Текст книги "Клиника: анатомия жизни (Окончательный диагноз)"

Автор книги: Артур Хейли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Глава 10

Бостон, Массачусетс.

7 августа

Г-ну Г.Н. Томазелли,

администратору

Клиника Трех Графств

Берлингтон, Пенсильвания

Дорогой мистер Томазелли!

За неделю у прошедшую после моей поездки в Берлингтон, я серьезно обдумал Ваше предложение занять должность патологоанатома в клинике Трех Графств.

В этом письме я подтверждаю, если, конечно, вы не изменили своего намерения, что принимаю Ваше предложение на оговоренных нами условиях.

Вы хотели бы, чтобы в случае своего согласия я как можно скорее приступил к работе. Никакие дела меня не задерживают, за исключением нескольких мелочей, и я смогу приступить к работе с 15 августа, то есть ровно через неделю.

Доктор О Доннелл упомянул о квартирах для холостяков, которые вскоре будут построены неподалеку от клиники. Если у Вас есть более подробная информация по этому вопросу, прошу Вас мне ее сообщить. Кроме того, будьте добры, зарезервируйте для меня место в гостинице начиная с 14 августа.

Что касается моей работы в клинике, то один вопрос остался не оговоренным до конца. Рассчитываю, что Вы обсудите его с доктором Пирсоном до моего приезда.

Речь идет о следующем.

Думаю, что для клиники и для меня лично было бы полезно выделение мне четко очерченной сферы ответственности, в пределах которой я бы имел полную свободу действий как в отношении повседневной работы, так и в отношении реорганизации и приобретения новой техники. Мои личные пожелания заключаются в предоставлении мне свободы действий в серологии, гематологии и биохимии, хотя, конечно, я всегда готов помочь доктору Пирсону в патолого-анатомической работе в любой момент, когда он сочтет это нужным.

Я поднимаю этот вопрос в письме, так как надеюсь, что Вы и доктор Пирсон обсудите его до 15 августа. В любом случае выражаю свою готовность во всем сотрудничать с доктором Пирсоном и служить клинике Трех Графств в меру всех моих способностей.

Искренне Ваш,

Дэвид Коулмен, доктор медицины.

Перечитав аккуратно напечатанное письмо, Коулмен положил его в конверт. Потом снова сел за свою портативную пишущую машинку и написал похожее, но более короткое письмо доктору Джозефу Пирсону.

Через некоторое время, держа в руке оба письма, Дэвид Коулмен вышел из меблированной квартиры, которую он снимал в Бостоне, и отправился к ближайшему почтовому ящику. Сделав выбор, он все еще не был уверен в его правильности и не мог до конца понять, почему предпочел клинику Трех Графств семи лечебным учреждениям, куда его пригласили на работу в течение последних нескольких недель. Хорошего вознаграждения за труд там не будет. По уровню зарплаты клиника Трех Графств среди других лечебных учреждений, его пригласивших, находится в нижней части списка. Она не признана на международном уровне, да и вообще неизвестна. О клинике Трех Графств едва ли знают за пределами района, который она обслуживает.

Тогда почему? Боялся потеряться в крупном центре на фоне других специалистов, не хотел, чтобы его поглотила мощная, огромная машина? Едва ли. Его послужной список позволял сохранить лицо даже в таких условиях работы. Рассчитывал, что получит в Берлингтоне большую свободу в научных исследованиях, надеялся, что ему удастся заняться наукой? Но если бы это было его главной целью, то следовало бы выбрать научный центр – такой центр был в его списке. Или на выбор повлияло желание ответить на трудный вызов? Возможно. В работе отделения патологической анатомии клиники Трех Графств было полно недостатков. Для того чтобы это увидеть, Коулмену хватило двух дней пребывания в клинике по приглашению его администратора. Кроме того, работать с доктором Пирсоном будет очень и очень нелегко. Коулмен сразу почувствовал недовольство старшего коллеги, а администратор в ответ на прямой вопрос Коулмена подтвердил, что у Пирсона репутация человека, с которым очень трудно работать.

Так, значит, его привлекли трудности, которые придется преодолевать? Или причина выбора клиники Трех Графств совсем в другом? Может быть, она в стремлении к умерщвлению плоти и усмирению гордыни? Не настиг ли его страшный призрак, преследовавший его много лет назад?

