Текст книги "Пески Марса. [Перевод (полный) Н.И. Яньков]"

Автор книги: Артур Чарльз Кларк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Глава 6.

Для Мартина Гибсона путешествие проходило достаточно гладко и приятно. Как всегда, он сумел устроиться с максимальным комфортом, не только в материальном плане, но и в отношениях с окружающими. Он немало написал и хорошего и среднего,  но знал, что только на Марсе развернется в полную силу.

Полет подходил к концу, и у Гибсона возникло неизбежное чувство разочарования и ослабления интереса к жизи на борту, думалось что все волнения путешествия закончились и ничего больше не случится, до тех пор, пока они не выйдут на орбиту Марса. Тянулась череда серых будней. Светлым пятном на их фоне стало (и запомнилось Гибсону) утро, когда он окончательно потерял Землю. День за днем она приближалась к огромным жемчужным крыльям короны Солнца, словно собираясь сжечь все миллионы грешников в этом погребальном костре. Однажды вечером она все еще была видна в телескоп – крошечная искорка, храбро сверкающая на фоне того великолепия, которое вскоре должно было ее поглотить. Гибсон думал, что утром она все еще будет видна, но ночью какой-то колоссальный взрыв отбросил корону на полмиллиона километров дальше в космос, и Земля затерялась в этой раскаленной завесе.

Пройдет еще неделя, прежде чем она снова появится, и за это время мир Гибсона изменится больше, чем он мог себе представить.

Если бы кто-нибудь спросил Джимми Спенсера, что он думает о Гибсоне, этот молодой человек дал бы совершенно разные ответы на разных этапах путешествия. Поначалу он испытывал благоговейный трепет перед знаменитым писателем, который теперь был его товарищем по кораблю, но эта стадия очень быстро прошла. Поскольку, надо отдать должное Гибсону, он был совершенно свободен от снобизма и никогда не злоупотреблял своим привилегированным положением на борту «Ареса», и для Джимми он был более доступен для общения, чем остальные обитатели лайнера – ведь все они были в какой-то степени его начальством.

Когда Гибсон начал всерьез интересоваться астронавтикой, Джимми пришлось довольно часто оказывать ему помощь. Но эти встречи никак не могли дать ему окончательный ответ на вопрос – какой же все-таки Гибсон человек? Гибсон был разным. То он был внимательным, чутким, легким в общении и вообще хорошим собеседником. Однако бывало, когда он был настолько раздражительным, сварливым и угрюмым, что его легко можно было счесть тем человеком на «Аресе», которого больше всего следовало избегать.

Что думает о нем Гибсон, Джимми так и не мог понять. Иногда у него возникало неприятное ощущение, что автор рассматривает его исключительно как прототип литературного героя своей будущей книги, которая когда-нибудь будет написана, а может и не будет. У большинства людей, которые знали Гибсона, было такое же чувство, и большинство из них были правы. Но он не лез бесцеремонно  к Джимми в душу , так что никаких реальных оснований для этих подозрений не было.

Что еще было не понятно в Гибсоне, так это его технические познания. Когда Джимми только начинал свои «вечерние уроки», как все их называли, он полагал, что Гибсон просто стремится избежать вопиющих ошибок в материале, передаваемом на Землю, и не слишком интересуется астронавтикой как таковой. Вскоре однако стало ясно, что это далеко не так. Гибсон отчаянно старался овладеть трудными для изучения отраслями науки и требовал объяснения математических выкладок, что порой оказывалось Джимми не под силу. Старик, должно быть, когда-то обладал изрядной долей технических знаний, фрагменты которых еще сохранились у него в голове. Откуда у него эти знания он никогда не упоминал, и не давал никаких объяснений своим попыткам, овладеть научными идеями, слишком продвинутыми для него.

Следовали неоднократные неудачи.  Огорчение Гибсона после этих неудач было настолько сильным, что Джимми очень жалел его – за исключением тех случаев, когда его ученик раздражался и проявлял склонность обвинить своего учителя в неспособности  толково объяснять. Происходил обмен короткими невежливыми репликами, Джимми собирал свои книги, и уроки не возобновлялись, пока Гибсон не извинялся.

