Текст книги "Мир всем вам"

Автор книги: Артур Черный

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 18 страниц)

Оно свершило над нами свой суд, беспощадное время. Помнишь, мы стояли на эшафоте, а оно читало нам вслух приговор? А потом суровой рукой обирало наши карманы и души. Не оставив ни гроша от прежнего счастья. И ветер перемен – цепной пес на страже у времени – растрепал, разорвал все надежды и чувства.

Мы устали друг от друга, нашли важные другие дела, простились и поклялись никогда не встречаться снова. Все проходит на этой земле, и даже солнце однажды начинает светить для других.

…Ночь в октябре. Мне бы уснуть в эту ночь, а проснуться в июне. Да не в этом, а в прошлом году. Где на теплых аллеях лета еще не провалила своего спектакля первая в жизни любовь. Где ты бежишь прятаться за деревья, а я не могу дождаться, когда тебя подведут ноги, чтоб ты повисла у меня на руках. Где между нами еще не выросли пропасти, где не бежала вода из глаз и не отправлялись в свой путь поезда.

А помнишь тигра? Красного, как краска стыда. Мягкую из магазина игрушку, толстую и неуклюжую, на половину кровати. Где этот хищник, получивший наказ тебя охранять? Также живет в твоем доме или давно выставлен за порог? Выдрать бы ему усы, что позволил тебе убежать!

А день, когда я уезжал?.. Рейсовый автобус с маршрутом в один конец. Набитый людьми салон, с единственным незанятым местом. А рядом, в двух шагах от разлуки, мы не можем расторгнуть объятья. И женщины у окна с улыбкой отводят глаза. И даже шофер не торопится жать на клаксон…Откуда нам было знать, что мы спим. Откуда ведать, что завтра разбудит беда.

Да, неужели всё это было?! Неужели не рухнули стены, когда я уходил? И не слетели двери с петель, когда, вернувшись, я в них постучал?.. Да, всё это было. Но устояли стены. И двери не упали от стука. И мир не зашатался от этой драмы.

Да, неужто я всё это помню? Через месяц, через год, после стольких обид, что нанесли мы друг другу словами и письмами. Неужто не поросло целебной травой забвения это прошлое?.. Нет, не поросло. Нет, не забылось. А только наоборот сделалось еще ярче. Еще невыносимее и больнее.

…Теперь я не жду, как раньше, нашей случайной встречи. Я видел тебя вчера или неделю назад и прошел мимо. Прошел мимо, не оглянувшись, отвернув в сторону бесчувственное лицо. Не подбежал, не окликнул, не задрожал. Потому что давно ни во что не верю. Не верю, что может вернуться прошлое – я уже проводил опыт над ним. Не верю, что есть силы у будущего – оно слабее любого прошлого. Всё кончено в моей жизни. Упали все звезды, разбились мечты. И время зачитало нам приговор: "Виновны! Казнить, нельзя помиловать!"

Теперь я не хожу по нашим аллеям, не бью задаром ног и сапог. Не потому что лужи затопили асфальт, не потому что пропало тепло. Я не хочу встретить тебя. Я ненавижу всё, что было на этих аллеях! Ненавижу себя, что поверил в Любовь. Ненавижу тебя, что стала ее причиной. Не хочу помнить минуты из прошлого счастья. Эти дурацкие дискотеки, где надо было перед всеми кривляться! Эти шатания по ночам, где, вместо комнат был парк, а сон заменяла бессонница. Твой институт, что забирал тебя днем. А эти глаза! Зеленые, словно тоска…Поганый, поганый цвет! Сколько горя у меня с ним мыкано, да еще сколько мыкать?!…И вот мне не хватает воздуха, если я вспоминаю тебя. Мне не хватает ночи, чтобы перестать ненавидеть.

Ночь в октябре. Когда она прекратит походы в мой дом? Когда перестанет указывать путь дочери Близнецов? Когда я избавлюсь от них обоих?!.