Дэвид Коулмен давно знал, что самой отчетливой чертой его характера является гордость. Это был недостаток, и Коулмен его боялся и ненавидел. Он пытался смирить свою гордыню – топтал ее, отвергал и гнал, – но она неизменно возвращалась – нерушимая и непокоренная.

Гордость проистекала из осознания собственного мощного интеллекта. В компании своих сверстников он чувствовал себя выше их на голову, и это действительно было так. С интеллектуальной точки зрения все, что он делал в жизни, только еще больше утверждало его в этом мнении.

Насколько помнил себя Дэвид Коулмен, учиться для него всегда было также просто, как дышать. В начальной и средней школе, в колледже, на медицинском факультете он парил над всеми остальными, легко получая высшие баллы и завоевывая разные награды.

Он познал плоды своей гордыни в первых классах средней школы. Как и ко всякому по-настоящему блистательному человеку, одноклассники сначала отнеслись к нему с легким неприятием. Позднее, поскольку Коулмен и не думал скрывать свое интеллектуальное превосходство, это неприятие превратилось в неприязнь, а потом в ненависть.

Он что-то чувствовал интуитивно, но не осознавал, что именно, пока директор школы – сам блестящий ученый и все понимающий человек – не отвел его в сторону. Даже теперь, много лет спустя, Дэвид Коулмен помнил его слова: «Думаю, ты уже достаточно взрослый, чтобы принять как должное то, что я тебе скажу. В этих стенах у тебя нет ни одного друга, если не считать меня».

В первый момент Коулмен не поверил, но потом почти сразу понял, что это правда.

Это было не все, что сказал ему директор. Он тогда добавил: «Ты прирожденный ученый. Ты это знаешь, и нет никаких причин скрывать от тебя этот факт. Что касается будущего, ты можешь стать тем, кем захочешь. У тебя, Коулмен, превосходный, изумительный, уникальный ум. С таким мне не приходилось сталкиваться никогда в жизни. Но должен тебя предостеречь: если ты хочешь жить в ладу с другими, тебе надо иногда выглядеть не таким умным, каков ты есть на самом деле».

Учитель верно оценил своего ученика. Коулмен запомнил его слова, переварил их, тщательно проанализировал и… стал себя презирать.

С тех пор он принялся тяжко трудиться, чтобы реабилитировать себя с помощью тщательно разработанной, почти самоубийственной программы. Начал он со спортивных игр. Дэвид Коулмен никогда не любил спорт, не занимался им и был склонен думать, что люди, посещающие матчи и неистовыми криками поддерживающие своих любимцев, ведут себя как тупые инфантильные недоросли. Но теперь он сменил тактику – зимой футбол, летом бейсбол. Вскоре он стал опытным игроком и в колледже всегда выступал за лучшие команды. А еще он посещал матчи и кричал на трибунах наравне с остальными.

Однако, играя, он всегда испытывал равнодушие к игре, а беснуясь на трибунах, чувствовал от этого внутреннюю неловкость. Именно поэтому он понимал, что всего лишь смирил гордыню, но не изгнал ее.

Не складывались его отношения и с окружающими. Прежде, сталкиваясь с людьми, которых по интеллекту считал ниже себя, он не скрывал скуку и отсутствие к ним интереса. Теперь, исполняя свой план, стал сердечно и внимательно относиться к таким людям. В результате в колледже за ним укрепилась репутация дружелюбного мудреца. Студенты, испытывавшие трудности в учебе, говорили как заклинание: «Надо пообщаться с Дэвидом Коулменом. Он все объяснит и всему научит». И он неизменно объяснял и учил.

Коулмен рассчитывал, что со временем сможет воспитать свои чувства, стать добрее и снисходительнее к менее одаренным личностям. Но это не очень-то у него получилось. Заглядывая в себя, он чувствовал, что испытывает прежнее презрение к умственной неполноценности. Он скрывал это презрение, боролся с ним железной дисциплиной и добрыми поступками, но оно не уходило.

В медицину он пошел отчасти потому, что его отец был деревенским врачом, а отчасти из-за внутренней склонности к врачебному искусству. Когда настало время выбирать специальность, Коулмен выбрал патологическую анатомию – самую незаметную специальность в медицине. Он продолжал сознательно и целенаправленно смирять свою гордыню.