Иногда же Гибсон принимал эти неудачи с юмористической покорностью и просто менял тему разговора. Он рассказывал о своих приключениях в странных литературных джунглях, в которых жил, – мире странных и часто плотоядных зверей, чье поведение Джимми находил весьма увлекательным. Гибсон был хорошим рассказчиком, со вкусом излагал скандалы и подрывал репутации. Он делал это абсолютно без зла, некоторые истории, которые он рассказывал Джимми о выдающихся личностях, шокировали этого несколько стеснительного, скромного юношу. Любопытным фактом было то, что люди, которых Гибсон так охотно препарировал, часто оказывались ему самыми близкими друзьями. Это было нечто такое, что Джимми очень трудно было понять.

И все же, несмотря на все эти знания о Гибсоне, Джимми довольно охотно заговорил, когда пришло время.

Один из их уроков разбился о риф дифференциальных уравнений, и им ничего не оставалось, как покинуть это суденышко. Гибсон был в одном из своих приятных расположений духа, он со вздохом закрыл книги, повернулся к Джимми и небрежно заметил:

– Ты никогда ничего не рассказывал мне о себе, Джимми. Кстати, из какой ты части Англии?

– Кембридж – по крайней мере, там я родился.

– Когда-то, двадцать лет назад, я знал Кембридж довольно хорошо. Сейчас ты там живешь?

– Нет, когда  мне было около шести мои переехали в Лидс. С тех пор там.

– А что заставило тебя заняться астронавтикой?

– Это довольно нетрудно объяснить. Я всегда интересовался наукой, а когда я рос появились космические полеты. Так что это вполне естественно. Если бы я родился на пятьдесят лет раньше, то, наверное, занялся бы воздухоплаванием.

– Значит, ты интересуешься космическими полетами исключительно как технической проблемой, а не как чем-то, что может революционизировать человеческую мысль, открыть новые планеты и все такое прочее?

Джимми ухмыльнулся:

– Конечно, все это тоже интересно, но мне больше по душе техническая сторона. Даже если бы на планетах ничего не было, я все равно хотел бы знать, как добраться до них.

Гибсон с притворным огорчением покачал головой:

– Ты вырастешь в одного из тех ученых с холодной кровью, которым ни что в жизни не интересно, кроме их узкой области знания. Еще один хороший человек потерян для общества!

– Я рад, что вы обо мне беспокоитесь, – сказал Джимми с воодушевлением. – А вы почему так интересуетесь наукой?

Гибсон рассмеялся, но в его голосе послышались нотки раздражения, когда он ответил:

– Я интересуюсь наукой только как средством, а не как самоцелью.

Что, Джимми был уверен, совершенно не соответствовало действительности, но что-то подсказывало ему, что дальше об этом расспрашивать не стоит, а прежде чем он успел продолжить, Гибсон снова принялся расспрашивать его.

Все это было сделано в таком дружеском духе и с таким неподдельным интересом, что Джимми не мог не чувствовать себя польщенным, не мог не говорить свободно и непринужденно. Ему уже было безразлично, что  возможно  Гибсон наблюдает за ним, как биолог за одним из своих лабораторных животных, но, конечно, он предпочел бы чтобы мотивы Гибсона были более по-человечески душевными.

Он заговорил о своем детстве и юности, и вскоре Гибсон понял, почему в повседневности, временами, на лицо Джимми набегали тучи, скрывая его обычно веселый нрав.

Это была старая история – одна из самых старых. Мать Джимми умерла, когда он был еще совсем маленьким, и отец оставил его на попечение замужней сестры. Тетка была добра к нему, но он никогда не чувствовал себя среди своих кузенов как дома, всегда был чужаком. Да и отца практически не знал, тот редко бывал в Англии и умер, когда Джимми было около десяти лет.

Как только барьеры пали, Джимми уже не сдерживался, словно был рад облегчить свою душу. Иногда Гибсон задавал вопросы, чтобы подтолкнуть его, но это происходило все реже и реже.

