Текст книги "Мой запретный босс. Одержимость (СИ)"

Автор книги: Ауриния Лавр

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 7 страниц)

Глава 11. Огонь и лед

Стройплощадка жилого комплекса «Высоты Воронова» напоминала растревоженный муравейник. Мигалки машин скорой помощи и полиции отбрасывали тревожные блики на серый бетон недостроенных корпусов. В воздухе висела пыль, напряжение и гул голосов.

Воронов вышел из машины, не дожидаясь, когда водитель откроет дверь. Его появление действовало как удар хлыста – шум мгновенно стих, люди расступились. Он шел быстрым, уверенным шагом к группе людей в касках и белых рубашках – руководству подрядной организации и своим менеджерам проекта. Я едва поспевала за ним, чувствуя на себе любопытные и осуждающие взгляды.

– Что случилось? – его голос перекрыл все остальные звуки.

– Максим Андреевич, – заговорил седой мужчина с лицом, искаженным беспокойством. – Падение с лесов на третьем этаже. Один рабочий. Сознание не терял, но подозрение на перелом позвоночника. Увезли в НИИ Склифосовского.

– Причины?

– Предварительно – нарушение техники безопасности. Не был пристегнут. Но, Максим Андреевич, это…

– Я не интересуюсь «но», – холодно оборвал Воронов. – Кто ответственный за этот участок? Где мастер? Где инженер по ТБ?

Его вопросы сыпались как пули. Он требовал имен, отчетов, схем. Он был в своей стихии – кризисной, жесткой, безэмоциональной. Но я видела, как напряжена его челюсть, как бешено бьется пульс на шее. Он взял на себя весь груз ответственности, и он давил.

Ко мне подошла взволнованная девушка из PR-отдела.

– Екатерина, пресса уже тут. Журналисты с «Делового взгляда» и «РБК». Они хотят комментарий от Воронова. И… – она понизила голос, – кто-то уже умудрился выложить в телеграм-канал фото пострадавшего и кричащий заголовок «Жадность Воронова стоила человеку здоровья?».

– Господи, – выдохнула я. – Отвезите журналистов в офис-вагончик. Скажите, что Максим Андреевич даст комментарий после того, как разберется в ситуации. Никаких «нет комментариев», это вызовет еще больше подозрений. Предложите им кофе, подключите к Wi-Fi. И найдите того, кто выложил фото. Быстро.

Девушка кивнула и бросилась выполнять. Я почувствовала странное спокойствие. Паника отступила, уступив место четкому, почти машинному алгоритму действий. Я стала его тылом. Тем, чем и должна была быть.

Воронов, закончив разбор с инженерами, обернулся, ища меня взглядом. Я подошла.

– Пресса в вагончике. Ждет комментария. В телеграме уже всплыло фото и обвинения в халатности.

– Идиоты, – прошипел он. – Хорошо. Идем. Ты будешь со мной.

– Максим, – я впервые назвала его по имени здесь, при всех, но сейчас это казалось уместным. – Нужно не просто дать комментарий. Нужно показать, что вы контролируете ситуацию. Что компания берет на себя всю ответственность и помощь пострадавшему и его семье. Нужен человеческий подход, а не просто отписка.

Он смотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение.

– Ты права. Поступим так. Дай мне минуту.

Он отошел в сторону, чтобы сделать несколько звонков. Я слышала отрывки: «…лучшие врачи, все за наш счет…», «…семье выплатить компенсацию немедленно…», «…провести внеплановый инструктаж на всех объектах…».

Потом он вернулся ко мне, поправил галстук, которого на самом деле не было – он был в рубашке с расстегнутым воротом.

– Пошли.

В тесном вагончике пахло кофе и напряжением. Два журналиста, мужчина и женщина, сразу нацелили на него диктофоны и камеру.

– Максим Андреевич, как вы прокомментируете произошедшее? Это нарушение техники безопасности или системная проблема в вашей компании?

– Прежде всего, – начал он, и его голос был твердым, но лишенным привычной надменности, – наши мысли с пострадавшим, Иваном Сергеевичем. Мы делаем все возможное, чтобы ему была оказана наилучшая медицинская помощь. Все расходы, включая реабилитацию, компания берет на себя. Его семье уже оказана материальная поддержка.

Он сделал паузу, смотря прямо в камеру.

– Что касается причин – идет внутреннее расследование. Предварительно – грубое нарушение правил самим работником. Но это не снимает с нас ответственности. Значит, система контроля дала сбой. Значит, мы где-то недоработали. С сегодняшнего дня на всех объектах группы «Ворон» проходят внеочередные проверки и инструктажи. Безопасность людей – абсолютный приоритет. Никакие сроки сдачи объекта не стоят человеческого здоровья.