Сначала ему казалось, что он все-таки добился своего. Патологическая анатомия – отрасль, располагающая к одиночеству, в ней отсутствует общение с пациентами. Но потом, по мере роста интереса и приобретения опыта, он вдруг осознал, что к нему вернулось старое презрение к тем, кто знал о тайнах, открывавшихся под мощным микроскопом, меньше, чем он. Правда, презрение это со временем несколько ослабло, потому что в медицине он неизбежно сталкивался с умами, вполне сопоставимыми с его собственным, и решил, что может расслабиться и сбросить часть железной брони, в которую когда-то добровольно себя заковал. Он и теперь сталкивался с глупцами – в медицине они тоже были, – но постепенно эти люди стали меньше его раздражать. Иногда ему казалось, что он наконец победит своего старого заклятого врага.

Однако невозможно сразу, без затруднений, отменить программу самоограничения, которую он неукоснительно выполнял последние пятнадцать лет. Временами ему было трудно понять, что определяет суть его решений – свободный выбор или мучительное самоистязание, которому он предавался долгое время.

Поэтому на вопрос о том, почему он остановил свой выбор на клинике Трех Графств, еще не было ответа. Он действительно хотел работать в средней, второстепенной клинике, лишенной репутации и блеска? Или его выбор определило подсознательное чувство, подсказавшее, что в этой клинике его гордыня пострадает сильнее всего?

Опустив в почтовый ящик оба письма, Коулмен понимал, что ответить на эти вопросы сможет только время.

Элизабет Александер одевалась в смотровой комнате, примыкавшей к кабинету доктора Дорнбергера на седьмом этаже Берлингтонского медицинского центра. Предыдущие полчаса Чарльз Дорнбергер с присущей ему тщательностью осматривал пациентку, а закончив осмотр, вернулся к письменному столу в кабинет. Сквозь полуоткрытую дверь она услышала:

– Когда будете готовы, пройдите в мой кабинет, миссис Александер.

Застегивая пояс зеленого летнего платья, она звонко ответила:

– Одну минутку, доктор.

Сидевший за столом Дорнбергер улыбнулся. Миссис Александер нельзя было назвать красавицей в общепринятом смысле, но живость ее личности с избытком компенсировала этот недостаток. К тому же ему нравились женщины, радующиеся своей беременности, а Элизабет Александер была именно такой. Она будет хорошей, любящей и умной матерью. Он заглянул в карточку. Элизабет двадцать три года. Раньше, когда он был молодым, Дорнбергер всегда осматривал женщин только в присутствии медсестры. Ему приходилось слышать истории о врачах, которые пренебрегали этим правилом, а потом становились объектом немыслимых обвинений со стороны некоторых неуравновешенных дам. Но теперь Дорнбергер отбросил эту предосторожность. У старости есть свои преимущества.

– Я считаю, что вы произведете на свет нормального, здорового малыша. Не похоже, что будут какие-то осложнения.

– То же самое мне говорил доктор Кроссан. – Элизабет уже вышла из смотровой и сидела на стоявшем у стола стуле.

Дорнбергер заглянул в свои записи:

– Он был вашим врачом в Чикаго, так?

– Да.

– Он принимал ваши первые роды?

– Да. – Элизабет раскрыла сумочку, достала оттуда листок бумаги: – Здесь его адрес, доктор.

– Спасибо, я напишу ему, чтобы он прислал мне выписку из истории родов. – Дорнбергер прикрепил листок к карточке и будничным тоном спросил: – От чего умер ваш первый ребенок, миссис Александер?

– От бронхита. Ему был тогда один месяц. – Голос Элизабет не дрогнул. Год назад, услышав этот вопрос, она не сдержала слез. Но теперь, когда она носила другого ребенка, ей было легче смириться с прежней потерей. На этот раз она твердо решила, что ребенок будет жить.

– Роды протекали нормально? – спросил доктор Дорнбергер.

– Да.

Он снова углубился в карточку. Словно для того, чтобы сгладить неприятное впечатление от вопросов, он перешел к другой теме:

– Насколько я знаю, вы только что приехали в Берлингтон.

– Да, это так, – весело ответила она, потом добавила: – Мой муж работает в клинике Трех Графств.

– Да, мне говорил об этом доктор Пирсон. – Продолжая писать, он спросил: – Как ему нравится на новом месте?