– Я не думаю, что мои родители были сильно влюблены, – говорил Джимми. – Тетя Эллен называла их брак большой ошибкой. У матери был парень, но там что-то не сложилось, и она опрометчиво пошла за отца. О, понимаю, нехорошо так говорить, но дело давнишнее, и теперь для меня это ничего не значит.

– Я понимаю, – тихо сказал Гибсон, и Джимми показалось, что он действительно понимает. – Расскажи мне еще о своей матери.

– Ее отец – то есть мой дед – был одним из профессоров в университете. Я думаю, что мама всю свою жизнь провела в Кембридже. Когда выросла, то поступила в колледж – она изучала историю. О, все это не может вас интересовать!

– Нет, мне действительно интересно, – серьезно сказал Гибсон. – Продолжай.

И Джимми заговорил. Картина, которую он нарисовал Гибсону, была удивительно четкой и подробной, видимо, тетя Эллен, была очень разговорчивой, а Джимми – очень внимательным маленьким мальчиком с хорошей памятью:

Это был один из тех бесчисленных студенческих романов, которые ненадолго расцветают и увядают в течение  немногих лет учебы.  Во время выпускного семестра мать Джимми – он до сих пор не назвал Гибсону ее имени – влюбилась в молодого студента-инженера, которому до завершения обучения в колледже было еще далеко. Роман был бурным, и брак был бы идеальным, несмотря на то, что девочка была на несколько лет старше мальчика. Дело уже дошло до помолвки, когда – Джимми не совсем понял, что тогда случилось, но в результате произошедшего молодой человек серьезно заболел, был нервный срыв, и он так и не вернулся в Кембридж.

 – Моя мать не очень переживала, – продолжил Джимми с серьезным видом мудреца. – Был другой студент  очень в нее влюбленный, и она вышла за него. Иногда мне даже становится жаль отца, потому что он знал все о сопернике. Я почти отца не видел, потому что ... мистер Гибсон, что с вами, вы плохо себя чувствуете?

Гибсон выдавил из себя улыбку:

– Ничего особенного, просто голова закружилась, бывает время от времени, – пройдет через минуту.

Как бы он хотел, чтобы эти слова были правдой.  До этого момента он жил, управляя судьбой, полагал,что способен защищаться от всех потрясений времени и случайностей. И вот чувство комфорта, довольства собой пропало, двадцать лет, которые остались позади, исчезли, как сон, и он оказался лицом к лицу с призраками его собственного забытого прошлого.

– С Мартином что-то не так, – сказал Брэдли, размашисто расписываясь в журнале сигналов. – Не может быть, чтобы он получил плохие новости с Земли – я все их читал. Как ты думаешь, он скучает по дому?

– Может дело в другом, творческий кризис, не о чем писать. Ну ничего скоро доберемся до Марса.  – ответил Норден. – А ты что – психолог-любитель, любишь заниматься психоанализом?

– Ну, а кто этого не любит?

– Я не люблю, – назидательно начал Норден. – Совать нос в чужие дела – по мне это … – Предвкушающий блеск в глазах Брэдли предупредил его как раз вовремя, и, к явному разочарованию собеседника, он осекся на полуслове.

Мартин Гибсон, вооруженный блокнотом и выглядевший как молодой репортер на своей первой пресс-конференции, вплыл в рубку.

– Ну, Оуэн, что ты хотел мне показать? – нетерпеливо спросил он.

Брэдли дотянулся до пульта:

– На самом деле это не очень впечатляет, – но означает, что мы миновали еще одну веху, и это всегда дает моему воображению небольшой пинок. Послушай. – Он нажал кнопку приемника и медленно повернул регулятор громкости.