…Утро караулит ночь. Оно гонит из дома всех посторонних и сжигает мост в прошлое, по которому мы ходим друг к другу. Бегут с площадей туманы – нестойкий дым нашего пожара – и поднимается бледный, как разбавленное вино, восход…Серый унылый город, по грязным дорогам которого бродит серый унылый дождь. И совсем плох этот день, и совсем пуст высокий порог. И нет конца моей неизлечимой болезни…

День в октябре. Я буду ждать его окончания, чтобы снова вернуться в ночь.

Когда-нибудь мы с тобой, отдельно друг от друга, пройдем по дорогам, где вместе считали шаги. Пройдем ненароком, мимоходом, случайно оглядываясь по сторонам. И неожиданно вспомним что-то далекое, что-то теплое и родное, что было оставлено на этих дорогах. И пусть это не будешь ты для меня, и пусть это не буду для тебя я. Но что-то все-таки будет. Что-то очень важное, хорошее, доброе. То, что не забывается никогда, как бы не подводила память. То, о чем уже сейчас плачет уставшее сердце.

Наверное, наша молодость.

–

ПО ДЕЛУ ОДНОГО «ОБОРОТНЯ»

2006 год:

Я давно хотел уйти из милиции, но не так, как это пришлось.

Какая разница, в каком городе это случилось и что за люди приняли в этом участие. И Бог мне судья за то, что перед этим я натворил.

Моя история "оборотня" началась за три года до уголовного дела. Еще до Грозного. В то время, когда я только получил звание, только пришел работать в милицию.

…Мы, два молодых участковых, уже заканчиваем дежурство. Я собираю в кабинете макулатуру: на два воза справок и протоколов. Напарник, отправленный в рейд по наркотикам, полощет горло в бичевском кафе. Оно стоит прямо через дорогу, и никогда не имело лицензии на то, что горит. Напротив участкового сидит случайный прохожий с таким же стаканом в руке. Объявленный в федеральный розыск преступник. Жестокий супруг, в семейном скандале сломавший позвоночник жене. Отправивший ее до конца жизни слушать скрип инвалидной коляски. Зачем он открыл свое имя, зачем рассказал эту тайну – тоже тайна для нас. Может, его доконала совесть, может он устал прятаться по углам. Видно, он просто хотел исповедаться, да вот не в те уши подал раскаяние. Дослушав историю до конца, напарник достает служебные корки и объявляет: "Задержан". Он не по форме подался в рейд, и прохожий просто перепутал, кому вывернул душу.

Участковый показывает в окно и говорит: "Иди. Расскажи лейтенанту, что было сейчас. И пусть он примерит тебе наручники". Говорит "Иди", и остается в кафе допивать водку.

И этот преступник выходит на улицу, переходит через дорогу, толкает двери моего кабинета, и рассказывает все, что случилось в кафе. Закончив свою историю, он отрешенно стоит у стола, словно не знает, что можно бежать. Стоит молча, опустив руки, как разорившийся купец. Он не оказывает никакого сопротивления и сам одевает, протянутые наручники.

Нужно звонить в отдел, и я беру телефон.

– Стой, лейтенант. Что будет тебе за это? – впервые поднимает он голову. – Звание дадут?

– Нет, – серьезно отвечаю я.

– Премию?

– Нет.

– Благодарность?

– Нет.

– А что? – совсем садится его голос.

– Ничего, – знаю я всё наперед.

Он должен сказать что-то еще, но уже не хватает времени. В трубке уже идут гудки.

– Отпусти, лейтенант, – понимает он, что пропал.

– Нет, – верен я долгу.

У него кончились все надежды. Он понял, что зря торговался, и всё потерял.

– …дай позвонить и десять минут, – просит он последнее, что осталось перед тюрьмой.

И я сбрасываю набор.

Зачем я это сделал тогда? Дал позвонить и продлил его срок на свободе. Не знаю. Может быть потому, что он мало просил.

Через десять минут в двери вошел человек. Не на последнюю копейку одетый, невозмутимый, как в море скала. Вовсе не родственник, не брат и не сват. Пришедший не для прощания и не для слез. Для беззакония.

– Что нужно? – выходит он со мной в коридор.

– Ничего, – всё равно мне, кто он такой.

– Так не бывает. Человеку всегда что-нибудь нужно, – говорит он и дает мне в руки удостоверение депутата. Называет пару фамилий, которые у всех на устах.