Элизабет задумалась.

– Джон мало мне об этом рассказывает. Но думаю, нравится. Он очень любит свою работу. Джон технолог – в лаборатории.

Гинеколог достал из ящика блокнот бланков и сказал:

– Уж коли мы заговорили о лаборатории, придется направить вас на анализ крови. – Он принялся заполнять верхний бланк.

– Доктор, – спохватилась Элизабет, – я забыла сказать вам, что у меня резус отрицательный, а у мужа – положительный.

Дорнбергер улыбнулся:

– Настоящая жена лаборанта. Не волнуйтесь, мы очень тщательно исследуем вашу кровь. – Он вырвал из блокнота направление и протянул его Элизабет. – Анализы вам сделают в поликлиническом отделении клиники Трех Графств.

– Спасибо, доктор. – Элизабет убрала направление в сумочку.

Дорнбергер задумался о том, как закончить беседу. Как и большинство врачей, он знал, что пациенты часто имеют совершенно превратные и неверные представления о медицинских феноменах. Эта женщина потеряла своего первого ребенка: вторая беременность для нее особенно важна. Долг Дорнбергера – не допустить, чтобы она ждала родов в постоянной тревоге.

Элизабет сказала о резус-факторе. Конечно же, она постоянно об этом думает и боится. Но врач сомневался, что Элизабет точно представляет себе, что такое резус-фактор. Он решил приободрить будущую маму.

– Миссис Александер, – сказал он, – я хочу, чтобы вы поверили в следующее: то обстоятельство, что у вас с мужем разные резусы, отнюдь не означает, что с вашим ребенком обязательно возникнут проблемы. Вы в это верите?

– Думаю, что да, доктор, – ответила Элизабет, но в ее голосе прозвучало сомнение.

– Вы знаете точно, что означают термины «резус-положительный» и «резус-отрицательный»?

– Думаю, что нет. Во всяком случае, точно я не знаю, призналась Элизабет.

Именно этого Дорнбергер и ожидал. Немного помолчав, он снова заговорил:

– Попробую объяснить это как можно проще. Наша кровь состоит из определенных веществ – их лучше называть ингредиентами.

Элизабет кивнула:

– Я поняла.

Она сосредоточилась, приготовившись усвоить то, что скажет ей доктор Дорнбергер. На мгновение она испытала ностальгическую тоску по школьным годам. В школе она всегда гордилась своей способностью схватывать суть новых вещей, умением сосредоточиться на важных проблемах. В такие минуты она умела быстро запоминать факты, полностью отвлекаясь от посторонних вещей. Эта способность сделала ее одной из лучших учениц в классе. Интересно, сохранила ли она эту способность?

Дорнбергер продолжал:

– В настоящее время медицине известно сорок девять ингредиентов крови человека. У большинства из нас таких факторов от пятнадцати до двадцати.

В мозгу Элизабет щелкнуло, и она задала вопрос:

– Почему люди рождаются с разными факторами?

– Мы их наследуем, но для нас это сейчас не важно. Важно помнить другое: некоторые факторы совместимы, а некоторые – нет.

– Вы хотите сказать…

– Я хочу сказать, что если эти сорок девять ингредиентов крови смешать, то некоторые из них превосходно уживутся друг с другом, а некоторые начнут драться между собой не на жизнь, а на смерть. Именно поэтому мы так внимательно проверяем групповую принадлежность крови перед ее переливанием. Мы должны быть уверены, что человек сможет принять перелитую ему кровь.

Элизабет нахмурилась и спросила:

– И все проблемы возникают из-за ингредиентов, которые воюют друг с другом? Я имею в виду проблемы, которые возникают у новорожденных.

Это была ее старая школьная привычка: твердо уяснить один пункт и только потом перейти к следующему.

– Иногда это действительно так, но не всегда. Возьмем для примера вас и вашего мужа. Вы говорили, что у него кровь резус-положительная?

– Да, совершенно верно.

– Это значит, что у него в крови есть ингредиент, который обозначают заглавной буквой «D».

Элизабет медленно кивнула. В мозгу ее запечатлелось: если нет буквы «D», то, значит, кровь резус-отрицательная. Элизабет быстро сочинила мнемоническое двустишие:

 
Буквы «D» нет у меня,
Резус-минус кровь моя.
 