Комната наполнилась шипением и треском радиопомех, подобных звуку тысячи сковородок в момент неминуемого возгорания на них масла. Этот звук Гибсон достаточно часто слышал в рубке связи, и, несмотря на его неизменную монотонность, он всегда вызывал у него чувство удивления. Он знал, что прислушивается к голосам звезд и туманностей, к излучениям, которые отправились в свое путешествие еще до рождения Человека. И далеко в глубине этого потрескивающего, шепчущего хаоса могут быть, должны быть, – звуки инопланетных цивилизаций, говорящих друг с другом в глубинах космоса. Но, увы, их голоса терялись безвозвратно в хаосе космических помех, созданных природой. – Однако это не должно было быть тем, ради чего Брэдли позвал его сюда.

Очень деликатно офицер связи произвел некоторые верньерные настройки, слегка нахмурившись при этом:

– Минуту назад он был у меня на носу ... надеюсь, он еще не сошел ... а, вот он!

Поначалу Гибсон не заметил никаких изменений в шквале шума. Затем он заметил, что Брэдли молча отбивает ритм рукой – довольно быстро, примерно два удара в секунду. Гибсон вскоре уловил слабый волнообразный свист, пробивающийся сквозь космическую бурю.

– Что это? – спросил он, уже наполовину угадав ответ.

– Это радиомаяк на Деймосе. На Фобосе тоже есть один, но он не такой мощный, и мы пока его не слышим. Когда приблизимся к Марсу, мы по ним сможем определять свое положение с точностью до нескольких сотен километров. И хотя нам нужно для этого подойти поближе, – еще раз в десять раз сократить расстояние, – но, все равно, это приятно слышать.

Да, подумал Гибсон, это приятно слышать. Конечно, радиолокация не играла существенной роли, когда можно было все время видеть пункт назначения, но она упрощала навигационные проблемы. Прислушиваясь с полузакрытыми глазами к этой слабой пульсации, иногда почти заглушаемой космическим шквалом, он понимал, что должны были чувствовать древние мореплаватели, когда видели вдали огни родной гавани.

– Думаю, достаточно, – Брэдли выключил приемник. – В любом случае, это может быть темой для сообщения – в последнее время с этим были проблемы, не так ли?

Говоря это, он внимательно наблюдал за Гибсоном, но автор так и не ответил. Он просто записал несколько слов в блокнот, рассеянно и непривычно вежливо поблагодарил Брэдли и удалился.

– Ты совершенно прав, – сказал Норден. – С Мартином определенно что-то случилось. Думаю мне нужно поговорить с Доком.

– Я бы не стал беспокоиться, – ответил Брэдли. – Что бы это ни было, не думаю, что это то, с чем можно справиться с помощью таблеток. Лучше позволить Мартину разобраться самому.

– Может быть, ты и прав, – неохотно согласился Норден. – Но я надеюсь, что это не займет у него слишком много времени!

Ему потребовалась почти неделя. Первоначальный шок от того, что Джимми Спенсер сын Кэтлин Морган, уже прошел, но вторичные эффекты начали давать о себе знать. Среди них было и чувство обиды на судьбу за то, что с ним случилось подобное. Это такое вопиющее нарушение законов вероятности – такого никогда не случилось бы ни в одном из его романов. Но жизнь была такой нехудожественной, и с этим ничего нельзя было поделать.

Детская обида проходила, сменяясь более глубоким чувством дискомфорта. Все эмоции, которые он считал надежно погребенными под двадцатью годами лихорадочной деятельности, теперь снова поднимались на поверхность, как глубоководные существа, погибшие во время подводного извержения. На Земле он мог бы спастись, снова затерявшись в толпе, но здесь он оказался в ловушке, и бежать ему было некуда.

Бесполезно было притворяться, что на самом деле ничего не произошло, говорить: «я и раньше знал, что у Кэтлин и Джеральда есть сын, так что сейчас изменилось?» – Нет изменилось и очень. – Каждый раз, когда он видел Джимми, он думал о прошлом и, что еще хуже, о будущем, которое могло бы быть. Сейчас самой насущной проблемой было прямо взглянуть в лицо фактам и разобраться в новой ситуации. Гибсон прекрасно понимал, что это можно сделать только одним способом – поговорить с Джимми. Такая возможность вскоре представилась.