Его слова звучали искренне. Он не перекладывал вину, не уходил от ответа. Он был лидером, принимающим удар на себя. Журналисты, ожидавшие отпора и скандала, немного растерялись.

– А как вы прокомментируете сообщения о том, что на ваших объектах экономят на безопасности ради прибыли? – спросила журналистка.

Воронов не моргнул глазом.

– Прибыль, построенная на риске для жизни, – не прибыль, а преступление. Финансовые отчеты по статье «безопасность» открыты для проверки. Приглашаем вас, как и любые надзорные органы, с ними ознакомиться. Наша политика неизменна: сначала люди, потом бетон.

После еще пары вопросов пресс-конференция закончилась. Журналисты, получив больше, чем ожидали, удалились. Воронов вышел из вагончика, и его плечи на мгновение ссутулились. Он провел рукой по лицу.

– Хорошая работа, – сказал он мне тихо. – Твой совет насчет «человеческого подхода» был правильным.

– Вы были великолепны, – ответила я искренне. – Вы не дали им превратить это в травлю.

Он посмотрел на меня, и в его усталых глазах был какой-то новый, мягкий оттенок.

– Спасибо. За то, что была здесь. За то, что не растерялась.

Мы поехали в больницу. Воронов лично поговорил с врачами, убедился, что все необходимое есть. Он зашел в палату к Ивану Сергеевичу, пока тот был под действием седативных. Постоял у кровати минуту, молча. Его лицо в тот момент было не лицом железного бизнесмена, а лицом человека, который понимает всю тяжесть чужой боли и свою причастность к ней.

Когда мы вышли из больницы, уже смеркалось. Он предложил поехать ужинать. Не как босс с сотрудником. Как два человека, пережившие тяжелый день.

Мы поехали в небольшой, уютный итальянский ресторанчик в тихом переулке, не похожий на пафосные места, которые он обычно посещал. Он заказал вино. Мы сидели за столиком в углу, и впервые между нами не было стола переговоров, экранов ноутбуков или ледяной стены.

– Сегодня ты увидела меня в самом неприглядном свете, – сказал он, вращая бокал. – Кризис, пресса, чужая боль… Все, чего я так стараюсь избежать.

– Я увидела, как ты берешь на себя ответственность, – поправила я. – Это достойно уважения.

Он покачал головой.

– Это обязанность. Отец говорил: «Лидер не имеет права на слабость. Даже если мир рушится, ты должен стоять и улыбаться». Сегодня я чуть не сорвался. Когда увидел это фото в телеграме… Я готов был разнести все к чертям. Но ты… ты была спокойной. Ты знала, что делать. Ты меня… приземлила.

Он посмотрел на меня, и его взгляд был теплым, почти нежным.

– Я не думал, что кто-то сможет так… балансировать меня.

Мое сердце забилось чаще. Вино, усталость, эмоциональная встряска дня – все это создавало опасную, интимную атмосферу.

– Я тоже сегодня кое-что поняла, – призналась я. – Я не хочу быть просто твоим ассистентом. И не хочу быть твоей тайной ошибкой. Я устала бояться.

Он замер, положив бокал.

– Чего ты боишься, Катя?

– Что ты снова оттолкнешь меня. Что ревность, или страх, или твое прошлое снова встанут между нами. Что ты решишь, что я не вынесу тебя настоящего.

Он протянул руку через стол и накрыл своей ладонью мою. Его прикосновение было теплым, твердым.

– Ты уже видела меня настоящего. И сегодня не убежала. Даже помогла. – Он помолчал. – Я тоже боюсь. Боюсь, что если я позволю себе быть с тобой, я стану зависим. А зависимость – это слабость. А слабость… она губительна в моем мире.

– А что, если это не слабость? – прошептала я. – Что, если это сила? Сила знать, что есть кто-то, на кого можно опереться. Не вместо тебя, а рядом.

Он смотрел на наши соединенные руки, потом поднял на меня глаза. В них бушевала внутренняя борьба.

– Я не умею быть «рядом». Я умею быть «над» или «вдали». Это все, что я знаю.

– Научись, – просто сказала я.

Он медленно поднялся, не отпуская моей руки.

– Пойдем. Я отвезу тебя домой.

Но в машине он сказал водителю адрес не моего дома, а своего. Пентхаус в башне на Котельнической набережной.

Мы ехали молча. Рука его все еще лежала на моей. Когда мы вошли в его лифт, который поднимался прямо в жилую зону, напряжение достигло предела. Зеркальные стены отражали нас – его высокую, темную фигуру и мою, такую маленькую рядом.