Она заметила, что Дорнбергер внимательно на нее смотрит.

– Вы так интересно рассказываете, – улыбнулась она. – Раньше мне этого не объясняли.

– Хорошо, а теперь давайте поговорим о вашем ребенке. – Он указал рукой на обозначившийся животик Элизабет. – Мы пока не знаем, какой будет у младенца кровь – резус-положительная или резус-отрицательная. Другими словами, мы не знаем, будет у него буква «D» или нет.

На секунду Элизабет забыла о своей ментальной игре. С неподдельной тревогой она спросила:

– И если «D» у него будет, то его кровь вступит в конфликт с моей?

– Это возможно, – спокойно ответил Дорнбергер, – но не надо так пугаться. Слушайте меня дальше.

Элизабет снова сосредоточилась. Жаль, что она допустила минутную слабость и позволила себе отвлечься.

Дорнбергер заговорил четко и раздельно:

– Кровь ребенка надежно отделена от крови матери. Тем не менее во время беременности немного крови плода иногда попадает в систему кровообращения матери. Вам понятно?

Элизабет кивнула:

– Да.

– Очень хорошо. Если у матери отрицательный резус, а у ребенка – положительный, то это означает, что иногда наш старый друг D попадает в кровь матери, где его отнюдь не ждут с распростертыми объятиями. Это понятно?

– Да, – ответила Элизабет.

– Если это происходит, – медленно продолжил Дорнбергер, – в крови матери начинают вырабатываться вещества, которые мы называем антителами. Эти антитела борются с ингредиентом D и со временем уничтожают его.

Элизабет недоуменно посмотрела на врача:

– И в чем здесь проблема?

– Здесь и нет никакой проблемы – во всяком случае, для матери. Проблема возникает тогда, когда антитела – созданные организмом матери бойцы с ингредиентом D – преодолевают плацентарный барьер и проникают в кровь ребенка. Понимаете, хотя системы кровообращения матери и плода не сообщаются между собой, антитела могут все же пересекать границу между ними.

– Понятно, – медленно произнесла Элизабет. – Вы хотите сказать, что материнские антитела начнут воевать с кровью ребенка и уничтожать ее.

Теперь Элизабет действительно все поняла.

Дорнбергер смотрел на нее с нескрываемым восхищением. Какая умничка, подумал он. Не пропустила ни одного слова из объяснения.

– Антитела могут разрушить кровь ребенка или ее часть, если мы позволим им это сделать. Тогда возникает заболевание, которое мы называем эритробластозом плода.

– Но как его остановить, если эритробластоз начнется?

– Если он начнется, то остановить его мы не сможем. Но мы можем его предотвратить. С помощью теста на сенсибилизацию мы обнаружим появление в крови матери антирезусных антител. Этот тест будет проведен несколько раз в течение беременности.

– Как его делают? – спросила Элизабет.

– Как вы, однако, любите задавать вопросы! – Гинеколог улыбнулся. – Я не смогу описать вам все тонкости лабораторной процедуры, ваш муж сделает это гораздо лучше, чем я.

– Но что еще можно сделать? Я имею в виду для ребенка.

– Самое важное – это сделать ребенку обменное переливание подходящей крови сразу после рождения. Обычно оно оказывается успешным.

Дорнбергер намеренно не стал рассказывать об опасности эритробластоза, который может привести к рождению мертвого ребенка. Не стал говорить и о том, что акушеры подчас вызывают роды искусственно, за несколько недель до срока, чтобы снизить риск заболевания. В любом случае обсуждение зашло слишком далеко, и Дорнбергер решил его закончить.

– Я рассказал вам все это, миссис Александер, только потому, что вы волновались по поводу резус-фактора. Кроме того, вы интеллигентная женщина, а я всегда считал, что лучше знать всю правду, чем ее часть.

Элизабет улыбнулась. Она и сама так думала. К тому же ей было приятно, что она не утратила своей школьной способности думать и запоминать. Потом она одернула себя: что за самодовольство! Ей предстоит рожать ребенка, а не сдавать годовой экзамен.