Джимми увидел Гибсона, пристально глядящего в космос у одного из окон экваториальной смотровой галереи. На мгновение Джимми показалось, что его не заметили, и он решил не мешать этим раздумьям. Но Гибсон окликнул его:

– У тебя есть свободная минутка?

Так уж вышло, что Джимми был очень занят. Но он знал, что с Гибсоном что-то не так, и понимал, что старик нуждается в его обществе. Поэтому Джимми сел на скамью у иллюминатора, и вскоре узнал столько правды о них обоих, сколько Гибсон счел нужным.

– Я хочу сказать тебе кое-что, Джимми, – начал Гибсон, – это известно не многим. Не перебивай меня и не задавай никаких вопросов – пока я не закончу.

 – Когда я был немного моложе тебя, то хотел стать инженером. В те дни я был довольно способным парнем и мне не составило труда поступить в колледж, сдав обычные экзамены. Так как я не определился чем хочу заниматься, то поступил на пятилетний курс общей инженерной физики. На первом курсе у меня получалось довольно неплохо, что давало чувство превосходства и поощряло к дальнейшим успехам. На втором курсе успехи были не столь блестящи, но все же выделялись из среднего уровня. А на третьем курсе я влюбился. Это было не в первый раз, но было по-настоящему.

Влюбленность, пока ты учишься в колледже, может по разному повлиять на твою судьбу. Если это всего лишь легкий флирт, то об этом вообще говорить не стоит. Но если это действительно серьезно, то есть два варианта. Первый – это может быть стимулом показать себя лучше других парней, выявить в тебе все лучшее.   Второй – ты совершено потеряешь голову от любви, ничто другое для тебя не будет иметь значения и забросишь учебу совершенно – это и случилось со мной. Осенью предстояла переэкзаменовка.

Гибсон погрузился в задумчивое молчание, и Джимми украдкой взглянул на него, тот сидел в темноте в нескольких футах от него. Они находились на ночной стороне корабля, свет в галерее был слабым, так что можно было видеть звезды в их неоспоримом великолепии. Созвездие Льва было прямо перед ними, и там, в самом его сердце, находилась их цель, сверкающая рубиновым цветом. – Марс был самым ярким из всех небесных тел, и его диск уже был виден невооруженным глазом.

Румянец на лице, придавал Гибсону здоровый, даже веселый вид, совершенно не соответствующий его чувствам.

А правда ли, думал Гибсон, что человек никогда ничего не забывает? Теперь ему казалось, что так оно и есть. Он видел, так же ясно, как и двадцать лет назад, сообщение, прикрепленное на доске объявлений факультета: «Декан инженерного факультета желает видеть мистера Гибсона в своем кабинете в 3.00». Ему пришлось ждать, конечно, до 3.15. Перед глазами опять была опрятная комната с аккуратными папками и рядами книг, секретарша декана, сидевшая в углу за своей пишущей машинкой и делавшая вид, что не слушает. Возможно, она не притворялась (пришло ему в голову сейчас), ведь ей часто приходилось присутствовать при таких сценах.

Ему было бы легче, если бы декан был саркастичен, холодно отчужден, или даже кричал.  Гибсон любил и уважал декана, несмотря на все его утонченные манеры и  въедливый педантизм. А теперь он подвел декана, и от этого страдал еще сильнее. В тоне декана было больше горя, чем гнева. Он дал Гибсону еще один шанс. Но так случилось что Гибсон им не воспользовался.

Больше всего его расстраивало тогда то (хотя ему было стыдно в этом признаться), что Кэтлин хорошо сдала экзамены. Когда его результаты были опубликованы, Гибсон избегал ее в течение нескольких дней, а когда они встретились снова, он уже считал ее причиной своей неудачи. (Теперь он видел это ясно, потому что это больше не причиняло боли.) Но любил ли он Кэтлин, если готов был пожертвовать ей  ради собственного самоуважения? Ведь именно к этому все и шло: он пытался переложить вину на нее.