Лифт открылся прямо в гостиную – огромное пространство с панорамными окнами на ночную Москву. Все было выдержано в стиле минимализма: бетон, стекло, черная кожа, редкие предметы искусства. Это было красиво, бездушно и очень одиноко.

Он сбросил пиджак на диван, прошел к барной стойке.

– Виски? – спросил он, но не дожидаясь ответа, налил два бокала.

– Спасибо.

Я подошла к окну. Город сиял внизу, как россыпь драгоценностей. Он подошел сзади, протянул бокал. Я взяла, и наши пальцы снова соприкоснулись.

– Красиво, – сказала я.

– Одиноко, – поправил он тихо. – Я ненавижу эти окна. Иногда мне кажется, что весь город смотрит на меня, ждет, когда я оступлюсь.

Я обернулась к нему. Мы стояли близко. Очень близко.

– А если я буду смотреть на тебя не как город? Не как судья?

Он поставил бокал на подоконник. Его руки поднялись и мягко легли на мои плечи.

– Ты смотришь на меня так, будто видишь что-то хорошее. И это… это самое страшное. Потому что я могу это разрушить.

– Попробуй, – бросила я вызов, глядя ему прямо в глаза.

И он сдался. С тихим стоном, полным облегчения и отчаяния, он притянул меня к себе и прижал губы к моим. Этот поцелуй был не таким, как в офисе. Тот был яростным, огненным. Этот был… голодным. Полным тоски по теплу, по пониманию, по спасению от одиночества.

Он целовал меня медленно, тщательно, как будто изучая вкус, форму, как будто пытаясь запомнить навсегда. Его руки скользили по моей спине, прижимая меня так близко, что между нами не оставалось места для страха, для прошлого, для правил.

Он оторвался, чтобы перевести дыхание, и прижал лоб к моему.

– Останься, – прошептал он хрипло. – Останься сегодня. Просто… останься.

В его голосе была мольба. Не приказ. Мольба. И я поняла, что для такого человека, как он, это было самым трудным признанием.

Я кивнула, не в силах выговорить слово.

Он взял меня на руки, и этот жест – собственнический, легкий, словно я ничего не вешу, – оказался самым возбуждающим, что случалось со мной. Его руки на моем теле сжимались сильнее.

Спальня встретила нас полумраком и огромной кроватью, застеленной темным бельем. Он опустил меня на нее, и я изнемогала, глядя, как он возвышается надо мной, расстегивая ремень. Медленно. Намеренно медленно. Испытывая мое терпение.

– Не дразни меня, – выдохнула я, приподнимаясь на локтях.

Уголок его рта дрогнул в усмешке, но глаза остались серьезными.

– Я хочу запомнить каждый миг, – сказал он хрипло, опускаясь на кровать рядом и накрывая мое тело своим. – Каждый звук, который ты издашь.

Он не спешил. В отличие от офиса, здесь не было места ярости и отчаянию. Здесь была жадная, тягучая нежность, которая возбуждала сильнее любой грубости. Он раздевал меня медленно, сантиметр за сантиметром, касаясь губами каждого открывшегося участка кожи. Плечо. Ключица. Впадинка между грудью. Живот.

Когда моя одежда исчезла, он замер, разглядывая меня.

– Ты невероятная…

Я потянулась к нему, стаскивая с него рубашку, проводя ладонями по его груди, по жестким мышцам пресса. Он перехватил мои руки, заведя их за голову и прижав к подушке.

– Не торопись, – приказал он тихо.

А потом его рот двинулся вниз. Он изучал меня языком – шею, грудь, соски, от прикосновения к которым я выгибалась и стонала. Его рука скользнула между моих ног, и я задохнулась от этого двойного ощущения: его пальцы внутри, его губы – на моей груди.

– Максим... – выдохнула я, вплетая пальцы в его волосы, прижимая его крепче.

Он подчинился. Поднялся, и я почувствовала его у входа – твердого, горячего, пульсирующего. Он вошел медленно, позволяя мне ощутить каждое движение, каждое растяжение. Я обхватила его ногами за талию, притягивая глубже, и он застонал, утыкаясь лицом в мою шею.

Ритм нарастал. Медленный, глубокий, сводящий с ума. Я царапала его спину, кусала плечо, чтобы не закричать слишком громко. Мир сузился до точки соприкосновения наших тел, до влажного жара, до ритма, который ускорялся, приближая нас к краю.

Разрядка накрыла меня внезапно – острой, ослепительной вспышкой, разрывающей на части. Я выгнулась, вскрикнув ему в губы.