– Ему не сидеть, – кивает он в кабинет. – Это мой друг.

"Сидеть", – думаю я. И только сейчас понимаю, что судьба бросает мне в руки единственный шанс. Неповторимый свой шанс. Что вот он – момент, когда можно взять от жизни сполна!

Но мне не нужно золото. Я не хочу быть генералом, и у меня нету врагов, которым пора на тот свет. Что же тогда просить?!.

МЕЧТУ!!!

– Мне надо путевку в Грозный! – выпаливаю я депутату в лицо.

Он ждал любой суммы, был готов к любой жадности, но не предполагал услышать безумие. Ему нужно хоть пару секунд, чтоб взять себя в руки.

– А кто же тебе не дает? – даже не сразу задает он глупый, чтобы выиграть время, вопрос.

Я выбил его из колеи. Он что-то у меня спрашивает, а я вижу в глазах: "Идиот!.. Ты или смеешься надо мной, или вправду потерял голову…"

…Я вызываю преступника в коридор, снимаю с него наручники и, взяв лишь обещание исполнить мечту, отпускаю обоих. Они так и уходят, не веря в то, что случилось. Тихие и потрясенные. Нежданной свободой один, невиданной болезнью другой. А я, оставшись на месте, ликую, что за самую дешевую цену – горе других – выторговал себе мечту.

Я возвращаюсь один в кабинет.

– Что? – приходит в себя задремавший напарник.

– Компьютер нам принесет, – вру я напропалую. – Больше не будем стучать на машинке.

– Нормально, – опускает он мутный взгляд. – Молодец, что подумал про всех.

…Депутат ничего не успел. Даже при длинных его руках нужно было время. А жизнь не дала ему шанса. На следующий день меня выхвали в кадры, и определили два дня на сбор. Судьба сама, без чужой помощи, тащила меня в Чечню.

За эти три года я покаялся много раз, что в тот день натворил. Много раз после Грозного приходил в ту халупу, где нам попался преступник – бичевское через дорогу кафе. Не однажды являлся в спортзал – место его тренировок, о котором случайно он рассказал. Всматривался в лица прохожих, надеясь исправить ошибку. И никому не рассказывал низкую эту историю. Не от того, что кто-то осудит, а оттого, что, наоборот, не будет суда. Ведь кто-то бы понял, кто-то бы покрутил у виска пальцем. Но вряд ли бы кто осудил. Единственный же судья, кто знал это дело, и без конца выносил по нему приговор, была моя совесть.

Но видно за все существует расплата и причиненное другим горе, однажды вернется к тебе.

…В 2006 году мы приволокли в отдел пьяного малолетку, "поливавшего" в парке кусты. Именно приволокли, за шиворот, да как пришлось. Сколько мы вытерпели оскорблений в свой адрес – не важно. Как нам после сказали в прокуратуре: "Про это забудьте". Приволокли с сопротивлением, с криком, с шумом, в наручниках. И с синяком на лице. Как появился этот синяк никто и не помнил. Слишком много было возни, отпора и попыток бежать. И наручники-то застегнули на нем лишь тогда, как положили в землю лицом. И никто не видел синяк, когда мы заходили в отдел. Может, нам было и не до этого. Ведь не было ничего такого во всей этой истории – привычная наша работа. Приволокли – написали рапорт – закрыли – освободили.

Но нас подвела обычная человеческая трусость. Дежурный – майор милиции, толстый потный мужик – просто напугался разбора. Так орал на весь этаж наш задержанный: "Я вас всех посажу!" И никто из нас не обратил внимания, как этот дежурный втихаря его отпустил. Майор пошел по пути наименьшего сопротивления. Он не стал оформлять задержание; зачем ему лишняя суета? Он лишь вызвал "Скорую" для освидетельствования крикуна. Врачи нашли в крови спирт, нашли ушиб на лице. Никто не составил на него протокол задержания, никто не застраховал нас от дальнейшей беды. Вышло, что мы незаконно задержали, плюс, избили ребенка. Он ведь не доставлялся в милицию. Об этом не было ни одной бумаги, кроме наших двух рапортов. Да кому они были нужны, наши ненужные рапорта? Кто бы поверил нам, милиционерам, когда на самом высоком уровне взялись с нами бороться?