Остальное было неизбежно. Эта ссора во время их последней велосипедной прогулки в деревню, их возвращение разными маршрутами. Письма, которые не были вскрыты – и прежде всего письма, которые не были написаны. Неудачная попытка встретиться, для того, чтобы попрощаться, в последний день его пребывания в Кембридже. Записка не дошла до Кэтлин вовремя, и хотя он ждал до последней минуты, она так и не пришла. Переполненный поезд, битком набитый ликующими студентами, шумно отъехал от станции, оставив позади Кембридж и Кэтлин. Он никогда больше их не видел.

Не было никакой необходимости рассказывать Джимми о последовавших за этим мрачных летних месяцах. Он никогда не поймет, что означают эти слова: «у меня был нервный срыв, и мне посоветовали не возвращаться в колледж.».

Доктор Эванс очень хорошо его подлатал, и он всегда будет благодарен ему за это. Именно Эванс убедил его заняться писательством во время выздоровления, и результаты удивили их обоих. Многие ли знают, что его первый роман был посвящен психоаналитику?  (Много позднее он узнал, что Рахманинов сделал то же самое с «Концертом до минор»)[22]22
  С. Рахманинов. Концерт для фортепиано с оркестром №2 написан в 1900 году. Это произведение Рахманинов посвятил врачу-гипнотизеру Николаю Далю, у которого проходил лечение, преодолевая душевный кризис.


[Закрыть].

 Эванс дал ему новую личность и призвание, с помощью которых он смог вернуть уверенность в себе. Но вот утраченное будущее…

Всю свою жизнь Гибсон будет завидовать людям, которые закончили то, что он только начал – людям, которые могут поставить после своего имени обозначение научной степени и квалификации, чего у него никогда не будет. Людям работающим в областях, где он может быть только зрителем.

Но беда лежала еще глубже. Спасая свою гордость, перекладывая вину на Кэтлин, он испортил свою собственную жизнь. – Кэтлин, а через нее и все женщины, отождествлялись с неудачей и позором. Если не считать нескольких привязанностей, которые оба партнера не воспринимали всерьез, Гибсон никогда больше не влюблялся и теперь понимал, что никогда не влюбится. Знание причины своей болезни ни в малейшей степени не помогло ему найти лекарство.

Ни о чем из этого, конечно, не нужно говорить Джимми. Было достаточно, изложить голые факты и предоставить Джимми самому догадываться об остальном. Возможно, когда-нибудь он расскажет ему больше, но это посмотрим.

Когда Гибсон закончил, он с удивлением обнаружил, что очень нервничает, ожидая реакции Джимми. Он почувствовал, что задается вопросом, прочитал ли мальчик между строк и правильно ли распределил вину. Будет ли он сочувствовать, сердиться или будет просто смущен. Внезапно стало чрезвычайно важно завоевать уважение и дружбу Джимми, важнее всего того, что случилось с Гибсоном за очень долгое время. Только так он мог успокоить свою совесть и успокоить эти обвиняющие голоса из прошлого.

Он не мог видеть лица Джимми, потому что тот был в тени, и ему показалось, что прошла целая вечность, прежде чем молчание  нарушилось.

– Зачем ты мне все это рассказал? – тихо спросил Джимми. Голос был совершенно нейтральным – ни сочувствия, ни упрека. Гибсон помедлил, прежде чем ответить, – вот я для него уже «ты». Пауза была вполне естественной, потому что даже самому себе он вряд ли смог бы объяснить все свои мотивы.

– Я просто должен был тебе сказать, – серьезно сказал он. – Я бы не успокоился пока не сделал этого. И кроме того, я подумал, что могу как-то тебе помочь в дальнейшем.

И снова это нервирующее молчание. Затем Джимми медленно поднялся на ноги.

– Я должен все это обдумать, – тон был почти бесстрастный. – Пока я не знаю, как к этому относиться.

А потом Джимми исчез.

Гибсон остался в состоянии крайней неуверенности и замешательства – не выставил ли он себя дураком? Самообладание Джимми, его непонятная реакция вывели Гибсона из равновесия и оставили совершенно растерянным. Только в одном была уверенность: рассказав историю, он облегчил себе душу.

Но было много такого, чего он не сказал Джимми, да и сам он тоже многого не знал.