Ритм его движений стал бешеным, неистовым. Его дыхание срывалось на хрип, мышцы под моими пальцами дрожали от напряжения.

Он вышел из меня резко и через секунду я почувствовала его руку у себя на животе, а потом – горячие, липкие капли. Он кончал с хриплым, сорванным стоном, в котором смешались боль и облегчение, и имя мое, которое он шептал как заклинание:

– Катя… Катя…

Глава 12. Утро после

Я проснулась от полосы солнечного света, падающей прямо на лицо. Первое ощущение – тепло. Твердое, живое тепло вдоль всей спины. Его рука лежала на моем боку, ладонь прикрывала ребра, пальцы слегка сжаты даже во сне. Его дыхание было ровным и глубоким у меня в затылке.

Я не двигалась, боясь разрушить это хрупкое, невозможное спокойствие. Он спал. Его лицо, лишенное привычной напряженности, казалось моложе. Длинные темные ресницы отбрасывали тени на скулы. Я видела ту самую проседь у висков вблизи и едва сдерживала порыв дотронуться до нее.

Воспоминания прошлой ночи нахлынули волной, заставив кровь прилить к щекам. Он был… разным. Властным и нежным, требовательным и внимательным. Он словно изучал мои реакции, запоминал, что заставляет меня вздрагивать, а что – издавать тихий стон. И в самый пик страсти, когда мир распадался на атомы, он прошептал мое имя так, будто оно было молитвой и проклятием одновременно.

Он пошевелился, его рука потянулась, притягивая меня еще ближе. Его губы коснулись моего плеча.

– Ты не спишь, – его голос был низким, сонным, бархатистым.

– Нет.

– О чем думаешь?

– О том, что ты храпишь, – соврала я.

Он тихо рассмеялся, и смех его вибрировал у меня в спине.

– Врешь. Я не храплю. Я… мощно дышу.

– Это называется храп, – улыбнулась я.

Он перевернул меня на спину, оказавшись сверху, опираясь на локти. Утренний свет золотил его кожу, подчеркивал рельеф мышц на плечах и груди. Он смотрел на меня, и в его глазах не было ни сожаления, ни страха. Было спокойное, почти удивленное принятие.

– Ты здесь, – констатировал он, как будто не мог поверить.

– Да.

– И не убежала ночью.

– Мне некуда было бежать. Ты забрал мою одежду, помнишь?

Его губы тронула улыбка.

– Стратегический ход. – Он стал серьезнее. – Катя. О вчерашнем… в офисе никто не должен знать. Пока.

Радость внутри немного поугасла. Реальность стучалась в дверь.

– Потому что я твоя сотрудница.

– Потому что это даст им оружие против тебя, – поправил он. – Против нас. Ольга, конкуренты, пресса… Они разорвут тебя на части, если узнают. Я не могу этого допустить.

В его словах была не отстраненность, а забота. Защита.

– Значит, мы будем скрываться?

– Ненадолго. Мне нужно… придумать, как это обернуть. Возможно, перевести тебя в другой департамент. Или…

– Или уволить, – закончила я за него.

Он поморщился, как от боли.

– Я не хочу этого. Но если это будет единственный способ оградить тебя от грязи…

– Я не хочу, чтобы ты меня ограждал, – сказала я, положив ладонь на его щеку. – Я хочу быть с тобой. Со всеми последствиями. Я взрослая. Я сама могу решать, какой риск принимать.

Он наклонился и поцеловал меня. Медленно, сладко.

– Ты самая упрямая и самая бесстрашная женщина, которую я встречал, – прошептал он мне в губы. – И это меня одновременно восхищает и пугает до чертиков.

Его телефон, оставленный в гостиной, начал назойливо вибрировать. Он застонал.

– Работа.

– Иди, – я отстранилась. – Я приготовлю кофе. 85 градусов, я помню.

Он улыбнулся, настоящей, широкой улыбкой, которая преобразила все его лицо.

– Сделай 90. Сегодня можно нарушить правила.

Пока он говорил по телефону, я, закутавшись в его огромную черную рубашку, бродила по кухне, пытаясь разобраться с кофемашиной, которая выглядела как панель управления звездолетом. Я нашла кружки, согрела молоко. Было странно и невероятно естественно делать это здесь, в его пространстве.

Он вернулся, уже в брюках, но все еще с голым торсом. Принял из моих рук чашку, сделал глоток.

– Идеально.

– Врешь. Я перегрела.

– Для тебя – идеально, – поправил он и снова поцеловал меня, на этот раз – с привкусом кофе.