Куда пошел этот обиженный? Конечно, в прокуратуру. Там никто не смотрел, что он вор. Что на "ты" с наркотой, что состоит на учете в милиции. И отец у него тоже вор, и только что в очередной раз вышел из лагерей. Не знаю, насколько обрадовались в прокуратуре, но мне показался в копеечку белый свет. Я оказался самым виноватым, как старший экипажа и офицер. И пошел по самой знаменитой в наших кругах статье: "превышение должностных полномочий"; по самой ходовой ее части, "с применением насилия", и на самый высокий срок: "до десяти лет лишения свободы". Только из-за того, что один майор – толстый, потный мужик – не стал составлять протокол. Только из-за того, что в нашей стране есть "план", по которому милиция бросает за решетку граждан, и по которому прокуратура отправляет вдогонку милицию.

…Нет, не жаль мне было себя. Обидно. Обидно до боли, до слез на глазах. Никто не помог мне тогда. Напрасно стучал я в начальственные приемные, напрасно искал в них защиты. Все отворачивались, все разводили руками и спешили прогнать. "А что мы можем?" – прятались от меня одни, "Здесь уже дело за адвокатом", – учили другие, "Ты же знаешь политику генерала – не помогать, если вмешалась прокуратура" – шепелявили третьи. А у многих из них я когда-то служил, а многих застал еще в майорских погонах. И вот все, словно шакалы, бежали, поджав хвосты. Все верно. Они могли только кричать, могли только требовать и наказывать, но упали бы замертво, если б вдруг помогли.

Обнадеживали меня, как могли, свои офицеры и рядовые. Собрал какие-то бумаги мой замполит, хорошую характеристику дал командир. Да разве это что-то значило для суда?..

Ничего и слышать не хотел прокурор. Лютовал, как мог следователь. Росло уголовное дело. И с каждым днем приближалась тюрьма… Уже не рассказать всего в этой истории. Не расспросить подонка адвоката, о чем за моей спиной он шептался с прокуратурой. Как советовал мне сознаться во всем, чтобы убавить срок. Что за мания была у следователя взять меня под арест и по одной неявке объявлять в розыск? Почему не было никакого закона, чтобы нас защитить? Всё против нас, всё на руку нашим врагам.

Это дело вертели, как дышло. Из крови малолетки куда-то исчез алкоголь, на шее взялись следы удушения, после работы следствия замолчали, словно зашили им рот, нужные нам свидетели. И заговорили другие, которые знать не знали, как все началось.

На беду или на счастье, да, скорей на беду, я вновь остался без пистолета. Я лишь недавно поменял должность и просто не успел его получить. Нет, у меня не было злобы на заявителя. Таких, как он, по две пары в стакане воды. И я не собирался его убивать. Хотя это был самый верный удар: удавить где-нибудь в парке, вывезти за город труп и этим обрушить все дело. Нет. Мне нужен был следователь и прокурор. Но у первого была толстая, не для моих пальцев, красная шея, да еще до черта здоровья. Второго я никогда не видел, и его надо было валить лишь на рабочем месте, прямо в собственном кабинете. За что? За обиду! За несправедливость! За то, что никто не вспомнил мою службу в милиции, скольким людям в дни мира и в дни войны подал я руку, за то, что никто не спросил, зачем я ездил в Чечню. Да просто для того, чтобы было за что сидеть. Не за синяк – на смех другим. За двух прокурорских – на уважение всем…А у меня не было пистолета! Не было мины или гранаты!

