведра о край колодца. Вечерний свет проник в его комнату, придавая мебели легкий флер.
– Идем есть, – позвала Лиз. – Завтра, когда Като уедет, скажи ей «прощай» и передай ей от меня вот что.
Лев взял у нее конверт.
Его мать уже стояла в дверях, когда он сказал, что она ошибается в одном. Он остался не из-за нее, а по другой причине.
А по какой, не сказал.
Он не говорил о Като. Когда другие заводили речь о ней – о том, где сейчас могут быть Том и Като, – он принимал безучастный вид и менял тему. Он ходил на работу, приносил в дом опилки на башмаках и на одежде, а в промежутке выполнял бесчисленные дела, про которые забывал, еще даже не доделав их. Каждому движению, каждому решению предшествовало сопротивление, как дополнительный груз. И вдруг он набрался сил одеться, сил держать чашку, выйти из дома. Что-то такое свалилось с него, то, что почти невозможно было снова поднять. Оно хотело упасть. Зачем же утруждать себя?
Ну хотя бы «прощай» он ей сказал.
В этом ему не придется себя упрекать.
Имре отправил его домой, когда увидел, как пилу, полотна которой обычно крутились с ненормальной скоростью, переклинило в бревне. Полотна разогрелись и погнулись, на устройстве подачи скопились бревна. Льву стоило лишь руку протянуть, чтобы остановить машину, но он чувствовал себя не в состоянии что-либо сделать. Наоборот, с удовольствием дождался бы, пока все не разлетится по сторонам. Машина восстала, она была на его стороне, в отличие от двери дома Като.
Имре не спросил, что с ним. Только посмотрел на него, будто уже понял – по виду Льва, по его взгляду, по тому, как он стоял у механизма, – и теперь знал все, что требовалось.
– Приходи, когда поправишься.
По дороге домой Лев принял решение: а что, если ему тоже обзавестись велосипедом? Он бы тогда смог поехать не на запад, а на юг.
Не к ней, а подальше от нее.
Не прочь из этой страны.
А вглубь нее.
Неужели велосипеды опять в моде, спросил Сиги. Люди казались ему подобными птицам по осени: не могли оставаться на месте, должны были всегда странствовать.
Если ты что-то покупал у Сиги, к этому обязательно прилагался какой-нибудь жизненный совет, даже если он тебе и не требовался.
Необычайно трудно в такие времена постоянно (он подчеркивал это слово) добывать велосипеды.
– Так ты можешь раздобыть один или нет?