Доктор Дорнбергер снова заговорил, теперь уже вполне серьезно, без улыбки:

– И позвольте мне сказать вам еще одну важную вещь. Во-первых, у ребенка может не быть резус-положительной крови, ни в этот раз, ни потом. В этом случае никаких проблем вообще не будет. Во-вторых, если даже кровь ребенка будет резус-положительная, не обязательно, что у вас появятся антитела. В-третьих, даже если появятся, очень велики шансы на успешное лечение и выздоровление ребенка. – Он посмотрел ей в глаза: – Что вы теперь обо всем этом думаете?

Элизабет просияла. С ней разговаривали как со взрослым человеком, и это очень ей импонировало.

– Доктор Дорнбергер, – сказала она, – вы просто чудо.

Изумленный врач взял в руку трубку и принялся ее набивать.

– Да, – согласился он. – Я и сам иногда так думаю.

* * *

– Джо, я могу с тобой поговорить?

Люси Грейнджер как раз направлялась в отделение патологической анатомии, когда в коридоре первого этажа едва не натолкнулась на массивную фигуру Пирсона. Услышав, как его окликнули, Пирсон остановился.

– У тебя какие-то проблемы, Люси? – Старик говорил своим обычным немного гнусавым и ворчливым тоном, но в нем – к великой радости Люси – не было враждебности. Люси втайне надеялась, что она застрахована от перепадов настроения Джо Пирсона.

– Да, Джо. Я хочу, чтобы ты взглянул на одну мою больную.

Пирсон принялся раскуривать непременную сигару. Внимательно посмотрев на ее красный кончик, он спросил:

– Что случилось?

– Речь идет об одной медсестре-практикантке. Девушку зовут Вивьен Лоубартон. Ей девятнадцать лет. Ты ее знаешь?

Пирсон отрицательно покачал головой, и Люси продолжила:

– Меня немного беспокоит этот случай. Я подозреваю опухоль кости и на послезавтра назначила биопсию. Ткань направят к вам, но я бы хотела, чтобы ты взглянул на девочку.

– Хорошо. Где она?

– Я госпитализировала ее для наблюдения, – ответила Люси. – Она на втором этаже. Ты не посмотришь ее прямо сейчас?

Пирсон кивнул:

– Могу, конечно.

Через вестибюль они прошли к пассажирскому лифту.

В обращении Люси к Пирсону не было ничего необычного. В таких случаях, когда лечащий врач подозревал злокачественную опухоль, последнее слово принадлежало патологоанатому – именно он ставил окончательный диагноз. В диагностике опухоли играют роль многие факторы – иногда противоречивые, – и патологоанатому приходится тщательно их взвешивать. Оценка костных опухолей была особенно трудна, и Люси знала об этом. Поэтому в таких случаях патологоанатома привлекали к обследованию с самого начала. Следовательно, он мог познакомиться с больным, обсудить с лечащим врачом симптомы, выслушать мнение рентгенолога – все это помогало установить точный диагноз.

Когда они вошли в лифт, Пирсон вздрогнул и схватился за поясницу.

Люси нажала кнопку второго этажа. Двери лифта закрылись, и она спросила:

– Тебя беспокоит спина?

– Иногда да. – Он с усилием распрямился. – Слишком много просиживаю за микроскопом.

Люси озабоченно посмотрела на старика:

– Почему бы тебе не зайти ко мне? Надо взглянуть на твою спину.

Он пыхнул сигарой и улыбнулся:

– Знаешь, Люси, я не смогу оплачивать твои счета.

Двери открылись, и они вышли в вестибюль второго этажа. Идя по коридору, она укоризненно произнесла:

– Не переживай, я не обременяю счетами коллег.

Он иронично посмотрел на нее:

– Да, в этом ты совсем не похожа на психиатров.

– Нет, не похожа, – рассмеялась она. – Я слышала, что они присылают счета даже своим сотрудникам.

– Это так, – подтвердил Пирсон. Люси редко приходилось видеть его в таком благодушном настроении. – Они говорят, что это часть лечения.

– Мы пришли, – сказала Люси, открыла дверь палаты и пропустила Джо Пирсона вперед. Потом она вошла сама и закрыла за собой дверь.

Они оказались в маленькой двухместной палате. Люси поздоровалась с женщиной, лежавшей на ближней к двери кровати, и прошла дальше. На второй кровати лежала Вивьен. Увидев вошедших врачей, она отложила в сторону журнал.

– Вивьен, это доктор Пирсон.

– Привет, Вивьен. – Пирсон словно невзначай взял протянутую ему Люси историю болезни.