Но пока не было, чем убивать, в мои планы не входила тюрьма. "Россия большая. В белый свет, как в копеечку… – размышлял я, куда бежать. – Ну, стану бандитом, ну, пойду воровать… Неужто буду противен себе? Ни капли". Как быстро изменилось мое сознание! Оказалось, что стоило загнать меня в угол, как сразу рухнули прежние ценности. Сразу поменялись местами "плохо" и "хорошо". Кончилось моё "хорошо"! Опрокинулось кверху ногами. Все изменилось! Закон – плохо! Милиция, в которой я еще числился – плохо! Идет за спиной постовой – за мной, догоняет патрульная машина – сейчас будут брать, сгорела лампа в подъезде – на площадке засада… А то, что всегда было "плохо" – беспредельный преступный мир – вдруг стало единственным местом, где можно было спастись. Все отрицательные герои – мошенники, разбойники, жулики – вот о чьих профессиях я с завистью теперь помышлял. Вот как собирался зарабатывать хлеб. Главное выбрать город побольше, Москву или Питер, где будет сложней меня отыскать. Пойти к своим, к "чеченцам", к "афганцам". Авось тоже не держатся за закон. Авось не сдадут за ломаный грош.

Но порой я совсем предавался отчаянью: "Да, разве это жизнь, когда всю жизнь в цене голова?! Когда награду за нее вправе получить каждый прохожий. И, неужто, кому-то всю жизнь везло со свободой?.."

"Везло со свободой…" – повторил я однажды, и вдруг вспомнил свое преступление. Вспомнил одного депутата, который однажды задолжал мне мечту.

Я нашел его в этот же день. "Нужны деньги. Нужно много денег. Затянулась твоя история. Еще немного и не распутать, еще чуть-чуть и будет финал", – сразу понял он всю катастрофу.

На следующий день я сменил адвоката. На следующий день дал объявление о продаже двухкомнатной своей квартиры. Я взял ее на деньги из Грозного и даже не успел в ней толком пожить. Оказалось, я зря ездил в Чечню. Зря отказывал себе целый год. Зря экономил, не посещал столовые, не пил и мало закусывал, редко тратился на патроны, не покупал лишних гранат. Ничего не пригодилось мне из того, что было с таким трудом собрано в Грозном. Я ничего не привез оттуда, кроме суицидной своей болезни и этой квартиры… И вот всё ушло прокурору. Какие-то крохи взял себе адвокат. И так и не вошла в мою квартиру жена, и так и не увидел я своих детей.

Но как велика низость людей! Как порой ненасытна человеческая душа!..

Прокурор обеими руками схватил эту взятку и словно провалился под землю. Взял эти деньги и испугался, что взял. Бросил отвечать на звонки, не являлся на встречи…А дело шло дальше. А следователь не знал, кто там купил прокурора и продолжал шить белыми нитками. В его-то карман никто не сыпал монет. Он и не получал на меня никаких указаний, кроме единственного: "Оставить пока на свободе". И потому старался, как мог… Но в дело уже вошел адвокат. Он легко вскрыл всю подноготную этой истории: лживые показания лживых свидетелей, присутствовавших при "кровавом избиении" малолетки, пропавший из медицинских документов алкоголь, все оскорбления, все подложные бумаги этого следствия – то, на что бы никогда не посмотрели в суде. Милиционер всегда "оборотень" – известная формула, которая была в ходу по месту моего дела. Но хорошо поработал мой адвокат, и на глазах посыпалось обвинение. Зашаталось, закачалось на тонких ногах. Но окончательно рухнуло только тогда, когда в дом к потерпевшему явились со своими "понятиями" "воры". Явились и спросили с отца, – закоренелого ветерана тюрьмы, – как он посмел отступить от "закона" и написать жалобу на сотрудника. И только тогда отец принес в прокуратуру явку с повинной, что по злому умыслу была подана клевета. А следователь гнал его оттуда вместе с явкой, и не желал закрывать дело. Он ведь почти исполнил свой "план" – раскрыл еще одного "оборотня в погонах" и защитил от меня государство…

Все это тянулось не месяц, не два. Эта история писалась полгода. Она высосала из меня квартиру, все деньги и веру в себя. Я получил такой удар, что до сих пор не верю, как тогда устоял на ногах. Сначала я хоть мог себя прокормить, у меня хоть было на что купить завтрак или обед. А потом кончилось всё. Настали дни, когда я выбирал на рынке, что поставить на стол: соль или крупу. И на сколько грамм отягчить ими весы. Но потом не стало и этого. У меня был лишь лед в холодильнике да пресная в кране вода. Я ходил в гости лишь для того, чтобы поесть или взять в долг. Но часто мне было стыдно просить и, если кто-то был недогадлив, я уходил, с чем пришел – с легкими, как воздух карманами да с прежним желудком нищего. Эти дни заново пересчитали моих друзей. И я не во всех разочаровался тогда. Спасибо, ребята! За помощь. За деньги, за миску еды, за то, что, зная масштабы моего горя, вы хотя бы не подходили с жалостью.