Потом его лицо стало серьезным.

– Мне нужно в офис. Дела по вчерашнему инциденту. Ты можешь остаться здесь, отдохнуть.

– Я поеду с тобой.

– Катя…

– Я твой ассистент, помнишь? У меня тоже есть работа.

Он вздохнул, но в его глазах читалось одобрение.

– Хорошо. Но… в офисе мы…

– Я знаю, – перебила я. – Босс и подчиненная. Ничего не было. Я поняла.

Он кивнул, но в его взгляде была тень сожаления.

Дорога в офис была другой. Он сидел рядом, его рука лежала на центральном подлокотнике, и его мизинец иногда касался моего бедра. Маленькие, тайные прикосновения. Наш секрет.

В офисе мы разделились. Он – в свой кабинет, я – к своему столу. Но теперь тишина между нами была наполнена новыми смыслами. Каждый его взгляд, брошенный через стекло, каждый сухой комментарий в чате имел второй, скрытый слой. Это была сложная, опасная игра, но мы играли в нее вместе.

В середине дня ко мне подошла секретарша, Анна.

– Кать, ты в курсе, что вчера тут Ольга Захарова была?

Сердце екнуло.

– Да, видела.

– Она, между прочим, после ухода Воронова к тебе подходила. Что-то говорила. Все шепчутся, что она нашумела насчет того, что Максим Андреевич завел новую пассию прямо в офисе. Говорит, чувствует эти вещи.

Лед пробежал по спине. Она чувствовала. Или просто метила наугад, пытаясь посеять сомнения.

– Сплетни, – пожала я плечами, стараясь выглядеть равнодушной. – У нее личные счеты с Максимом Андреевичем. Она просто пытается навредить.

– Ну, будь осторожна, – сказала Анна. – Эта баба – гадюка. Если она на кого-то охотится…

Она не договорила, но смысл был ясен.

Вечером, когда офис опустел, он вызвал меня к себе. Дверь закрылась.

– Сядь, – сказал он. Он выглядел уставшим. – Ты слышала сплетни?

– Да. Анна предупредила.

– Ольга не успокоится. Она почуяла кровь. Мою. И, возможно, твою. – Он встал, подошел к окну. – Я получил сегодня письмо. Анонимное. На корпоративную почту. Фотография. Мы с тобой выходим из ресторана вчера вечером. Кадр нечеткий, сделан издалека, но нас видно.

Мир накренился. Я почувствовала, как холодеют кончики пальцев.

– Кто? Ольга?

– Возможно. Или кто-то из ее «друзей». Или просто папарацци, которым она навела стрелку. Суть не в этом. Суть в том, что нас начали отслеживать.

Он обернулся. Его лицо было жестким, решительным.

– Я не могу подвергать тебя такой опасности. Ты должна уйти.

– Максим, нет…

– Слушай! – его голос дрогнул. – Я видел, на что она способна. Со мной она играла в грязные игры, пытаясь вернуть. Со своей предполагаемой соперницей она будет беспощадна. Тебя вытащат на свет, будут копаться в твоем прошлом, в твоей семье… Твоя мать, Катя. Ты же говорила, у нее здоровье не очень. Она выдержит такой прессинг?

Его слова были как удар ножом. Он был прав. Мама… ее спокойствие, ее лечение – все это могло рухнуть из-за скандала.

– Что же нам делать? – прошептала я, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы.

Он подошел, взял мое лицо в ладони.

– Мы будем осторожны. Очень осторожны. Но тебе нужно формально покинуть компанию. Я найду тебе место в другом фонде, у проверенного партнера. Ты будешь в безопасности. А мы… мы будем видеться. Тайно. Пока я не разберусь с Ольгой и не придумаю, как представить наши отношения миру, не сломав тебе жизнь.

Это было разумно. Прагматично. Но так больно.

– А контракт? Пункт 4.1?

– Черт с ним, с этим контрактом, – резко сказал он. – Он больше не имеет значения. Единственное, что имеет значение, – это ты. Твоя безопасность. Твое спокойствие.

Он притянул меня к себе и крепко обнял. В его объятиях было убежище и тюрьма одновременно.

– Дай мне время, Катя. Я все исправлю. Я найду способ быть с тобой, не прячась. Обещаю.

Я верила ему. Потому что в его голосе звучала не просто страсть, а решимость. Та самая, с которой он брал на себя ответственность за чужую жизнь вчера. Теперь он брал ответственность за нашу.

Но в глубине души я боялась. Потому что мир, в котором он существовал, был миром акул. И наша любовь, такая новая и хрупкая, могла стать для них лишь лакомой приманкой.