– Добрый день, доктор, – вежливо ответила девушка.

Для Вивьен было большой загадкой, почему она вообще оказалась здесь. Колено, конечно, болело, но разве можно из-за такого пустяка класть человека в больницу? Правда, Вивьен не особенно возражала. Она устала от учебы и практики, от нагрузок и теперь могла отдохнуть, валяясь в постели и почитывая журналы. Только что звонил Майк. Он был очень озабочен тем, что Вивьен госпитализировали, и обещал зайти, как только освободится.

Люси задернула занавеску, разделявшую кровати, и Пирсон обратился к Вивьен:

– Покажите мне оба ваши колена.

Девушка отбросила одеяло и подняла подол ночной рубашки. Пирсон отложил историю болезни и принялся внимательно изучать колени.

Люси смотрела, как старый патологоанатом своими короткими толстыми пальцами бережно ощупывает ноги медсестры. Он, оказывается, может быть и таким, подумала она. В какой-то момент Вивьен вздрогнула.

Пирсон поднял глаза:

– Вам больно?

Вивьен кивнула.

– Доктор Грейнджер говорит, что пять месяцев тому назад вы ушибли левое колено. Так? – спросил Пирсон.

– Да, доктор. – Вивьен задумалась, стараясь быть точной. – Сначала я об этом забыла, но теперь вспомнила. Я ударилась, когда ныряла в бассейне. Ударилась об дно.

– В тот момент боль была сильной? – спросил Пирсон.

– Да, но потом она бесследно прошла, и я вспомнила о том случае только теперь.

– Все понятно, Вивьен. – Он сделал знак Люси, и она накрыла Вивьен одеялом.

– Рентген сделали? – спросил Пирсон у Люси.

– Снимки у меня с собой. – Она извлекла из папки большой конверт. – Здесь два снимка. На первом мы не увидели никакой патологии, но потом сделали более мягкий снимок, чтобы контурировались мышцы. На втором снимке видна нерегулярность строения костной ткани.

Вивьен с большим интересом прислушивалась к разговору, ведь дело касалось ее и врачи обсуждали это дело как очень важное.

Пирсон и Люси подошли к окну, и патологоанатом посмотрел снимки на свет. Когда он разглядывал второй снимок, Люси показала нужное место:

– Вот здесь, видишь?

Они принялись вместе разглядывать рентгенограмму.

– Тени страны теней, – буркнул Пирсон, хотя давать свои оценки качеству рентгенограмм считал недопустимым вторжением в епархию другого специалиста. – Что говорит рентгенолог? – поинтересовался он.

– Ральф Белл подтверждает нерегулярность строения, – ответила Люси. – Но диагноз поставить он не может и согласен, что надо делать биопсию.

Пирсон обернулся к больной:

– Вивьен, вы знаете, что такое биопсия?

– Догадываюсь, – неуверенно ответила та. – Но точно не знаю.

– Этого вы еще не проходили?

Она отрицательно покачала головой.

– Доктор Грейнджер возьмет маленький кусочек костной ткани из вашего колена, – сказал Пирсон, – оттуда, где, как нам думается, гнездится болезнь. Потом этот кусочек принесут мне и я его изучу.

– И по такому кусочку вы можете… сказать, в чем причина?

– В большинстве случаев могу. – С этими словами он направился к выходу, но вдруг остановился: – Вы много занимались спортом?

– О да, доктор. Теннис, плавание, лыжи. – Она помолчала, потом добавила: – Еще я люблю верховую езду. Я много ездила в Орегоне.

– В Орегоне? – задумчиво спросил он и снова шагнул к двери. – Ладно, Вивьен, на сегодня все.

Люси улыбнулась:

– Вивьен, я зайду к тебе позже. – Она взяла историю болезни, снимки и последовала за Пирсоном.

Когда дверь закрылась, Вивьен впервые ощутила в груди холодок страха.

Когда врачи отошли от палаты, Люси спросила:

– А ты что думаешь, Джо?

– Это может быть костная опухоль, – задумчиво ответил Пирсон.

– Злокачественная?

– Возможно.

Они вошли в лифт.

– Если она злокачественная, то придется ампутировать ей ногу.

Пирсон медленно кивнул. Лицо его вдруг сделалось очень старым.

– Да, я думаю о том же.