…И все же как-то нехорошо, как-то трагично закончилась эта история. "У тебя типичная судьба русского офицера, – при нашей последней встрече сказал мне депутат. – Фронт, где тебе не хватило пули, – тыл, где как бы ты не умел воевать, не устоял против низости и клеветы, – суд, где в зале только предатели и бездушные, и ни одного с винтовкой товарища, – изгнание, тюрьма или виселица, как единственное, что тебе перепало за многолетнюю службу… Тебе повезло лишь в одном – что ты ненормальный. Сумасшедший, которому не отвалишь богатств…Ты бы не устоял сегодня, когда бы три года назад просил у меня золото, а не Грозный.

Я все кишки вывернул из этого дела. Ты ведь не нужен был никому. Тебя просто по "плану" отправили из милиции в прокуратуру. Как зеков по этапу. Ты и был уже почти зеком. А еще и оказался не тупым постовым из крестьян, а кадровым офицером. Офицером, участником боевых действий… Какое громкое дело! Какой показательный, всем на зависть, процесс! Милиционер избил малолетку! Никто бы не знал, что ему полгода до восемнадцати. Каждый бы думал, что ты издевался над школьником, или терзал детский сад… Шоу хотели сделать, где были уже расписаны роли, где не хватало лишь одного клоуна в арестантском рубище, над которым смеялся бы зал… Типичная судьба русского офицера. Ничего больше, Артур", – уже навсегда прощался со мной депутат.

Что стало с отпущенным мной преступником, я не знаю. Мы рассчитались друг с другом за накопленные долги, и больше не связывались с милицией. Я уволился в том же году по собственному желанию. В последний день службы мне дали карточку-заместитель на пистолет. Можно было тут же его получить и, наконец, по собственным законам военного времени, постановить военную правду. Но если б оружие попало мне хоть месяц назад!..

Печально всё кончилось и для той стороны. Уже умер еще не старый отец, в розыске за какое-то дело, еще сохранившая молодость мать, и меняет нары на нары их брошенный сын. Мы разрушили семьи друг друга. Я не обрел собственной, а они не сохранили своей. Опера уголовного розыска – бывшие мои курсанты – сами без всякой подачи рассчитались за командира. Нет, мне не жаль никого по отдельности, но жаль этой семьи. Я давно не держу ни на кого из них зла. Ни на отца, что волком глядел на меня и по окончанию дела, ни на мать, что устраивала истерики у прокурора, ни на сына, с которого все началось…Я не держу ни на кого зла. Ни на кого, кроме следователя и прокурора. Но, даст Бог, настанет день, и мы встретимся с ними на узком пути, где можно будет по локти заляпать в крови рукава!..

…А еще всего этого не знала моя мама. Ни о чем не догадывался отец. Они впервые прочтут в этой книге, что тогда случилось со мной.

Эх, мама, мама… Как же я все рассказал.

Вот так прошла моя служба в милиции. Ярко, на полном ходу, как единственный день. Промелькнула от зари до зари. И я не помню, сколько минут ходило по небу солнце, а сколько часов с него била гроза.

…Ну вот и всё. Не возвратить того времени, когда у тебя из карманов чаще повесток торчали патроны, а в руке удобней, чем папка, лежал автомат. Не возвратить Грозного. Не вернуться вновь в Барнаул, Красноярск, Пятигорск. Не одеть милицейскую форму, не подняться ночью на какой-нибудь пьяный скандал, на пожар или тревогу. Уже никто не придет к тебе просить помощи. И сам ты никому не сможешь помочь…И вот, когда пришло время жить для себя, когда по ночам тебя не тащат с кровати, ты вдруг понимаешь, как пусто живешь. Вдруг открываешь шире глаза и видишь, что не было никакой службы Системе, что плевать было тебе на милицию, и не имел перед тобой авторитета Министр. Да, ты и раньше этого не скрывал…

Так что же было в этих погонах, о чем стоит жалеть? Почему теперь, когда они отлетели от плеч, будто погасли светлые дни, и опустилась вечная ночь? И ты сидишь один на темной обочине дороги, и полна падающих звезд цыганская твоя душа. И ни одна не исполняет желание…

…Проходи, путник. Здесь не помогут слова.

Большое видно издалека. Я понял теперь, что служил не Системе и не Министру. Всё это – пыль, за которой явится ветер. Я ПОМОГАЛ ЛЮДЯМ!

Оказалось, это важнее, чем собственная судьба. Оказалось, единственное, на что стоить потратить жизнь – это служение Правде. Это путь Справедливости и Возмездия, на котором и до тебя столько пропало без вести, столько лишилось голов. И дело десятое, сколько крови отдал ты на этом пути – каплю или полное море. Главное, что ты не боялся, что стоял, когда можно было лежать, и шел в драку, когда можно было бежать… Главное, что не жил для себя!.. Так было в Грозном! В Барнауле, в Омске, Махачкале. Так было, когда ты воевал, когда трудился и не стрелял. Носил бушлат воина или робу рабочего… Ты умел постоять за других! И когда просили рубаху, отдавал свою жизнь.

Так было. И должно быть всегда!

Человек, ты живешь в последние времена перед концом мира! И Справедливость, покидая его, оставила лишь на тебе последние свои следы. Теперь только тебе доверено жить для других. Потому что среди многих, кто слаб, ты единственный выбрал путь сильных. Путь служения Правде. И его нельзя поменять, как мертвецам не меняют гробы.

Помни об этом. И не жалей, если придется упасть. Да не на колени, а без головы.

–

МУСУЛЬМАНИН

2008 год.

У каждого наступает день, когда он понимает, что нужно без жалости поменять свою жизнь. Поменять на лучшую, на иную, и ничего не оставить от прежней. Кто-то женится или разводится, находит работу, бросает учиться и пить. Но проходит время, уходит жена или родятся дети, становишься ты богачом или нищим, и вдруг понимаешь, что как бы не трогал судьбу, так и остался топтаться на месте. Не изменил ничего и не поставил точку на прошлом.

Но то, что мы ищем, всегда находится рядом. Не надо хвататься за посох, чтобы его отыскать.

Это вечное. Это путь к Богу.

…Рустам! Каким тяжелым, каким долгим был для нас путь к истинной вере! Сколько мы исходили краев, да сколько в них развалили дворцов. Давило как нас непритворной бедой, топило как нас непролазной водой. И хлестала из каждой отдушины кровь, и ей полны были люки и сапоги. И слезы текли, как дожди, и дожди состояли из слез… Помнишь ли, друг, эти дни? У нас было много патронов, мы были хозяевами танков и батарей. Летели, куда мы хотели, снаряды и с нами считались владыки и города. Мы скоро решали, кому дальше жить, а сами жили скромней, чем церковный приход.

Я спрашиваю себя: почему мы не верили раньше? Неужели, чтобы добраться до Бога, нужно было увидеть ад на земле? Нужно было выбраться из топки чеченской войны. А сколько людей не вышли оттуда живыми?! Сколько из них обратилось в холодные головешки!

Прежде чем войти в божий храм, в этот тихий дом смирения и молитвы, нам пришлось отравить себя ядом вражды. Пришлось ненавидеть людей, давиться их кровью, ходить по костям. Первые храмы, что мы увидели в жизни, были, павшие в прах мечети Дагестана, разнесенные до фундамента минареты Чечни. В тех полуденных странах нам много пришлось побаловаться с огнем, много взрастить пожаров, учинить самосудов, поставить руин. Пришлось начать с худого, чтобы окончить добром.

Я не знал о Боге, пока не закончилась эта война. Он был лишь в сказках, в приметах и суевериях. Он существовал для нищих, для стариков, горемык. Я видел иконы – кривые лубки с нелепым блаженным. Я слышал молитвы – унылые вирши с дурным поэтическим вкусом. И я смеялся над этим Богом. Он был мне не нужен, как калека в строю. Ведь без него ходил я в походы, ведь он не таскал за мной вещмешок. И шли год за годом, зарастали полынью села и города, горела под ногами земля, и никого не было рядом со мной. Ни святых, ни угодников, ни ангелов, ни архангелов. Я сам выбирал, куда ставить ногу: в болото или на грунт. И всё не мог оставить Кавказа! И всё еще оставался в живых. И давно не считался со смертью. Так для чего трепетать перед Богом? Чем он всесилен, когда одно, что можно отнять – всего моя жизнь? А мне и не дорого всё, что моё! Пускай отбирает прямо сейчас.

Но вот миновала война. Миновала война, и я сам пришел с покаянием к Богу. Потому что потерял себя самого. Потому что так и не пригодилась никому моя жизнь. Ни своим генералам, ни вражеским рядовым. И не у кого было спросить: "Почему я остался жив? Что же такого я натворил, что при раздаче наград мне не досталось свинца?" И только Бог мог ответить мне правду. И когда я открыл Ему сердце, когда впервые вошел в Его храм, то услышал в себе тихий спокойный голос: "Жди".

И я понял всё. Понял, что весь кровавый пусть своей жизни, всё то время, потраченное на ненависть к ближнему, стало дорогой к истиной Вере. Что для того, чтобы поверить в добро, мне нужно было долго обниматься со злом. Нужно было сломать себя прежнего – гордого и слепого. Я понял, что сказанное Им "Жди" станет обязательным слагаемым счастья. Того самого счастья, что я искал много лет, когда не творил креста и молитв.

Теперь я знаю: Бог не оставит меня.

…Рустам, мы отдельно друг от друга узнали, что началась война. В тот день, когда были нужны добровольцы, тебя не оказалось на месте, а мне не хватило терпения ждать. И, честно, я совсем забыл про тебя. Но вот ты пришел в батальон, застал всех при сборах, и ни к кому не пошел за советом. Ты даже не отыскал меня, чтобы всё расспросить и решить. А, увидев в списке мою фамилию, поставил рядом свою. Потому что не мог остаться в казарме, отправив друга в беду. Потому что полез бы за ним в Сталинград и под Курск.

А, помнишь, как ты приехал ко мне на заставу? Прикатил с теплых своих равнин в мои холодные горы. В одном х/б, давно забывший, что такое зима. И походил по снегу, и снова забрался в бушлат. Ты бросил свой экипаж, а я оставил заставу, и мы долго сидели на самом краю ущелья, долго размышляли о прошлом и строили планы на будущее. Твое будущее было счастливее моего, в нем было столько надежды и радости. Ты так хотел жить и вернуться с войны. Тебя ждала девушка, и много писем имел твой карман. Пускай вы после расстались, разъехались, и на твоей свадьбе совсем не её хотели украсть. Всё это было потом, а может, и не было никогда. Но там, много лет назад, на самом краю ущелья, мы были втроем: я, ты и Светлана… Светлана… От слова Светлая, от слова Свет… Втроем, потому что у меня уже не было никого. И этим мы могли поделиться только друг с другом. И никто из чужих никогда не слышал про наши тайны… А еще, кроме надежд на будущее, мы прозой тогда говорили о настоящем. О том, что не видно края войне, что оба устали, что пора собираться домой. Это был май, а может июнь. Я просто не помню за давностью лет… Кончилось наше свидание и ты вернулся в разведку, а я продолжил сторожить облака. И мы встретились лишь в конце лета, лишь у вагона, что нес нас домой.

Прошло только несколько дней, и я засобирался назад. Туда, где остались без сторожа облака, где некого было отправить в разведку. Я позвонил на твой номер и вновь услышал твой голос. Он был таким же, как прежде. И мы еще сами не изменились тогда. Помнишь, тот разговор? Когда, забыв о себе, и ни о чем не спрашивая меня, ты решил всё один: "Я с тобой!" И был готов к сбору в этот же миг.